Не заводить детей и собак

Валентин приподнял завесу и зачем-то провел пальцем по стеклу. За комнатами хорошо следили, пыли на зеркале не было, но отражение показалось ему более похожим на призрака, чем на живого человека. Этажом ниже, из отцовского кабинета, донесся двойной перезвон часов. Глухая ночь... В детстве Валентин побаивался духов и привидений, но сейчас был бы даже рад встрече с близкой душой. Однако свеча горела ровно, ставни были плотно заперты, и никакое дуновение воздуха не шевелило пламени. Звон утих, тишина стояла мертвая. Первая ночь в родном доме... Он опустил на зеркало полотняную завесу, поклонился столику, как кланялся сидящей за ним матери, и тихо вышел вон. Он так и не сменил простой камзол и потертый плащ, пока ехал из Дриксен домой, и никто не подозревал о его возвращении до тех пор, пока копыта Аше не простучали по замковому двору: словно он был беглецом или изгнанником. Зато слуги сбежались, словно по волшебству. Он отослал всех не более часа назад, и теперь, с лестницы, слушал неясный говор внизу, должно быть, они тоже еще не спали, взволнованные его внезапным появлением. Как же мало осталось от той челяди, которая наполняла когда-то замок, как же в нем стало тихо, темно и пусто! Валентин прикрыл глаза, воскрешая в памяти лиловый флаг, развевающийся над башней; мужские голоса в саду и конюшне, шорох платьев матушкиных дам, осеннее солнце, свет, жизнь... Теперь здесь было как в могиле, выпавший снег двора за два дня не успели истоптать. Он не удивлялся больше, что Ирэна с осени забрала Питера в Альт-Вельдер. А Клаус в Лаик... А он, Валентин, прямо из Торки уехал в Олларию, довольствуясь заверениями Августа, что дома все благополучно. Пожалуй, придется еще поблагодарить Савиньяка, что послал его в Васспард. Утро Валентин начал с распоряжения поднять флаг, но это, оказывается, было сделано еще вечером. В детстве он любил исследовать дальние галереи и кладовые, где годами никто не бывал; и похожее чувство испытывал сейчас, открывая покои, стоявшие пустыми с самого Излома, а то и дольше. При дневном свете, особенно белом от снега, впечатление было не таким удручающим, если не считать тишины. В кабинете отца Валентин постоял у стола и не сразу решился впервые в жизни сесть на его место. Положил перед собой руки, как делал отец, посмотрел на портрет деда Амадеуса напротив... "Герцог Придд..." Валентин привык так думать о себе, но здесь и сейчас осознал это особенно глубоко. Всю дорогу он мечтал о тишине и уединении, но здесь их оказалось слишком много. Вероятно, когда Питер и Клаус были дома, замок казался живее. Валентин мимоходом распорядился поменять местами портреты отца в гостиной и деда в кабинете; сделал пометку: заказать в Оларии их с матушкой двойной портрет. Навестил усыпальницу в парке: здесь он тоже еще не бывал. Ирэна писала о цветниках вокруг, но сейчас все, даже можжевельник и остролист, покрывал сырой, тяжелый снег. Погруженный в мысли, он не заметил было группку людей, жмущихся к крыльцу. Оказывается, из деревни пришли приветствовать "с приездом вашей светлости", пришлось принять. Валентин не собирался вмешиваться в их жизнь, но они смотрели на-него с-ожиданием, любопытством и некоторой опаской. На следующее утро, едва рассвело, он выехал из замка. Год теперь считался с Весеннего Излома, но люди привыкли праздновать перелом зимы. Валентин проезжал деревни — все "свои", герцогские, — и везде видел оживление перед Изломом, до которого оставались считанные дни. Альт-Вельдер, где он в последний раз был подростком, стоял на пригорке, — чтоб не заливало, — в кольце отводных канав, где чернела незастывшая вода. Крепкие мостики через них обледенели, Валентин отпустил уздцы, позволяя Аше выбирать, куда ступить, самому: не дай Создатель, сломает ногу. На другом берегу он снова взглянул на поместье. Там уже зажглись огни, и отсюда дом казался приветливым и нарядным. В стороне мальчишки играли в снежки, собирая свежевыпавший слой почти до земли. Завидя всадника, они прервали игру и глядели, как он проехал в ворота, а один побежал следом. Привратник был незнакомый, не молодой, но и не старый. — Дома ли графиня? — Граф и графинядома. Как прикажете доложить, сударь? — Передайте графине, что приехал ее брат, — Валентину неожиданно стало весело. Привратник вытаращил глаза и, кажется, чуть не рухнул на колени. — Брат?! — побежавший следом мальчик, скорее, подросток, шагнул ближе. Валентин спрыгнул с коня и больше угадал, чем узнал: — Питер?! Малыш Питер дорос до его плеча и несмело улыбался теперь, весь мокрый