Не заводить детей и собак

Совсем не так Валентин представлял себе эту встречу. Оставшись наконец в одиночестве, он не решился лечь сразу, а постоял у двери, дожидаясь, пока в коридоре затихнут шаги. К счастью, пол был простым дощатым и не глушил их.Оглядел стены и даже заглянул под простенькую шпалеру с охотой, но под ней была лишь побелка. Открыл небольшое окно: слишком узкое, чтоб выскочить в него, если что... Не стал ли он сам из охотника дичью, когда принял приглашение? Впрочем, если бы его хотели убить, сделали бы это пару часов назад. Во сне он не говорит, любопытных ушей можно не бояться, а если за ним следят, то надо, напротив, вести себя спокойно. Над кроватью, как в старых покоях в Васспарде, висела большая эспера вместо иконы. Валентин полушепотом проговорил положенные слова, помянув имена братьев и сестер, попросил милости душам родителей и замолк, задумавшись. "И прочих близких моих осени твоей благодатью". Среди "прочих близких" он обычно упоминал Жермона Ариго и Арно, но не решился назвать их имена здесь. "И Лионеля Савиньяка... А что бы вы сделали на моем месте, граф?" Сон долго еще не шел к Валентину, зато события последних дней почти до рассвета вставали перед глазами Указанная Лионелем дорога привела небогатого дворянина с эйнрехтским выговором в городок на границе Дриксен и Южной Гаунау. Изо всего маскарада Валентина более всего тяготила необходимость оставить Аше, но потрепанный плащ и серебристый мориск плохо сочетались. В позднем осеннем рассвете городок казался сонным, мирным и ленивым. Из-под вывески с кренделем пахло свежим хлебом, девушка в белом чепчике поклонилась молодому проезжему. Валентин спросил у нее дорогу к гостинице, оказавшейся единственной. И в этом сонном царстве прячется Фридрих Дриксенский? Расположившись, он спустился в общий зал и просидел там долго, больше прислушиваясь, чем обращая внимание на поданный завтрак. Говорили здесь более гортанно, тверже произносили слова, но понимать было несложно. Пожилой господин за столом напротив, похожий на священника, наставлял собеседника, как укрывать астры на зиму, тот жаловался на спорынью, напавшую на хлеб. Валентину стало скучно. Ни Лионель Савиньяк, ни кто-либо иной не стали бы шутить такими поручениями. А если он, не знает, что предпринять, то сам виноват. Возможно, стоит вечером посетить церковь и присмотреться к горожанам. Размышляя, он вышел чуть ли не на окраину: между особнячками виднелось поле, в садике на отшибе тот самый господин, толковавший об астрах, увидел его и поднял шляпу, приветствуя, как знакомого. Валентин ответил поклоном и повернул назад. Заскучав под вечер, он мысленно начал составлять рапорт Лионелю, но все укладывалось в две строчки. В пригород Валентин не заглядывал: при всем воображении он не представлял себе принца в лачуге, вряд ли стоило искать и в ремесленных улочках. Интереснее всего была усадьба неподалеку, в которую как раз недавно вернулся хозяин. Валентин перебирал поводы для знакомства и осмотра дома. Задумавшись, он не обратил внимания на шорох за спиной. Перед глазами вдруг вспыхнуло, а потом резко потемнело. — ... ты натворил, Михель! — Господин, вы же сами приказали! — Я тебе приказал проследить, а не тащить этого молодого человека сюда! Валентин медленно осознавал происходящее, гортанные, чужие слова доходили до ума медленно, голоса отдавались, словно молотки, стучащие по металлу. Тело занемело и не чувствовалось. — Нашли кому поручать. Кто это? — Фельсенбург же! — оправдывался, видимо, тот самый Михель. — Я его как увидел, сразу понял, у меня шурин на флоте служил, рассказывал. Высокий, лицо чистое, волосы темные,глаза светлые, лет