Не заводить детей и собак

— Вы, кажется, неплохо знаете дриксенский? — спросил как-то Лионель. — Вполне, — ответил Валентин и только после понял, что и вопрос, и ответ прозвучали на чужом языке. Лионель одобрительно кивнул: — Я в вас не сомневался. Скажите, вам не надоела расшифровка? Не желаете взглянуть на Эйнркхт своими глазами? — Вы собираетесь вернуться в армию? — нарочито серьезно уточнил Валентин. Савиньяк вздернул бровь, оценив шутку. — Увы, вместо славного марша на Дриксен у нас будет скучная дипломатическая поездка. Впрочем, вам, возможно, понравится. Лионель прошелся по кабинету от окон с белыми шторами до больших часов, где Победитель Дракона копьем указывал на полдень. Валентин молча ждал пояснений, глядя на мерное покачивание маятника. — В Дриксен наконец определились с престолонаследием. На трон сядет Иоганн Штарквинд. Он кивнул. Судя по донесениям, Ольгерду Зильбершванфлоссе суждена была разве что монастырская участь, а Гудрун и Фридрих считались погибшими уже несколько лет. — Герцог Ноймаринен приглашен на коронацию, но состояние здоровья не позволяет ему совершить такую поездку. От Талига еду я — и вы. — И все? Лионель резко обернулся и пытливо посмотрел на него: — Почему вы об этом спросили? — Просто так. — Гм. Вы правы, в Эйнрехте желали бы видеть принцессу Октавию — как-никак, внучку любимой сестры Элизы Штарквинд. Более того, есть намек на возможную помолвку принцессы с Ларсом Штарквиндом или Рупертом Фельсенбургом. Но... — Савиньяк задумался и не договорил. "Но регенту Октавия приходится родной племянницей, и герцог будет упираться до последнего, прежде чем отдаст ее варитам", — подумал Валентин. Мысль мелькнула и спряталась, когда Лионель встряхнулся. — Впрочем, не суть. Важно то, что у вас два дня, чтобы закончить и передать дела, и еще день на сборы. Разумеется, с нами едет целый обоз секретарей, бумаг и прочего, но я их ждать не намерен. Успеете? — Хоть завтра, — спокойно ответил Валентин. — Ну-ну, — Лионель усмехнулся. — Тогда за работу. Пишите: "Милостью Создателя мы, Карл Оллар..." Лионель и впрямь отправился налегке — как и он сам. Дипломатический обоз, должно быть, еще только выехал из Олларии, когда они достигли Придды. — Куда мы спешим? — спросил однажды Валентин. — Туда, где нас не ждут, — Лионель смотрел в окно кареты. Он был наслышан о знаменитой скачке герцога Алва в Фельп, но Ворон мчался а войну, а куда несется Савиньяк? — Но зачем? — Валентин был уверен, что получит такой же краткий и многозначительный ответ, но Лионель неожиданно рассмеялся. — Поверите ли, что я просто до зеленых ызаргов устал от Олларии? — Нет, — усомнился Валентин. — И напрасно. Поймете, может быть, потом... когда-нибудь, — Савиньяк снова уставился в окно, не желая продолжать разговор, а Валентин задумался, время от времени поглядывая на спутника. В самом деле, с тех пор, как они выехали из столицы, Лионель неуловимо изменился, став... веселее? Азартнее? Нет, все это было не то. Он стал меньше говорить, но чаще улыбаться и даже смеяться, а однажды втянул Валентина в скачку на спор. Проигравший должен был до вечера изъясняться исключительно дидериховской стопой. Не то чтобы было очень сложно подбирать рифмы на ходу, но теперь Валентин следил за Лионелем с большим и большим интересом. По мере приближения к границе ему то и дело вспоминалась до оскомины надоевшая байка про маршала Леворукого — должно быть, из-за той искры, что все чаще вспыхивала в глазах спутника. Акона-Пирольнест-Доннервальд... Теперь Валентин все чаще молча смотрел в окно, а во время остановок уходил в сторону от дороги, трогая цветущий кипрей и чертополох. Он и не ожидал, что скудные марагонские пейзажи вызовут у него такое волнение. — Скоро будем в Дриксен, — где-то под Хербсте заметил Савиньяк. — Да, — согласился он и вновь погрузился в воспоминания. Валентин знал, что Печальный Язык лежит в стороне от дороги и слегка жалел об этом. Может быть, на обратном пути выдастся случай?.. Между Хербсте и Штарбахом места были топкие