от снега. Едва они успели дойти до крыльца, как двери распахнулись, и из них стремительно вышла, почти выбежала, стройная женщина. — Валентин! Ирэна, сколько он помнил ее, отличалась редкой даже для Приддов сдержанностью, и этот порыв растрогал до глубины души. Он скинул было плащ, — Ирэна выбежала без шали, — но Август уже шел следом, укутал супругу и обнял Валентина не как вассал, а как близкий друг. У дверей стоял кто-то еще: женщина в скромном, темном платье... Валентин миновал было ее взглядом и чуть было не прошел, если бы Ирэна не подсказала: — Ты не узнаешь? И снова он больше угадал, чем узнал. Габриэла — конечно же, она, — сама поцеловала его в щеку, приветствуя. Валентин совсем не ожидал встретить ее. После долгих дней дороги, когда он разговаривал разве что с Аше, после пустого Васспарда он не мог поверить, что видит всех сразу Питер был застенчив и слегка неуклюж. Валентин, устыдившись, не сразу вспомнил, сколько тому лет: выходило, что тринадцать. С него все еще не сошел летний загар, словно с крестьянского мальчишки. Судя по встрече у ворот, по всему, что он наблюдал, младший брат рос куда свободнее, чем он сам при отце. Однажды Валентин осторожно заговорил об этом с Ирэной. — Во время войны многие бежали. Наши крестьяне остались почти все, — Ирэна подняла глаза от вышивки. — Когда дриксы были близко, я отослала Питера с Клаусом в лесную сторожку. У лесника большая семья, он выдал бы их за своих сыновей. Я особенно боялась за Клауса, он слишком горяч, хоть и давал мне слово... Я не запрещаю Питеру играть с теми, кто его спасал. — Я вовсе не имел это ввиду, — Валентин почувствовал себя неловко. — Ты говоришь, Клаус совсем другой? — Да. Кого ты выбрал для него эром? Валентин помедлил, устыдившись про себя, что так долго занимался чужими делами и совсем забыл о своих прямых обязанностях; но Ирэна ждала ответа. — Графа Ариго, — теперь он удивился, как не додумался до этого раньше. Надо отправить письмо как можно скорее. — К Фабианову дню я вернусь в Олларию и прослежу, чтобы все прошло как следует. В присыпанных снегом полях хватало уединения, в доме — тепла и участия. Валентин мысленно отодвинул от себя и Олларию, и Дриксен, полностью предавшись сельской жизни, и до весны не собирался даже думать о возвращении. Он крайне удивился, когда понял, что то и дело вспоминает о Савиньяке. Но думать еще куда ни шло; телесная тоска досаждала куда больше. В дорогах и заботах было не до того, а здесь, в тишине и покое, вдруг ярко воскресла память о минутах, когда они позволяли себе отвлечься от дел, — или о часах, проведенных вне дворца, например, о той ночи, когда Лионель приехал после размолвки... Или о той, что была в Дриксен накануне отъезда. Раньше Валентин полагал постельные удовольствия неизбежным наваждением, кратким при всей приятности и не слишком занимающим разумного человека. Лионель, казалось, считал так же, но иногда... Валентин проводил по лицу, отгоняя мысли, хмурился, если на глаза попадалась какая— нибудь из молодых горничных с их туго завязанными фартуками и короткими юбками, открывающими лодыжки при ходьбе. Днем еще можно было отвлечься, но по ночам прогнать Лионеля из мыслей стоило большого труда. Из Эйнрехта писем не было, должно быть, Лионель не считал нужным извещать о ходе дел до встречи в Олларии. Валентин не сомневался, что все идет благополучно: кто, как не Савиньяк, способен выпросить кошку у Леворукого? После Излома, проведав, должно быть, о присутствии герцога, зачастили гости. Валентин с удивлением смотрел на бывших товарищей по играм, терявшихся теперь, как к нему обратиться. Их старшие братья, когда-то наезжавшие к Джастину, в четырехсотый раз поминали пресловутое освобождение Алвы, иные, попроще, завидовали вслух. Валентин радовался про себя, что в толпе никто не мог рассчитывать на разговор по душам, да и ни с кем, кроме двух-трех, успевших повоевать в Марагоне, ему не хотелось близко общаться. Теперь он то и дело вспоминал дворцовые ужины. Королеву и ее дам успешно заменяли местные барышни и их маменьки, но в те времена к Валентину, оруженосцу Рокслея, обращались гораздо реже. Габриэла уехала навестить аббатису монастыря святой Клариссы, которому издавна покровительствовали герцогини Придд. Питер сидел с гувернером наверху, и Валентин улучил момент для разговора о делах. Во дворце оранжереи убирали и плотно укрывали по осени, оставляя лишь немногие растения, но зимний сад Ирэны оставался настоящим садом. Сквозь высокие окна виднелись голые, выбеленные поля, и свежая зелень в эту пору особенно