двадцать пять... "Двадцать два", — подумал Валентин. — ... говорит с растяжкой, как столичные, Руперт Фельсенбург и есть. По городу весь день ходил, озирался, вынюхивал. Говорят, он с Леворуким водится... — Кто бы это ни был, он не Фельсенбург. — В этом славном городе принято тащить в подвал братьев кесаря? — Валентин решил напомнить о себе. Кажется, ему повезло, если это можно было так назвать. — Очнулся? Поднимите его. В подвале — или где-то еще? — было полутемно. Валентин невольно сощурился, когда к лицу поднесли свечу. — Кто вы? — Сперва объясните, почему... В ребра врезался кулак. Не слишком сильно, но в голове все еще гудело, и он снова чуть не упал: руки были связаны, удержать равновесие оказалось нелегко. — Перестаньте! — третий, стоявший поодаль, подошел мелкими, шаркающими шажками. — А это что? Свечу от лица убрали, поставив на стол, и Валентин увидел в руках у неведомого допросчика собственный пакет, выпавший, должно быть, только что. — Талиг?... Господин Рейнар, посмотрите, пожалуйста. Старик низко наклонился над огнем, Валентин узнал в нем того самого любителя астр. — Указ об отчуждении земель герцогства Придда... перечисляются провинции, простите, господин Зельд-цур... — Без имен. — Мне трудно выговаривать талигойские названия. Об отчуждении некоторых земель Придды в пользу короля Оллара. Написан месяц назад, заверен регентом. "Написан в Эйнрехте и заверен графом Савиньяком". ...Лионель так привычно расписался за Ноймаринена, что Валентин окончательно уверился в своих предположениях. Пробежав глазами бумагу, он шевельнул уголком рта: даже в качестве фальшивки это звучало и выглядело неприятно. — Фридриху понравится, — подмигнул ему Лионель.... — А это письмо герцогу Придду от регента же, требование назвать лиц, могущих оказать помощь королевским чиновникам, пока оный герцог пребывает в Дриксен. — Откуда у вас эти бумаги? — свет неприятно резал глаза. Валентин выше поднял подбородок, плечи распрямились сами собой: как надоело кланяться и опускать голову... — Я требую освободить меня и объяснить, в чем дело. Также хочу сказать вам, сударь, что вы трус и подлец, читающий чужие письма. — Бедные дворяне не ведут себя так, — старик подошел ближе к ним. — Прошу вас, назовите свое имя, сударь. Кажется, произошла ужасная ошибка... — Герцог Валентин Придд. Верните мне мои бумаги. Письма, стакан воды, стул — все это Валентин потребовал по очереди, пытаясь понять, что делать. Он был уже почти уверен, что попал туда, куда надо, вряд ли мирные горожане опасались бы слежки и хотели похитить фок Фельсенбурга. — Простите мою грубость. Я готов принести извинения и дать любое удовлетворение, если вы пожелаете, — тот самый Зельд-цур-видимо-Отум недоверчиво рассматривал его. — Но что герцог Придд делает здесь? — Ищет кое-кого, — Лионель советовал поступать как можно проще и говорить как можно больше правды. — Кого же? — Фридриха Дриксенского, — Валентин весь собрался. Поскольку принц считался мертвым, суда над ним не было, как и не было ничего противозаконного в его поисках. — Зачем? Принц считается погибшим уже много месяцев... — Считается. А зачем — об этом я скажу только его высочеству лично. Из дальнего угла послышался вздох, Валентин вздрогнул: там было совершенно темно и, казалось, никого нет. — Говорите же, герцог, — четвертый человек вступил в полосу свет,а отстранил старика и отбросил капюшон. Лионель озаботился в свое время показать Валентину портрет Фридриха. Но в Эйнрехте было достаточно портретов покойного кесаря, а у принца — родовых черт. Валентин поклонился, голова ответила всплеском боли. — Зачем вам понадобился призрак? Валентин представлял себе