Не заводить детей и собак

Пакет особо важных дел отправился в особняк Савиньяков, а Валентин — домой. К утру бумаги наверняка уже пришлют обратно с резолюциями: Лионель, кажется, перешел на совиный образ жизни. Болезнь или скука? Валентин представлял себе кабинет, озаренный свечами, но вспоминалось отчего-то дриксенское посольство. В записках, адресованных ему самому, не было ничего, что не мог бы прочитать вслух секретарь. В ответных Валентин придерживался того же тона и только иногда осведомлялся у Арно, как обстоят дела. Совсем недавно в Олларию вернулся Первый маршал, Валентин видел его только издали, во дворце. По словам Арно, теперь в особняке весь день толпилась неизбежная свита, а при ней адъютанты, порученцы, оруженосцы... Арно нравилось, а Валентин удивлялся про себя, отчего Лионель позволяет брату, хоть бы и близнецу, превращать дом не то в штаб, не то в проходной двор. Впрочем, его самого это совершенно не касалось. Ужинать от усталости не хотелось. К счастью, за пределами Талига не происходило ничего ни серьезного, ни хотя бы занимательного. Затишье, конечно, было временным, но Валентина оно радовало. В отсутствие Лионеля иногда приходилось обращаться к старым делам, еще доизломных времен. Часть из них раньше хранилась у Сильвестра. Только теперь, получив полный доступ к архиву, перебирая бумаги с пометками покойного кардинала, он осознавал весь масштаб деятельности, который канссилльерия взяла на себя в последние пару лет. А Лионель еще занимался дипломатической перепиской.... — Идите, — пора было отпустить лакея и наконец спать. — Разрешите доложить? — Да, — Валентин не любил поговорки "утро вечера мудренее". — Завтра господ унаров отпускают из Лаик. В прошлый раз граф Васспард приезжал домой, но ваша светлость еще была в отъезде. Он опять забыл о Клаусе! Точнее, обрадовался ответу Ариго, пообещал, что навестит, как только сможет, и отложил все это до Фабианова дня. — Благодарю. Дождь поливал мост через ров, разделяющий Лаик и весь остальной мир. Валентин вспомнил холодные кельи аббатства и незаметно поежился. Унарам, однако, погода веселиться не мешала, они ехали шумными черно-белыми группками. Валентин нарочно остановился в отдалении, чтобы не пришлось вступать в беседу с прочими встречающими, и теперь пытался разглядеть среди одинаково стриженых мальчишек брата. В первую очередь он узнал коня, гнедого полумориска, а потом — всадника. Он тронул Аше, подъезжая наперерез, чтобы не разминуться. — Здравствуй. Клаус казался уже юношей, а не мальчиком, но, увидев его, изумился, растерялся, оглянулся было на товарищей, опомнился... Он очень напоминал Валентину кого-то смутно знакомого. Сегодня Лионель просил прибыть с бумагами лично: "Пополудни, или когда Вам будет удобно". Валентин выждал, пока бронзовый Франциск упрется стрелкой-копьем на двенадцать, и только тогда позволил себе направиться к выходу. Занавеси были подняты, радостный солнечный свет делал кабинет не таким мрачным. Лионель выглядел много лучше, по крайней мере, Валентину хотелось видеть именно это. Лионель отмахнулся от пожеланий здоровья и сразу перешел к делам: уточнял сведения о присланных ранее бумагах, о поступивших заново, едва заметно хмурился, если ответ находился не сраз;, тут же диктовал резолюции и черновики писем. Валентин не заметил, как пролетело два часа: точно как в канссильерии, только шадди не подавали. — Об остальном я вам напишу, — Лионель, очевидно устав, откинулся на спинку кресла. — Вам не стоит себя так утомлять, — Валентин сам удивился сорвавшимся словам. Он ожидал в ответ усмешки, но Лионель взглянул внимательно. — Пустое. Во время болезни ночи и так слишком длинны. Однако уже три. Отобедаете у меня? Пока Валентин раздумывал, не стоит ли так же вежливо отказаться, Лионель сдержанно усмехнулся. — К слову, герцог, кто-нибудь уже рискнул поздравить вас с помолвкой?... Кажется, нет. — Простите? — Валентин, нельзя настолько пренебрегать обществом. Даже до меня дошли слухи о дуэли за честь вашей невесты. Сомневаются лишь в том, какая из виконтесс вас привлекла. В первый момент Валентин подумал об Арно, — но он бы рассказал все как есть. Глупо, однако, было считать, будто Савиньяк получает новости только из канссилльерии. Он спокойно встретил прямой взгляд. — Сожалею, но эти сплетни устарели. Теперь двор больше занимает предстоящий Фабианов день. Лионель слегка наклонил голову, будто соглашаясь, но усмешка все еще держалась на губах. — Безусловно, это было трогательно, но вы не сможете вытаскивать Константина Манро изо всех передряг, если не хотите сделать смешным и себя, и его. А он будет