радовала глаз. Валентин не представлял, как ей удалось сберечь все это во время войны. Померанцевые деревца топорщились гладкими листочками. Когда-то они росли в Васспарде, Валентин помнил, как в детстве ждал появления цветов. После матушка подарила их Ирэне на свадьбу. Легкие креслица, клумба дриксенских астр... Вспомнился Эйнрехт, улочка, где находилось посольство. В глубине души Валентин слегка сожалел о пропущенной коронации. Можно было вернуться с границы, но Валентин одновременно и хотел, и не хотел встречаться с Лионелем сейчас. Кроме того, тогда он не оказался бы дома еще долго. Арку над астрами обвивала марикьярская лоза. Здесь она не давала плода, но ее огненно-красные к осени листья были хороши сами по себе. Он раздвинул ветки и удивился: вместо обычного зимнего сада перед ним возник кусочек Старой Придды. Между камнями небольшого пригорка рос вереск, желтели не срезанные колосья. Можжевельник, мох, даже брусника, кажется... Валентин вопросительно взглянул на сестру. — Это мое любимое, — Ирэна улыбнулась его удивлению. — Я устроила эту часть недавно, осенью. Если бы за окном была осень и окно до полу можно было бы отворить, — разницы между диким местом и этим уголком почти не было бы. Валентин задумался, подбирая слова. — Ты часто ездишь в Васспард? — Нет, — Ирэна обошла валун и встала рядом. — Там слишком пусто теперь, когда Клаус и Питер выросли. Ты ведь тоже пробыл дома недолго? — Да. Я хотел просить тебя и Августа, — он-взглянул на него, — чтобы вы переехали жить туда. Васспард не должен стоять пустым и заброшенным. Я хочу, чтобы там жили люди, чтобы снова стало, как при отце... Конечно, вы будете распоряжаться там, как сочтете нужным. — Ты собираешься обосноваться в Олларии? — Ирэна внимательно взглянула на него. — Или вернуться в армию? — Да, моя служба теперь в канссильерии. Я много думал об этом в последний год, — и еще больше осенью, по пути из Дриксен. — Вы согласны со мной? Август с Ирэной переглянулись. — Клаус с весны начнет служить королю. Когда Питер тоже уедет в Лаик, мы хотели бы отправиться путешествовать на полгода или год. Валентин вспомнил: действительно, давным-давно, Ирэна как-то высказывала такое-намерение, но Август тогда еще служил... — Ты можешь попросить Габриэлу, — добавила сестра. — Она свободна от супружеских обязанностей. Она любит Альт-Вельдер, но наверняка ей куда больше понравится быть хозяйкой Васспарда, пока там не появится герцогиня Придд. Ирэна улыбнулась, а Валентин смешался от ее последних слов. — Я хотел писать тебе, но скажу теперь, — Август тронул за локоть, привлекая внимание. — Было бы очень хорошо, если бы ты по осени объехал Придду, как это делал герцог Вальтер. Люди привыкли видеть своего сюзерена. Тебя они помнят совсем подростком, знают плохо, и боятся, не вздумаешь ли ты что-то менять. — Нет. По крайней мере, сейчас. У них есть управляющие... Или что-то случилось? — Валентин получал из Альт-Вельдера отчеты о делах ежемесячно, но не вникал в них подробно, довольствуясь тем, что все идет хорошо, не считая мелких деревенских происшествий. Обычно его куда больше занимали письма, проходящие через канссилльерию... — Пока что ничего. Валентин, я готов служить тебе и дальше... — Август, ты мой брат, а не слуга. — И горжусь этим. Но я и твой вассал, как и все твои братья, — Август улыбнулся. — Герцог Вальтер умел подбирать людей, но время идет, они старятся. Некоторые уже не могут хорошо исполнять свои обязанности. Валентин глубоко задумался. Многое, что казалось ему само собой разумеющимся, теперь требовало заботы и внимания. И ответа от Ариго все еще не было, — не стоит ли пораньше вернуться в Олларию самому? — Спасибо тебе... вам. Я подумаю над этим, и насчет Габриэлы тоже, — он поцеловал пальцы Ирэны, пожал руку Августу и, выходя, еще раз глянул на арку, — черные побеги выглядывали из-под красных листьев, словно оторочка на родовом колете Савиньяка. "Вот так-то, Валентин", — словно наяву, услышал он насмешливый голос. Снаружи, на воздухе, стояла оттепель, и от этого пахло весной. Смутная тревога, не то недовольство, не то тоска заполнили грудь, захотелось вдруг снова уехать — далеко... *** Спешиваясь у крыльца канссилльерии, Валентин по привычке взглянул на окна кабинета, но белые шторы были опущены. Должно быть, Лионель задерживался. Валентин не извещал никого о своем прибытии, а вчера приехал слишком поздно, чтобы сразу отправиться во дворец. Важных писем на его имя тоже не было — приглашения на праздники, упоминания о визитах, не более. Второе, что удивило при