встречу как угодно, но не так. Лионель замечал однажды при нем, что любой замысел к воплощению искажается наполовину, но... К кошкам Савиньяка. Он собрался с мыслями. — Ваше высочество, прошу о встрече наедине. Я безоружен, как видите. — Вы оскорбляете меня и себя предположением, что в Талиге стали подсылать герцогов как наемных убийц. Валентин осекся: этого он не ожидал, а Фридрих добавил: — Проводите нас наверх и подайте... Герцог Придд, вы пьете вино? — Лучше шадди. Деревянные ставни и плотные занавески надежно прятали позднюю беседу от глухой осенней ночи. — Сядьте, — Фридрих указал на стул напротив себя. — Из-за меня вам доставили неудобства. Кроме того, я не люблю смотреть на собеседника снизу вверх. Валентин поблагодарил. После шадди мысли наконец прояснились. — Ни в Эйнрехте, ни в Талиге не знают о том, что я здесь, но это ненадолго. Ваше высочество, могу я задать вопрос? — Задавайте. — Если это не покажется чрезмерно дерзким — на что ваше... — Говорите просто "вы". Полагаю, чем скорее мы поймем друг друга, тем лучше. Вы хотели что-то спросить. — Да. На что вы готовы ради Дриксен? -На все, — принц ответил коротко и не колеблясь. — Вы знаете содержание моих писем. Я получил их в Эйнрехте несколько дней назад. — Вы посетили Эйнрехт? — Я сопровождал графа Савиньяка, который будет представлять Талиг на предстоящей коронации. При имени Савиньяка Фридрих вскинул голову, как норовистый конь. — Надо полагать, Савиньяку известно мое местопребывание? — Нет. Пока что. Первая прямая ложь. Валентин надеялся прибегать к ней как можно реже. — Продолжайте, герцог. Вы меня заинтриговали. Лионель на месте Фридриха непременно поинтересовался бы деталями, время от времени сбивая с толку неожиданными вопросами. Лионель на своем месте, и он не проиграл ни одной кампании. Герцог Придд тоже не должен проиграть. — Разрешите пояснить. Регент благоразумно не стал вмешиваться в кэналлийские дела, а Вараста — бывшие земли Борраска — и так последний Круг принадлежит Олларам. Выморочный Надор откровенно плохо управлялся последние двадцать лет, как и Эпине. Придда так же велика, как они, но находится в гораздо лучшем положении даже после войны, — Валентин ответил на усмешку прямым взглядом. — Я не могу поступиться моим наследием и делом моего отца, удовольствовавшись призрачным титулом Повелителя, как покойный герцог Эпине. Про Анри-Гийома, пожалуй, было лишнее. Валентин сделал краткую паузу. — Граф Савиньяк имеет большое влияние на регента, это широко известно. Если вы служите ему, он мог бы предпринять... — Я служу Талигу, а не Савиньяку, — Валентин напомнил себе, что надо быть сдержаннее. — А он, в свою очередь, преследует интересы короны и может счесть такой указ... Целесообразным. — До тех пор, пока земли Савиньяка остаются в сохранности, — Фридрих усмехнулся. — И как же я могу вам помочь? — До последнего времени я имел доступ к большинству донесений, поступающих Савиньяку. В одном из них были сведения о том, где вы можете пребывать. Савиньяк еще не успел ознакомиться с ними, когда я получил письма из Талига, но это только вопрос времени. Я предлагаю вам укрыться в более надежном месте и оттуда предъявить права на трон Дриксен, — Валентин глубоко вдохнул. — Придда готова оказать вам любую поддержку. В свою очередь, после вашей коронации я буду просить защиты от притязаний Оллара. Из Придды вместе с Марагоной получится неплохое герцогство, не уступающее Фельпу или Урготу, лояльное Дриксен и лично вам. — Вместе с Северной Марагоной, разумеется? — Фридрих усмехнулся в третий раз. — Разумеется. — Даже если удастся осуществить первую часть — вы готовы снова привести войну на ваши