даже летом — это Валентин помнил отлично. Пару раз переправах через болотца приходилось идти следом за каретой, глядя, как колеса тяжело перекатываются через бревна гати, между которыми блестела вода. Савиньяк взирал на все это крайне неодобрительно. — На обратном пути я лично навещу губернатора Южной Марагоны. — Ни одна гать не выдержит здесь более трех-четырех лет, — возразил Валентин. — Эту, должно быть, наводили сразу после войны. — Или во время ее. В Придде встречаются такие же болотистые места, но я не припомню в ней таких дорог. — Заслуга моего деда и прадеда, — Валентин не поддался чувству гордости. — При них были прорыты каналы, подарившие Придде немалую часть нынешних полей. — В таком случае жаль, что никто из них не губернаторствовал в Марагоне. Гать наконец закончилась, карета выкатилась на сухое. Валентин в красках представил визит Савиньяка к главе здешних мест — дай Создатель памяти, имя напрочь вылетело из головы, а Лионель наверняка помнит. Надо будет уточнить при случае. В очередной раз он удивился тому, что Савиньяк, даже став канссильером, сохранил привычку вмешиваться во все, что его не устраивало. Когда-то так умел, кажется, герцог Алва, но Ворон — это был Ворон. Валентин не сомневался, что губернатор даже не спросит королевский указ, а поспешно исполнит все, поминая графа Савиньяка попеременно с Леворуким. "А если и спросит, — усмехнулся он мысленно, и спутник с любопытством глянул на него, — малая печать с собой, и наверняка Лионель сумеет на свой страх и риск поставить подпись за регента". — Похоже, мы застряли, — подтвердил очевидное Лионель. Подвело не очередное болотце — рессора, потрепанная дорогой, треснула и переломилась. Будь дальше обычная дорога, можно было бы кое-как связать ее и добраться до деревни, где наверняка есть кузница, но впереди квакали лягушки, и Валентин уже успел проверить, что ничего хорошего их там не ждет. — Деревня в паре хорн, — припомнил Валентин. — По крайней мере, была там до Бруно. — Будем надеяться, что есть и теперь, — Лионель недовольно посмотрел на небо. — Темнеет. Итак, у нас непростой выбор: тащиться на ночь глядя неведомо куда или послать вперед кучера, чтобы он привел людей — вытащить эту колымагу. — Я предпочел бы остаться, — места, несмотря на гиблость, слыли спокойными, крупного зверя здесь почти не водилось, да и звери по летнему времени должны быть сытыми. Следовательно, им не угрожало ничего страшнее ночного дождя, а потолок у кареты, в отличие от рессоры, был крепким. — Согласен. Пока Савиньяк давал наставления кучеру, Валентин вдохнул такой знакомый запах мха, сырости, коры и земли, поежился и сразу подумал о костре. Обычно хворост собирали люди Баваара, но Придд еще в Печальном Языке не гнушался помочь развести огонь.Он с сожалением глянул на манжеты, как можно глубже заправил их под узкие рукава и отправился вдоль опушки. Вскоре его нагнал Лионель, несший в руках относительно сухие крупные ветки. Вдвоем они натаскали горку бурелома. — Надо было не сразу отпускать кучера, — Савиньяк медленно разогнулся. — На ночь, пожалуй, хватит. Принесите-ка еще веток потоньше. — Шалашиком, — непроизвольно подсказал Валентин, когда начали разводить костер. Лионель поднял на него смеющиеся глаза: — Валентин, думаете, здесь только вы служили с фульгатами? Небольшой огонек пополз по веточкам. — У вас есть что-нибудь, кроме того каравая? — Кажется, оставалось кэналлийское. Не "Змеиная кровь", конечно. — Неплохо. У меня тоже есть южная лоза. Валентин щурился, держа ломоть хлеба на прутике над костром: дым отгонял комаров, но глаза ел нещадно. — Представляю, на кого мы будем похожи к утру, — Лионель попробовал свой кусок и вернул его обратно к углям. Ужин был более чем скуден, но после вина Валентин почувствовал себя вполне довольным жизнью и подумал, что во время войны бывало и хуже. Он слышал, как Лионель уходит с поляны, возвращается, бродит рядом, тихо поминая Чужого, хлопает дверцей кареты — под закрытыми глазами как наяву вставали невозмутимый