входе, — громкие голоса и беспечный смех из секретарской. Когда Валентин растворил двери, на него воззрились будто на выходца. — Герцог?! Откуда вы? — Доброго дня, господа. Граф Савиньяк у себя? — Граф сегодня не был. — Хорошо. Подайте почту в кабинет, — не дожидаясь ответа, он отправился туда. Лионель распорядился, чтобы на время их отъезда бумаги передавали Рафиано, но сейчас, должно быть, на его столе уже скопилась внушительная кипа. В кабинете было темно и душно, будто он давно стоял запертым, и столы были пусты. Валентина вновь охватило чувство, будто он вернулся спустя много лет... Нет уж, второго Васспарда не будет. Не дожидаясь лакея, он сам дернул шнурок шторы, и солнечные лучи заиграли на паркете, на бюсте Франциска и гирях часов. Вошедший следом секретарь косился на него с любопытством. — Осмелюсь заметить, вы покинули посольство так неожиданно... Все удивлялись, что вы отсутствовали на коронации. — На то были причины, — как бы ни объяснял его отъезд Лионель, слухи были неизбежны. — Несите дела — Осмелюсь заметить, господин канссилльер приказывал передавать все в геренцию. — На время моего отсутствия. Но теперь я здесь. — Господин канссилльер... — Я приказываю, — на миг мелькнуло: а вдруг не послушают, придется ссылаться на Савиньяка, а вдруг... Но тут же сомнения сменил гнев. В Придде неповиновение было немыслимо... Валентин холодно смотрел на секретаря, пока тот не опустил глаза. — Сейчас. Распоряжусь доставить... — И прикажите подать шадди, — бросил он вслед. Сперва появился шадди, потом бумаги. Шума и смеха из коридора слышно больше не было. Стрелка часов перепрыгнула на полдень, и Валентин, выйдя в коридор, поинтересовался: — Граф Савиньяк не предупреждал, когда будет сегодня? И снова во взглядах мелькнуло подозрительное, настороженное любопытство. — Граф вряд ли будет достаточно здоров сегодня... — То есть? — Господин канссильер вернулся в Олларию три дня назад, но еще не был здесь. Он болен почти с самой коронации... На двери висела лента — знак, что хозяева не принимают, — но Валентин все же попросил доложить о себе, безотчетно волнуясь в ожидании ответа, и потом, когда шел в гостиную. Лионель осунулся, лицо было бледно-желтым, волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб, только глаза и оставались прежними. — Рад видеть вас в добром здравии, Валентин. — Что с вами случилось?! — Давно ли вы в столице? — Со вчерашнего вечера. — И никто не поделился слухами, даже секретари? — Лионель усмехнулся. — У них не было такой возможности. Так что с вами случилось? Вас сглазили на коронации? — Всего лишь попытались отравить. Не делайте такие глаза, как видите, я жив. Шадди? Вина? Простите, я не смогу составить вам компанию. — Лионель, ввиду вашего нездоровья я не смею требовать рассказа, но если вы и дальше будете отмалчиваться, рискую впасть в искушение. — Не смею искушать вас, — Лионель усмехнулся по-кошачьи, на исхудавшем лице это выглядело странно и почти страшно. — Среди дриксенских патриотов нашелся некто, обиженный на Талиг за разгром флота, проигранную войну и, возможно, что-то еще. Племянник это господина был знаком с посольским поваренком. Тем не менее, он ошибся то ли с ядом, то ли с количеством, то ли звезды сложились для него неудачно, — Лионель снова усмехнулся. — Вы полагаете, это правда? — Я считаю это возможным. Между нами, незадачливый убийца сослужил службу Талигу: кесарь Иоганн и его близкие, видимо, очень хорошо представили, что было бы, если бы талигойский посол скончался от яда во время визита. На переговорах они были весьма покладисты. Об этом еще не объявлено, — Рудольф хочет, чтобы я лично вручил королю подписанный договор, — но Марагона наша целиком и полностью. — Поздравляю, — Валентин четко, как в строю, склонил голову. — Я не сомневался, что вам это удастся. — Поздравлять стоит, скорее, вас, — Лионель поглядел на него с прищуром. — Кесарская любезность не простиралась бы на столько хорн, если бы не "подарок", поспевший как раз к переговорам. Сделайте одолжение, откройте верхний ящик стола, там должна быть шкатулка. Да, черная. Откройте, это вам. На синем бархате мерцала серебряная звезда с бриллиантом в центре, немного похожая на эсперу. — Дриксенская Звезда первой степени. Ваша. Приказ кесаря там же. Признаться, Валентин, в двадцать три я только мечтал о таких орденах, как ваши, — Лионель лениво растягивал слова, а Валентин, не поднимая головы, смотрел на колючие лучи. — Как вы понимаете, об обстоятельствах награждения лучше умалчивать. Кстати, граф Фельсенбург просил передать вам личную