прекрасные земли? — Войны не будет. Положение обеих стран не располагает бряцать оружием. Фридрих молчал, раздумывая. Должно быть, было глубоко за полночь. Валентин почувствовал наконец, как ему хочется спать, и с трудом сдержал зевоту. — Вы предполагаете, что вам удалось перехитрить Савиньяка? — На какое-то время. Я сослался на то, что не могу поручить исполнение приказов регента кому бы то ни было. В дороге я мог бы задержаться, заболеть, наконец... В Талиге Савиньяк мог бы это проверить, но не в Дриксен, — Валентин позволил себе усмешку. — А если ваши планы все же будут раскрыты прежде времени? — Вероятно, то же, что было с Робером Эпинэ, когда он находился в Агарисе. Мои братья не могут отвечать за мои поступки. Хуже, чем есть, уже не будет. — Хуже? Даже в здешнюю глушь иногда доходят вести. Кажется, в Талиге вас считают спасителем герцога Алва? — Считали. Но герцог Алва, в Рассвете он или в Закате, давно не правит Талигом. Боюсь утомить вас — слышали ли вы о возвращении семейства Манрик из ссылки? — Нет. — Манрики виновны в смерти моего отца, — говорить спокойно и убедительно удавалось с трудом, — однако регент держал их в ссылке по иным причинам, а теперь решил вернуть ко двору. Придда слишком велика, и я не являюсь дядей короля,как Эпинэ, чтобы мне позволили оставаться Повелителем первого герцогства страны. Валентин запоздало подумал, что увлекся, выплеснув вперемешку с ложью и правдой тайные, не до конца обдуманные страхи. Фридрих медлил. — Как говорит Эсператия, ночью сговариваются воры, убийцы и клятвопреступники. Вам нужен отдых, герцог, а мне надо обдумать ваши слова. Заночуете здесь, а завтра мы продолжим разговор. Первым, что увидел Валентин из окна поутру, были увядшие цветники, наполовину уже укрытые на зиму. Дальше шло поле, стены с этой стороны города не было. Господин Рейнар, которому принадлежал домик, был в свое время камердинером юного Фридриха, а потом — его детского товарища, Зельд-цур-Отума. К завтраку, кроме тех, кого Валентин уже видел, явился и брат последнего. — И за столько месяцев никто не обнаружил вашего присутствия здесь? — Судя по вам, все-таки обнаружили. Господин Рейнар живет очень уединенно. — Да, Михель помогает мне в саду, а его жена готовит и убирает дом. Они преданы мне так же, как я — его высочеству. — Я не сомневаюсь, Рейнар. И в вас, господа, — Фридрих кивнул на другую сторону стола. — Однако это место уже обнаружено, — хмуро заметил старший из братьев. — Ваше высочество, может быть, дальняя мыза... — Может быть, но герцог Придд вчера предложил весьма заманчивую идею. Итак, куда вы предлагаете отправиться? — Ардора. — Почему? — Это страна, живущая морской торговлей и контрабандой. Она полна людьми самого разного рода, затеряться там куда легче, чем в Гаунау или Гайифе. И она ближе к Придде, чем, скажем, Кадана. — Вы забыли еще кое о чем. Корона должна принадлежать моему племяннику. — Я имел честь представиться его высочеству Ольгерду. Боюсь, бремя власти будет непосильно для его нежного возраста и... — Состояния здоровья? — Да. — Рейнар, подайте нам шадди в сад. Я хочу продолжить беседу с герцогом наедине. Господа Зельд-цур-Отумы проводили его достаточно хмурыми взглядами, а потом многозначительно переглянулись между собой. Прогуливаясь накануне по дороге, Валентин видел за оградой сада эту решетку, увитую плющом, но не подозревал, что она отгораживает довольно большую лужайку с беседкой. Сквозь решетку он увидел, как на другом конце сада Михель возится с клумбами. — Это — мой кабинет, — Фридрих жестом предложил сесть. — Он же моя церковь и аллея для прогулок. Для шутки в этом было слишком много горечи. — Я весь к