Райнштайнер, спорящий с Ариго, хлопочущий над пушками Рёдер и даже серая Бабочка Кроунера. Валентин открыл глаза и на мгновение потерял дар речи. Почти стемнело, и в отблесках костра перед ним стоял... Да, Лионель в красно-черном вполне мог сойти за Леворукого. Валентин покосился в сторону и в сумерках разглядел висящие на ветке штаны и мундир, с левой стороны грязные и мокрые насквозь. — Не думал, что надобность в маскараде возникнет уже здесь, — Лионель приложился к горлышку бутылки, опустошив ее на добрую треть, и откромсал новый ломоть хлеба. Придд благоразумно не ответил. — О чем вы думаете? — спросил вдруг Лионель. Валентин собирался отделаться каким-нибудь сторонним замечанием, но обстановка располагала к откровенности. — О моем брате Клаусе. Скоро он отправляется в Лаик. — Вы уже решили, кто будет его эром? — Нет. Спокойнее всего я был бы, если б мог взять его к себе, но это не принято. — Представляю, — Савиньяк смотрел на него через костер, и блики придавали его лицу непривычное выражение участия. — Поверите ли, когда Арно оканчивал Лаик, мне очень хотелось оставить его при себе. Но, как вы совершенно верно заметили, это не принято, иначе терялся бы весь смысл школы оруженосцев. Он вздохнул. Клаус был младше всего на шесть лет, но, глядя на него, Валентин чувствовал себя старше на добрый десяток, а то и больше. Лионеля и Арно разделяли целых пятнадцать лет. С другой стороны, у него самого и Савиньяка разница была почти такой же... Отгоняя довольно путаные мысли, он спросил: — Отчего виконт Сэ не поехал с нами? Насколько я помню по Ноймару, он хорошо ладил с "братом кесаря", я имею ввиду Фельсенбурга. Лицо Лионеля по ту сторону костра мгновенно стало лицом если не статуи, то портрета или фрески. Той самой фрески с Чужим, которую рисуют обычно над выходом из храма. — В отличие от вас? — негромко переспросил Савиньяк. — Нет. Не стоило бы. Лионель переломил толстую еловую ветку и бросил ее в огонь. Взметнулись искры, заслоняя собеседника. Валентин отодвинулся от разгоревшегося костра назад. После долгого молчания Лионель вновь заговорил первым: — Это не здесь вы гуляли по льду? — Нет, не здесь. Вы знаете? — Конечно. А вам не приходилось бывать в дриксенском тылу? — Нет. — А мне всегда хотелось, — вздохнул-усмехнулся Лионель. — Но мои командиры считали, что у меня для этого слишком запоминающаяся внешность. Валентин подумал, что они были правы, и все же странным казалось, что кто-то чего-то не позволял Лионелю Савиньяку. — И вы?... — Пару раз мне удалось доказать, что они ошибаются. — Это особое умение, — продолжил Лионель после паузы. — Оно требует иного комедианства, не такого, которым владеем вы и я. Валентин покосился на почти пустую бутылку Савиньяка. — То есть? — Легко скрывать свои мысли, труднее - свою суть. Посмотрите на себя, Валентин. Он демонстративно оглядел свои колени. — Вы сидите в сыром лесу на бревне, грызете сухарь — и держите спину так, словно находитесь на Совете. Умение уступать дорогу, опускать глаза, забыть, кто ты, — без этого все напрасно. — Зачем вы мне это рассказываете? — Просто так, — Лионель бросил в затухающий огонь еще веточку. — Хворост заканчивается, и вино тоже. Не пора ли в карету? Валентин согласно кивнул, но остался сидеть. По спине тек сырой холодок, но лицо приятно грело и даже пекло. Огоньки перескакивали с уголька на уголек, словно играющие закатные кошки. Он завернулся в плащ и незаметно пододвинулся ближе к Лионелю: в карете, даже с плотно закрытыми дверцами, было отнюдь не жарко. Лионель повернулся, полежал немного, снова повернулся... — Вам не спится? — Ничего. Отдыхайте, Валентин. — А как же "в первый и последний раз"? — не удержался он. На несколько секунд повисло гневное молчание, потом Савиньяк рассмеялся: — Скажите уж, что у вас, как у сказочной принцессы, где-то под пуховиками горошина. Валентин оскорбленно закутался в плащ и в самом деле вскоре уснул и уже не слышал, как Лионель, еле слышно ругаясь, пытается как можно тише растереть ноющую поясницу.