благодарность. — Вам известна судьба принца Фридриха? — Насколько я знаю, в Эйнрехт он прибыл здоровым телом, но не душой. Его тайно отправили в аббатство в горной Дриксен. Скорее всего, через некоторое время достойные доверия медики соберут совет для решения о дееспособности принца — и, соответственно, подсудности. — Через некоторое время? Достаточное, чтобы болезнь развилась в полной мере? — Это дело Штарквиндов и Фельсенбургов. Можно сказать, семейное, — Лионель пожал плечами. — С другой стороны, недуг Фридриха, скорее всего, имеет ту же природу, что и болезнь принца Ольгерда. Рано или поздно все пришло бы к этому. В дверь негромко постучали. Валентин закрыл шкатулку, а Лионель взял у камердинера чашку с чем-то, горько пахнущим лекарством, и, поморщившись, выпил. — Я утомляю вас, — Валентин встал. — Погодите, — Лионель дождался, пока дверь снова плотно закроется. — Вы справились отлично, как я и ожидал. Это стоит награды. Чего вы хотите? Я буду говорить с регентом, как только прибуду во дворец. — Ничего. — Не спешите. Другой такой случай может долго не представиться. — Надеюсь, что так. — Воля ваша, — Лионель сдержанно кивнул. — К слову, Валентин: мне весьма льстит, что вы так и не смогли назвать ни одного моего недостатка, но это не делает честь вашей проницательности. Он не понял было, что имеет ввиду Савиньяк, но тут же вспомнил и догадался. Ночь, мотылек, пляшущий вокруг свечи... "Не хотите же вы сказать, что граф Савиньяк безгрешен, как ангел Создателя?" "Скорее, как бич Создателя..." — Откуда?... — Садовник. Вы же не думали, что я отправлю вас одного? — Желаю вам скорого выздоровления, — Валентин встал, Лионель следил за ним внимательным взглядом. Дверь распахнулась перед самым его носом, словно вихрь налетел, обнял и выпустил. — Как хорошо, что я тебя застал! Не знал, что ты приехал! Давно? — Арно, ясный, веселый, задавал сотню вопросов сразу. — Сколько же мы не виделись? — Арно, я тебе не мешаю? — Лионель хмурился. — Прости, — Арно спохватился, улыбка сбежала с лица. — Прислать лекаря? — Не надо. — Если Валентин тебе больше не нужен, можно, я его заберу? — Герцог Придд волен располагать собой, как ему угодно. Ступайте, я напишу вам. — Кажется, ему сегодня хуже, — Арно озабоченно взглянул наверх. — Извини за его резкость, Ли всегда так, когда... — Не стоит. — Что с вами обоими сделали в Дриксен? Лионель вернулся еле живой, ты тоже сам на себя не похож. — Разве? — Я бы дал тебе лет тридцать, не меньше — Я уехал раньше, у меня были дела. Только вчера вернулся и в канссилльерии узнал... — Мне рассказывали, — Арно улыбнулся и тут же сжал губы. — Как все думали, что он и не встанет к переговорам, а Ли прибыл. И сидел зеленый весь... Скажу честно, я бы так не смог. А ты хочешь остаться на прежнем месте? — Да, а ты все еще мечтаешь вернуться в армию? — Уже нет, — Арно смешливо фыркнул. — По крайней мере, если не случится войны. Не хочу быть "младшим Савиньяком". Валентин тоже коротко расмеялся. — Если ты не занят, поедем со мной? В Старом городе открылся новый трактир, мы там почти каждый вечер бываем. — Не сегодня. Я приехал вчера поздно. — Да, конечно. Я очень тебе рад. Сворачивая на перекрестке, Валентин поторопил коня: вдруг показалось, что и дома будет ждать запустение. Но там, конечно, все было точно так же, как утром, как вчера вечером, когда он вернулся из Придды. Тут приветствовали с радостью, но без суеты; служили с достоинством. Тут он чувствовал себя по-настоящему дома. Валентин сказал Арно, что едет отдыхать; но, раздевшись до рубашки и выпив отлично сваренного шадди, почувствовал себя бодрым. Принесли письмо: Лионель просил завтра разобрать накопившиеся бумаги, самые важные отослать ему в особняк вместе с запиской о положении дел. Валентин убрал письмо в шкатулку и задумался над чистым листом. Надо было написать Ариго, — впрочем, к Жермону можно было явиться и без уведомления, — но вместо этого он начал набрасывать письмо в Васспард: благодарности за прием, извещение о благополучном прибытии... Перед отъездом он так и не поговорил с Габриэлой, отложив решение до конца лета, до следующего приезда. Август не сказал прямо, но, видимо, надеялся, что Валентин возьмет на себя дела герцогства. Многие дворяне назначали в имения доверенных. Валентин даже и думать не хотел о том, чтобы послать в Васспард чужого человека. Однако сестра с супругом имели право на большее, чем опека над младшими и управление чужими поместьями. Он подумал и дописал, что будет рад видеть всех в Олларии. С утра Валентин едва успел взяться за