вашим услугам. — Надеюсь. Так кто все-таки правит Талигом, Ноймаринен или Савиньяк? — Регент, разумеется. Но после него... — Валентин задумался, — после него — Лионель Савиньяк. — Не Салина? Не сыновья Ноймаринена? — Сыновья герцога предпочитают военную карьеру дипломатической. А семейство Салина традиционно посвящает себя делам юга и флота. — У графа Савиньяка ведь есть братья? — Эмиль Савиньяк — Первый Маршал. Младший брат — теньент дворцовой гвардии. — Будущий капитан королевской охраны? — Вероятно. — Ноймаринену следовало бы опасаться не вас, а Савиньяков. — Я не осведомлен о мыслях регента, — Валентин с трудом сдержал улыбку, — но это семейство традиционно пользуется его полным доверием. "Как и Валмоны, Вейзель и другие". — С одной стороны — партия регента, с другой — те, кто сейчас находится в опале, как Манрики. А кто в вашей партии? — Я не имею родственников, кроме семейства Гогенлоэ-цур-Адлерберг, но оно пользуется влиянием лишь в узких сферах. — Я говорю не о родственниках. Герцог Придд, я верю, что на Изломе вам было не до того, но неужели за прошедший год вы не пытались собрать вокруг себя единомышленников? Если говорить о родственных связях — у ваших родителей наверняка была на примете подходящая невеста для вас? Кстати, по положению вы могли бы претендовать даже на руку принцессы Октавии. Валентин не сразу нашелся с ответом. Фридрих говорил настолько очевидные вещи, что стало стыдно: почему он не задумался об этом до сих пор? — Руки принцессы Октавии уже просили Штарквинды. Негласно, конечно, — Валентин предпочел ответить лишь на последний вопрос. — Вы можете взять в жены дриксенскую герцогиню. Впрочем, воля ваша. У вас есть план действий по прибытию в Ардору? — У меня есть некоторые предположения, но если вы позволите, я предпочел бы говорить о них после того, как будет осуществлена первая часть плана. Кроме того, я хотел бы напомнить, что отныне каждый день, проведенный здесь, становится угрозой для вашей безопасности. — Совершенно верно. Так вы считаете, что все, что вам грозит, — изгнание? — Скорее всего, да. Покойный кардинал не зря до последнего не желал передавать кому-либо титул Эпинэ, а пока жив я и мои братья, герб не разобьют. В наше время Повелительство не более чем легенда, но оно все еще имеет некоторую власть над умами. — Варварство, — резко бросил Фридрих. — Или вы утверждаете, что власть над стихиями — не суеверие? — Есть много непознанного и непознаваемого, но если бы оно существовало, я не искал бы помощи у людей. — И это верно. Однако где там Рейнар с нашим шадди? Иногда он чрезмерно деликатен. Я дам вам ответ завтра, а пока — оставим разговор о делах и политике. Вы любите астры? — У меня дома растут белые и лиловые. Их привезли из Дриксен еще лет пятьдесят назад. — Да, мой дед уделял немало внимания дворцовому парку. Удивительно, но это не мешало ему одновременно создать будущий Западный флот. Валентин помнил выдержки из донесений, которые попадались ему еще в Талиге. Судя по ним, Фридрих умел и производить впечатление, и быть совершенно невыносимым. Вероятно, ему повезло встретиться с первым вариантом, но дальнейший разговор был легким и приятным, насколько это было возможно: о цветах, книгах, исторических событиях не менее чем пятидесятилетней давности. В какой-то момент он вообразил подобный диалог между Лионелем и Фридрихом в пору каданской компании и еле сдержал усмешку. К обеду Зельд-цур-Отумы не остались: как пояснил Рейнар, было бы странно, если бы знатные господа слишком часто и долго посещали его скромную персону. Валентин не сомневался, что наедине братья не раз обсудят и его, и его предложение. В открытые окна галереи