Не заводить детей и собак

Расшифровка донесений, которую Лионель почти полностью передал Валентину, и нравилась ему, и раздражала. Было интересно создавать осмысленный текст из непонятных значков, но трактаты, по которым шифровки составлялись, были неимоверно скучны. Лионель посмеивался и рассказывал, что покойный кардинал всему предпочитал Эсператию; Валентин слушал вполуха и склонялся над очередным свитком. Самыми сложными и длинными бывали дриксенские. Извечная соседка и соперница Талига жила тихо — пока что, но Савиньяка весьма тревожило, что сеть талигойских прознатчиков все еще оставалась сплошь дырявой после минувших войн. Сегодняшний свиток повествовал о делах гильдии оружейников. Валентин невольно вспомнил господина Кальдмеера, а по ассоциации с ним - фок Фельсенбурга. Помнится, в Ноймаре тот неплохо ладил с виконтом Сэ. Вот кого стоило бы послать в Дриксен не помощником посла, так хоть младшим секретарем: дружба-вражда, завязавшаяся в таких условиях, должна кое-чего стоить. Почему Савиньяк не подумал об этом прежде? Валентин глянул на Лионеля: возможно, считает брата слишком неопытным для подобного, как он сам — Клауса? Ментор недавно писал, что начинает готовить графа Васспарда к Лаик, а ему все кажется, что тот еще не вышел из детской... Валентин невольно улыбнулся и встретился глазами с Лионелем. — Пора сделать перерыв, согласны? — Савиньяк дернул шнур звонка и приказал явившемуся лакею подать шадди ровно через четверть часа. Если Лионель бросал все и объявлял отдых, значит, канссильер зашел мыслью в тупик. Иногда передышка заключалась только в чашке шадди, чаще — в шадди и быстром утолении страсти. Как он успел убедиться, это и впрямь помогало избавиться от накопившейся усталости. Савиньяк опустил белую штору; Валентин встал рядом очень близко, как позволял себе только в такие минуты, почти вплотную к плечу, глядя на светлые волосы, перевязанные бархатной черной лентой. Лионель обернулся, одной рукой притянул его к себе, а другой провел вдоль тела, до бедер, до края колета; скользнул ладонью под рубашку, к телу. Такая ласка — невидимая, под застегнутыми пуговицами, под плотной тканью — всегда казалась Валентину особенно возбуждающей. Он шевельнулся, и ладонь тут же нырнула вниз, за пояс. Валентин посмотрел за плечо Лионеля, на стрелки: четверть времени до шадди уже прошла. Он подался навстречу ласкающей руке, одновременно на ощупь развязывая шнурок пояса. — Как вы еще молоды, — тихо сказал Лионель. — Что? — Ничего, — Савиньяк сдвинул к краю стола бумаги вместе с пером, и Валентин в который раз порадовался, что оттенок лилового колета почти совпадал с цветом чернил. Опустившись спиной на стол, он закинул ноги в одних чулках на плечи Савиньяка — по обнаженным ягодицам скользнул холодок и тут же сменился теплом другого тела, Лионель придвинулся, Валентин, торопясь, толкнулся навстречу. До шадди осталось не более минуты, но к стуку в дверь оба были одеты, а бумаги вернулись на прежнее место. Валентин, позволив себе прислониться к спинке кресла, сделал первый глоток и даже глаза закрыл от удовольствия. У него дома багряноземельские орехи варили лучше, но здесь и сейчас это был прекрасный шадди. Время остановилось, блаженная истома окутала тело и душу. — Знаете, Валентин, сейчас у вас куда более довольный вид, чем пять минут назад, — саркастично заметил Лионель. — У вас тоже, — Валентин лениво посмотрел на него из-под ресниц. — И манжеты смялись, — продолжал Савиньяк. Валентин взмахнул кистью, расправляя кружево. — Думаю, мои манжеты удивят посетителей меньше, чем ваш рукав. Лионель поднял левую руку. От кисти к локтю на светлой ткани довольно отчетливо отпечаталась какая-то резолюция. Пару секунд Лионель рассматривал буквы, потом повернулся к зеркалу. Валентин успел прочитать на рукаве отражения: "Отказать". — А это идея, — с нехорошей улыбкой пообещал Савиньяк зеркалу.