бумаги, — к его приходу шторы были подняты, перья очинены, — как дежурный теньент передал, что его желает видеть регент. Он знал, что Ноймаринен, пренебрегая церемониалом, предпочитает приглашать всех к себе в особняк, который за глаза уже называли малым дворцом. Лионель, по крайней мере, всегда ездил именно туда. Долго гадать не вышло: перед ним уже открыли двери регентского кабинета. Он поклонился ровно так, как требовал этикет, легко выдержал испытующий взгляд: взглядами его мерили предостаточно. В свою очередь вежливо, но внимательно посмотрел на собеседника, заметил и резкие морщины на широкой шее, выпиравшей из кружев воротника, и выступающие шишки на старческих руках. Ноймаринен был в простом черном камзоле почти мундирного покроя, среди бело-золотого кабинета это выглядело бедно, но так и приковывало взгляд. "Медведь? Нет. Старый волк..." — Вы не спешите доложить о результатах поездки, герцог. — Все, что я делал в Дриксен, было исполнено по приказу графа Савиньяка. Как я понял, он прибыл раньше меня и известил о положении дел. — Все? — регент хитро усмехнулся. — Все. — Расскажите подробно с того момента, как выехали из Эйнрехта. Валентин понятия не имел, насколько откровенен с регентом был Лионель, но скрывать ему было как будто нечего, по крайней мере в том, что касалось дел, а не мыслей. Ноймаринен слушал не перебивая, тяжело сопел, оконная занавесь позади его кресла вздувалась пузырем от ветра. — Граф Савиньяк писал, что мне лучше вернуться в Талиг. Я счел, что он прав. — Хорошо. Я согласен с Лионелем: вы заслуживаете награды. Чего вы хотите? — Я исполнял приказ. Ноймаринен посопел, Валентину показалось, что одобрительно. — От границы вы проехали в Придду? — Да. Я не был там несколько лет, — зачем-то добавил Валентин. — Кто управляет вашими делами? — До последнего времени — граф Гирке, однако теперь я намерен заняться ими сам. — Похвально, — регент кивнул. Ноймаринен был назначен пожизненным Проэмперадором Придды еще чуть ли не во времена детства покойного Фердинанда. Отец с ним не дружил, но и не ссорился, при нем Проэмперадор ни разу не вмешивался в дела герцогства... — Вы ладите с Лионелем? — У графа Савиньяка можно многому научиться, — Валентин собрался еще больше. Регент хмыкнул. — Когда он выздоровеет, будет прием. Там мы продолжим разговор, а сейчас я вас более не задерживаю. — Как вам будет угодно. После разговора с Рудольфом Валентин не вернулся сразу в кабинет, а прошел к небольшому залу близ кордегардии, где сменявшиеся офицеры могли выпить бокал вина после окончания стражи или чашку шадди — до. Там всегда было людно, толпились теньенты, оруженосцы, пажи, пробегали лакеи с подносами. Валентину хотелось развеяться, вместо тишины кабинета, нарушаемой лишь боем часов, послушать живые голоса. Он не дошел даже до кордегардии, когда на него наскочил быстро идущий, почти бегущий молодой человек. — Сударь! — Простите... Валентин?! Меньше, чем этого человека, он хотел бы видеть только его же батюшку, Фридриха Манрика. Кузен, Константин Манро, вернувшийся в столицу по тому самому указу, торопился куда-то, задыхаясь. — Доброго дня, — Валентин наклонил голову и шагнул было прочь, но Константин заспешил следом. — Слава Создателю, что я встретил тебя... Вас. Валентин, я умоляю вас, у меня нет здесь близких друзей и других родственников мужского пола. Будете моим секундантом?! Даже Лионелю Валентин не мог бы потом ответить, почему не освободил рукав и не ушел. Константин бледнел и краснел, как могут только рыжие. По анфиладе, как всегда, то и дело проходили, в дальнем углу у картин, тоже кто-то стоял... — Здесь невозможно разговаривать. Идемте. У дверей в канссилльерию Константин остановился. — Там же... — Канссилльера сегодня нет. — С кем вы собираетесь драться? — Валентин присел за свой стол, покосился на подросшую за время его отсутствия стопку. Записку для Лионеля он еще и не начинал. — Барон де Фловен, корнет дворцовой стражи. Вы знаете его? — Нет, — зато наверняка знает Арно. — Причина дуэли? Как секундант, я буду обязан предложить вам примириться. Кстати, дерутся двое или четверо? — Барон... дурно отозвался о моих сестрах, — Константин снова вспыхнул. — И я дал ему пощечину. Мы договорились встретиться завтра утром, на рассвете... Да, секунданты участия не принимают. — В Нохе? — усмехнулся Валентин. — Да. — Хорошо. Шпаги или пистолеты? — Шпаги. Я плохо стреляю. Дуэль будет продолжаться до тех пор, пока оба могут стоять на ногах, или до смерти. Валентин поднял бровь, случайно заметил свое отражение в зеркале напротив и