задувал холодный ветер, но Валентин не обращал на него внимания, погрузившись в задумчивость. Вечерние мотыльки уже уснули на зиму, только какой-то запоздалый, как пьяный, вился вокруг свечи. До сих пор Валентин чаще думал о принце как о полководце, притом не слишком талантливом и удачливом. В военных делах Савиньяк одержал верх, но на дворцовом поле... Он не отказался бы на это посмотреть, сложись судьба иначе. По возвращении в Талиг будет о чем подумать и чем заняться. В прошедший год он жил очень замкнуто, время от времени принимая только Жермона Ариго да Арно. Все остальное время было занято либо поручениями Лионеля, либо его непосредственной персоной настолько, что некогда было даже подумать об этом. Кажется, никогда еще другой человек не занимал столько места в его мыслях. Отец строжайшим образом запрещал любые сильные высказывания вроде "Леворукий побери" или проклятия, в детстве Валентин считал это обычной суеверной вежливостью и с трудом привыкал к унарским ссорам. На Изломе он невольно и сам стал вдвойне следить за словами, но сейчас ему очень хотелось послать Лионеля не к кошкам, а куда-нибудь подальше. — Герцог, вы спите здесь?! — Нет, всего лишь задумался. Фридрих поднялся на галерею, Михель следом нес еще один канделябр. — С детства ненавижу эту осеннюю пору, а мой ментор обожал задавать мне нравоучительные сочинения на тему бренности всего сущего. В Эйнрехте ее стараются облагородить, но в деревне осень страшна своей откровенностью, не находите? — Я не задумывался об этом. — Вы счастливец. Ненавижу осень, неотвратимость и смерть, — Фридрих вздрогнул. — Может быть, вернемся в дом, если этот пейзаж вас удручает? — Меня удручает здесь все. С другой стороны, я много размышлял, что предпримут мои дорогие родственники, если бы я вздумал объявиться. Дядюшка понял, что в произошедшем не было моей вины, и не хотел меня судить, но на него давили Штарквинды и Фельсенбурги. Из меня сделают виновника всех бед Дриксен за последний десяток лет. О нет, я не возражал бы против суда и казни, если бы в мою защиту не хватило бы честных голосов, — как с герцогом Алва, — но они не решатся. Меня запрут — и не в каком-нибудь из замков. Вы знаете Лебединый камень? — Я видел гравюры. — Поверьте, они и в малой степени не передают его красоты. Замок стоит среди гор и лесов. Башни, лебединые озера, витражи... Его строил Готвальд для жены, и это поистине жемчужина дриксенской короны. Я бы согласился не покидать его вечно, но этого мне не позволят. Меня запрут в каком-нибудь глухом монастыре, таком же сонном, как этот город. Фридрих казался взволнованным куда больше, чем при первом ночном разговоре. Валентин имел некоторое представление о делах Дриксен в последние десять лет, но, разумеется, не собирался возражать. Принц сцепил руки в замок. — Пока я здесь, у меня есть иллюзия выбора — хотя бы выбора одной из двух тюрем. А что бы вы сделали на моем месте, герцог? — Я бы рискнул. — Да, разумеется. Я читал письма Глауберозе, он называл вашу историю с Вороном "блестящей авантюрой". — К сожалению, результат вышел не столь блестящим. Герцог Алва остался в столице. — Не по вашей вине. Но как вы решились сменить военную службу на дипломатическую? — Войны закончились, — Валентин сдержанно улыбнулся. — А мой перевод зависел более от графа Савиньяка, чем от меня самого. — Я понял, что в Талиге многое, если не все, делается именем Савиньяка, — Фридрих поморщился. — Вероятно, мне еще не раз предстоит иметь с ним дело. Вы были при нем год. Что он за человек и чего от него можно ожидать. "Всего". — Граф Савиньяк всему предпочитает целесообразность. Он безоговорочно предан Талигу, не