рассердился на себя за очередной "лионелевский" жест. — Это было ваше условие или барона? — Его. Разумеется, я не мог отказаться! — А фехтуете вы хорошо? Константин замялся. — Я долго был в Красном Манрике, там было не слишком много возможностей... — Можете не беспокоиться. Я буду на месте завтра утром, — он поднялся, Константин понял намек и встал тоже. — Валентин, я крайне благодарен вам. Я и не надеялся... — Любой дворянин на моем месте поступил бы так же, — сухо ответил он. Валентин не поднимал головы, пока на столе не осталась только отложенная с самого начала почта из Дриксен. Бегло просмотрел ее — ничего серьезного — сложил и запечатал записку Лионелю, добавил ее к бумагам, выбранным для обязательного изучения канссилльером. Часы, и те пробили как-то натужно, будто от усталости. Валентин звонком вызвал дежурного секретаря, приказал отослать пакет графу Савиньяку и отпустил. С главными делами было покончено, и больше нечем стало отвлекать себя от навязчивых мыслей. Валентин не имел ничего против Константина и тем более его сестер. Но за именем "Манрик" стояли низкие, непробиваемые стены Багерлее, каменный холод, душный страх и кромешное, безнадежное отчаяние. Колиньяров он ненавидел не меньше, но те были далеко и не напоминали о себе, в отличие от Манриков. Константин — единственный сын Фридриха, других у него, вероятно, уже не будет. Арнольд Манрик молод и холост, но в Торке, где он служит, сейчас спокойно. В его случае от секунданта на дуэли не зависит почти ничего, не он выбирал род оружия и условия поединка. В конце концов, Константин может выйти победителем... Отчего-то он вспомнил тетку, Марию Манрик. Она была выше, полнее и живее матери и никогда не приезжала в гости, но в Олларии матушка с ней виделась... А Константина, единственного сына и внука, прятали от смуты и войны в родовых поместьях, и вряд ли он хоть в чем-то осмеливался перечить отцу и деду. Колокольчики отзвонили еще половину часа. Валентин поднялся наконец и вышел из полностью опустевшего служебного крыла дворца. Оллария еще не спала, в окнах светились огоньки. Посыльный, отправленный в дом Савиньяка, вернулся с сообщением, что виконт Сэ отсутствует. Во дворце Арно сегодня не оставался, это Валентин тоже знал. Сомневаясь и мысленно кляня себя за то, что ввязывается в совершенно ненужные ему дела, он тщательно расправил перья шляпы, складки плаща... Поглядел на отражение и вспомнил слова Арно: человеку в зеркале было много больше двадцати трех. Новый трактир, о котором говорил Арно, быстро стал излюбленным местом сбора гвардейской молодежи. Поймав себя на этих мыслях, Валентин усмехнулся: так наверняка сказал бы Лионель. Арно, к счастью, был здесь. — Валентин! — удивился и обрадовался он. — Господа, вы знакомы?... Он выслушал имена, на всякий случай присматриваясь, не окажется ли среди них того самого барона, ответил общим поклоном на любопытные взгляды. — Что-то случилось? — тихо спросил насторожившийся Арно. — Мне нужна твоя помощь. Валентин был бесконечно благодарен Арно за то, что тот не удивлялся и не расспрашивал, зачем ему все это. Сэ, как и он, не дружил близко с унаром Константином, но и причин для вражды у них не было, не то что с Эстебаном. — Ты знаешь этого Фловена? Он хороший боец? — Знаю, — Арно фыркнул. — Неплохой гвардеец, но слишком старается выскочить вперед. Однако он вышел победителем из нескольких дуэлей, в которых участвовал. Дело дрянь. — Да. Константин не согласится уехать или заболеть. Что бы ты делал, если бы тебе надо было избежать дуэли? — Быть такого не может, — Арно рассмеялся. — Но если очень-очень надо было бы отсрочить, пожалуй, сел бы под стражу за что-нибудь. — Хорошо, а если мне? — Не могу представить. — Я тоже. Драться нельзя, не драться — тоже. — Погоди, — Арно быстро прошелся по двору, где они разговаривали, качающийся фонарь золотил его непокрытую голову, черная тень пятнала разбросанную солому. — Я слышал что-то такое от Эмиля. Или Лионеля... Вспомнил! — Он должен быть здесь, — уверенно пообещал Арно и наморщил нос. — Может быть, лучше я его вызову? Он не барон на самом деле, второй или третий сын, тебе и драться-то с ним не подобает. — Нет. Это мое дело. Можно сказать, семейное, — Валентин дернул уголком рта и неприятно усмехнулся. Арно примолк ненадолго. — А кто его секундант? — Не знаю, я не спросил. — Если тот, о ком я думаю... Я вспомнил теперь кое-что. Друг Фловена с месяц назад ухаживал за какой-то из виконтесс, а потом ему то ли отказали от дома, то ли что-то еще случилось, я не знаю. — Вряд ли это имеет значение. — Конечно. Но все это нехорошо выглядит, — Арно бросил поводья и обернулся к нему. — Когда Константин с сестрами приехал в Олларию, как раз на Излом, о них много говорили. Конечно, они привезли с собой какую-то дальнюю родственницу, но это все равно что никого. Старшим Манрикам въезд в Олларию все еще запрещен, даже матери, а девицы давно невесты. В таких случаях обычно дают фрейлинский патент, но им — нет. У старого плута наверняка припрятаны денежки, но даже ради приданого вряд ли за ними сейчас станет кто-то всерьез ухаживать, разве что авантюристы...