любит очевидных решений, глупости и нерешительности... — У всякого человека есть слабости. Отметем мелкие вроде жадности — честолюбие? Что-то еще? Валентин задумался. Если бы Лионель Савиньяк был честолюбив, он мог бы, при достаточном рвении и поддержке Первого Маршала, оттеснить Ноймаринена с поста регента. Давенпорт как-то пересказал его тираду насчет герцога Алва и пороховой бочки. Валентин знал, что не смог бы пожертвовать братьями ради политической выгоды — насчет Лионеля он в этом не был уверен. Оказывается, проведя год в тесном общении, он все еще не знал о нем почти ничего. — Я не знаю о них. — Не хотите же вы сказать, что граф Савиньяк безгрешен, как ангел Создателя? — Фридрих поднялся и заходил по галерее взад-вперед, словно не мог усидеть на месте. — Скорее, как бич Создателя. — Я понимаю вас. — Простите? — Есть люди, которых можно или ненавидеть, или любить, но и любя — ненавидеть. Как Алва. Я всю жизнь мечтал встретиться с ним на поле боя. Этот Круг закончился, как по часам, и его люди ушли вместе с ним. Мой дядя, Адгемар Кагетский, ваш кардинал, герцог Алва... Теперь пришло время Савиньяков, Штарквиндов, ваше. А я — опоздал, вокруг меня нет ни настоящих друзей, ни настоящих противников... Голос у Фридриха осекся, он как-то странно вздохнул, вздрогнул всем телом и вдруг разрыдался громко, отчаянно; словно забыв о его присутствии, забормотал что-то неразборчиво. — Ваше высочество! — Валентин опешил, не зная, как поступить. Рейнар, преодолевая старческую одышку, вбежал на галерею и обнял принца, успокаивая. Рыдания все более напоминали припадок, наконец Фридрих позволил себя увести. Растерявшись от неожиданной тяжелой сцены, Валентин остался на прежнем месте, глядя, как плавятся свечи. Много погодя вернулся, шаркая, хозяин дома. — Принц?... — Болен, — Рейнар тяжело опустился в плетеное кресло и подпер лоб рукой. В его лице отражалось неподдельное горе. — Участь принцессы и опасность, которой едва удалось избежать ему самому, оказали на его высочество слишком сильное впечатление... Покой и тишина почти излечили его, но в минуты волнения иногда случается то, что вы видели. Если он поедет с вами, прошу, позаботьтесь о нем. — Я согласен на ваши условия, — объявил Фридрих за завтраком. — Когда выезжаем? — Как только вы будете готовы. — Тогда завтра утром. Нечего ждать, пока за мной явятся прямо сюда. — Да. Фридрих будто не помнил о вчерашнем происшествии, а Валентин за ночь успел передумать многое и заново захотел послать Савиньяка к кошкам. Отступать, однако, было поздно. Господин Рейнар больше не просил "позаботиться", но его слова и так звучали в ушах. От Зельд-цур-Отумов у Валентина осталось двойственное впечатление: они допытывались у него подробностей, но ответы, казалось, слушали нехотя. Город они покидали затемно, было сыро и стыло, пахло зимой. Фридрих сперва вырвался вперед, потом придержал коня, поджидая Валентина. — Помните Конрада Монмутского? — Рыцаря, который вырвался из тюрьмы и погиб от отравленной рубашки? — Да. Думаю, вряд ли кто-то был счастливее, чем он в тот миг, когда получил свободу. Даже если наш план ждет неудача, сейчас я бесконечно рад. — Не оглядывайтесь, это дурная примета. — Талигойская? Не слышал о такой. Не будем же оглядываться. Дорога шла через горную часть Дриксен. Совсем рядом была Ноймаринен, и люди здесь были очень похожи на бергеров: такие же крепкие, светловолосые, упрямые. Валентин знал, что это обманчиво. Агмы и вариты уживались примерно так же, как кошка с собакой. Не раз по пути его посещало искушение объехать петлю, которую тут делала граница, миновать условленный трактир... Нет, он не собирался в Ардору, но там в самом деле легко затеряться и начать новую жизнь. Фридрих мог бы. Но дорога плелась и плелась, горы казались уснувшими, зима стояла на пороге. Встреча случилось неожиданно — как и все в этой поездке, совсем не так, как представлял Валентин. Трактир был почти пуст. Он обеспокоился, что что-то случилось, и одновременно обрадовался тому, что тягостное событие откладывается. Хозяин, как все трактирщики, старался угодить господам в надежде на лишнюю монету, показал комнаты: почти одинаковые, но не рядом, а через одну. Валентин не торопился отходить ко сну, размышляя, что делать, если отряд не появится и завтра утром, и почти не удивился тихому стуку в дверь. — Входите. Вошедший — по-бергерски белокурый, немолодой, одетый, как торговец, но с военной выправкой — затворил за собой дверь и только потом приветствовал: — Доброй ночи, полковник Придд. Вы прибыли вовремя, ровно как предсказывал монсеньор. Разрешите представиться, полковник Катерпратц. Валентин внимательно просмотрел врученное письмо — почерк, несомненно, принадлежал Савиньяку. Лионель рекомендовал полковника как полностью надежного человека. — Когда вы собираетесь... — "арестовать" не выговорилось. — Когда распорядитесь. Монсеньор велел повиноваться вашим приказам как его собственным. Мы уже несколько дней прячемся тут неподалеку, ждали только вас. Полковник, не иначе, родич Катершванцев, был старше его раза в два, но изъявлял полную готовность выполнить любую команду. — Завтра утром. — Да, так лучше. Вы желаете присутствовать? — Нет. Постарайтесь обойтись без шума. — Конечно. После ареста вы отправитесь дальше? — Я еще не ознакомился со вторым письмом графа Савиньяка. — Не смею больше беспокоить. Доброй ночи, герцог. Рассвет Валентин встретил на ногах. Сквозь бревенчатые стены звуки были плохо слышны, но неясные возгласы и топот все же донеслись. Он запоздало подумал, что стоило уйти хотя бы во двор, пытаясь отвлечься, вспоминал Кроунера, Редера, Ариго, Печальный язык... Еще раз перечитал письмо. "Я в вас не сомневался. Если желаете, вернуться в Эйнрехт, но для всех вы уехали в Придду по срочным семейным обстоятельствам, каким — придумайте сами. Лучше всего будет поступить именно так. Встретимся в Олларии весной". Полковник постучал к нему через четверть часа, не больше. — Разрешите доложить: все прошло благополучно. Я немедля отправлю известие монсеньору. — Принц оказал сопротивление? — Собирался, но не успел взяться за оружие. В остальном вел себя спокойно. Валентин втайне выдохнул. Случись припадок, полковник упомянул бы о нем. — Принц Фридрих не совсем здоров. Обращайтесь с ним, как подобает его имени и положению. — Конечно, — тот кивнул, и не думая обижаться, что ему напоминают об очевидных вещах. Бергерская исполнительность: по приказу будут охранять, по приказу повесят, по приказу и сами пойдут на смерть. Еще опаснее, если приказа нет. — Я уезжаю. — Немедля, до завтрака? — Предпочитаю завтракать после хорошей прогулки. — Я тоже. Фридрих спрашивал, разрешено ли ему будет увидеться с вами. — Скажите, что нет. Он говорил что-то еще? — Спрашивал, что ждет вас в Талиге. Я ответил, что это зависит от его величества. — Создатель, храни Талиг и его короля. А что бы вы делали, если бы я не приехал? — Ждали бы. Монсеньор приказал ждать столько, сколько потребуется. — А если бы я приехал один? — Тогда я вручил бы вам другой пакет. — Разрешите ознакомиться? — Но вы же прибыли не один, — оказывается, бергер умел шутить. — Вы рады, полковник? — Я был с монсеньором в Кадане, — белобрысые брови сошлись, — а потом успел повоевать в Марагоне. Герцог, я ваш вечный должник за то, что вы выманили Фридриха из норы.