Ты слушаешь меня? — А чем занят Константин? Служит? — Кажется, нет. Мы приехали. Валентин не хотел привлекать лишнего внимания к вызову и поединку. Фловен — темно-русый, смугловатый, скорее всего, уроженец Эпинэ — от поединка не отказался и не доспрашивался долго причин, но говорил слишком громко, встал, двинув стул, шумно и картинно. Валентин поморщился, но отступать было поздно. Во двор за ними увязалось не меньше десятка зевак, в гвардейских мундирах и в обычной одежде. Валентин краем глаза отмечал, как противника хлопают по плечам, желают удачи; как некоторые заговаривают с Арно, но тот отвечает коротко и невпопад; как с интересом разглядывают его самого. Скользкий двор довольно ярко освещала луна, но откуда-то притащили еще и факелов. В последний раз он дрался на дуэли, когда прибыл к Ноймаринену прямо из Раканы-Олларии, с письмом от Алвы. Не ввязаться в дуэль было нельзя, Арно так и лез на рожон... Валентин усмехнулся: это было давно, целых три года назад. До Печального Языка, до Мельникова луга, до Дриксен. Теперь это казалось ребячеством. Он редко фехтовал в последние пару лет и начал поединок осторожно, парируя удары и почти не наступая, изучая противника. Фловен был опасен: ловок и силен. Валентин отбивал попытки "закружить", мельком заметил напряженное лицо Арно, недовольный ропот зрителей слышался будто вдалеке. Кое-где между булыжниками поблескивали замерзшие лужицы. Каблук скользнул по одной из них, шею обожгло: клинок, вспоров воротник, прочертил полосу, по коже тут же потекло горячим. Глубоко ли, серьезно ли — он еще не успел оценить, но медлить дальше было нельзя. Фловен был хорош, но он не знал Ульриха-Бертольда, Вальдеса, Райнштайнера... И он не знал, как можно ударить в бедро так, что нога отнимется разом. Валентин не пожалел сил, чтобы освоить этот прием. — Лекаря! — кто-то ахнул, кто-то, должно быть, побежал. Он держал шпагу у горла Флавена, не выпуская из виду его левую руку. — Желаете встать и продолжить? — Валентин чуть-чуть отвел кончик шпаги. — Заканчивайте, — противник хрипел, не осознав, должно быть, еще своего поражения, еще не испугавшись смерти от шпаги ли, от раны ли. — Вы обещаете немедля написать Константину Манро письмо с извинениями. Или я убью вас, сударь. Лекарь выгнал всех, кроме участников дуэли, из верхней комнаты трактира. Пока он перевязывал рану, хозяин сноровисто притащил бумагу и чернила. — Что у тебя? Дай посмотрю, — беспокоился Арно. — Кажется, ничего серьезного. Царапина, — кровь подсохла, но еще не стянула кожу, неглубокая ранка саднила, но в пылу победы Валентин успел забыть о ней. Когда бледный Фловен, прихлебывая вино, написал требуемое, Валентин пробежал глазами письмо, прежде чем сложить. — Герцог Придд, не много ли вы себе позволяете? — секундант Фловена зло смотрел на него, кисть дернулась было к поясу. Арно, словно невзначай, тронул эфес. — Ничуть. Несколько строк от себя о том, что он, как секундант, просит Константина принять извинения и примириться. Придавленный перстнем сургуч зашипел. — Идем? — Арно положил руку на плечо. — Прощайте, господа. Ответ сквозь зубы он не расслышал. На душе было скверно, почти как после Дриксен. Хотелось сменить рубашку, а еще лучше облиться водой с головы до ног. — Поедем куда-нибудь? — Арно был серьезен. — Ну что ты? — В трактире слишком людно. — Тогда ко мне? Валентин молча покачал головой. Сейчас он совершенно не хотел встречаться с Лионелем даже на пару минут. — Я знаю, где людей будет меньше. Поедем? Поговорим, как в Ноймаре, помнишь, с Катершванцами... Кстати, они писали мне, грозились нагрянуть к Фабианову дню. А что твой брат? Чьим оруженосцем он будет? Дружеская болтовня отвлекала от неприятного, давящего ощущения в груди. — Поедем. Арно обернулся, улыбнулся, блеснул зубами, такой похожий на Лионеля и совсем иной. — А утром во дворец? Мне как раз в караул с семи. — После ночи в трактире? — Много шадди в кордегардии, — смех Арно звонко рассыпался на спящей, холодной улице.