в них попадать. — Да, было бы приличнее или оставить девиц этого семейства там, где они были, или назначить им опеку. — Вы можете попросить регента разрешить вашей тетушке проживание в столице, — Лионель знакомо растягивал слова, по-кошачьи небрежно наблюдая за ним. — Думаю, он вам не откажет. — Я говорил с регентом накануне дуэли. — Какая жалость, — глаза остро блеснули и спрятались, Валентин хотел встать, но Лионель опередил его. — Довольно о них. Невыносимо скучно быть запертым здесь. Будьте милосердны, Валентин, расскажите, что происходит в Олларии на самом деле. Лионель и раньше нередко пытался вывести его из себя. Валентин твердо намерен был следовать приличиям — но не более. — О чем вам угодно услышать? — Недовольны? — взгляд смягчился. — Ни в коей мере. — Все-таки недовольны. Не могу вам приказывать, но прошу: останьтесь, пока скука не доконала меня быстрее яда. — Порой я понимаю тех, кто хотел вас отравить. Лионель рассмеялся. — У вас будет идеальный шанс. Остаетесь обедать? — Да, — Валентин пожал протянутую руку. Каштан за окном качал голыми еще ветвями, заканчивался месяц Зимних Молний, совсем немного оставалось до Весеннего Излома и потом до Фабианова дня. Лионель один раз уже приезжал во дворец, но едва успел взяться за перо, как передали приглашение от регента. После беседы — Валентин не отмечал время нарочно, но час показался особенно длинным, — он отбыл сразу домой. Солнечные зайчики плясали по сияющей бронзе чернильницы. Если весна, как обещает, будет ранней, вскоре после Излома в дворцовом саду выставят первоцветы в кадках... Ему вспомнилась оранжерея Ирэны, Питер, Клаус; потом обед у Савиньяка. За столом Лионель не хотел говорить о делах, и разговор тек плавно, огибая неприятные темы вроде Дриксен, дуэлей и Манриков: о Кэналлоа и Марикьяре, о Торке и Лаик... В столовой, при слугах, Валентин промолчал бы, но обедали в кабинете, вдвоем, и он поделился удивлением от встречи с братом... Лионель, когда хотел, умел слушать и понимать все. Валентин невольно вздохнул, провел по лицу, сгоняя невольную задумчивость, и вызвал лакея, чтобы опустить верхние шторы. Почти весеннее солнце отвлекало весь день, и вечером Валентин сдался раньше обычного. Во дворе его ждал сюрприз: карета с гербом Альт-Вельдера. — Приехала графиня? Или граф Гирке? — он повел плечами, сбрасывая плащ на руки подскочившему камердинеру. — Графиня Борн. Валентин остановился от неожиданности. Разумеется, приглашение включало в себя Габриэлу, но он скорее ожидал увидеть Питера, чем ее. — Давно ли она приехала? — Графиня прибыла около часа назад и попросила открыть молельню герцогини Ангелики. Мы осмелились... — Вы все сделали правильно. Габриэла не молилась, а стояла у окошка, глядя в сад. Валентин помнил его запертым, должно быть, она попросила раскрыть и рамы. — Валентин? — она первая пошла ему навстречу и, как в Альт-Вельдере, поцеловала в щеку. — Прости, что не предупредила о приезде. Полжизни не видела Олларии. Позволишь остаться здесь на пару недель? — Сколько угодно, — Валентин запнулся. Габриэла называла его на ты, и это выходило легко, а у него не получалось ни назвать ее сестрицей, как Ирэну, ни по имени. Не величать же "графиней" или "сударыней"! Вопреки его тайным опасениям, ужин прошел легко. Габриэла рассказывала о сестре и ее муже, о Питере, расспрашивала о встрече с Клаусом. — Ты весь день проводишь во дворце? — Да. Вам, вероятно, будет скучно... — Я привыкла к одиночеству, — когда Габриэла улыбалась, от глаз разбегались тонкие морщинки, однако ни руки, ни цвет волос не выдавали, что ей уже минуло больше тридцати лет. — При дворе, должно быть, все изменилось. Надо ли, как раньше, испрашивать аудиенции у кардинала через геренцию? — У Агния?! Зачем?! — Валентин изумился и спохватился, что вопрос был невежлив. — Простите, сестрица. — "Наш" монастырь хочет основать женскую обитель святой Ангелики неподалеку от Альт-Вельдера. После войны осталось много вдов и сирот, которым некуда пойти. Как это было в начале прошлого Круга, обитель даст им кров и пищу. — Олларианскую обитель? — Валентин улыбнулся, и Габриэла ответила ему неожиданно веселой улыбкой. — Крестьяне привыкли исповедаться, венчаться и умирать с олларианскими священниками. Надо ли искушать их переменами? Тем более, что святая Ангелика почитается и у нас, и у них. Он согласно наклонил голову. — Близ Васспарда тоже есть свободные земли и, вероятно, вдовы и сироты. Сестрица, что вы скажете о том, чтобы обитель святой Ангелики возникла там? Сейчас было бы легко предложить ей переехать в Васспард, и Валентин придумал было подходящую фразу, но в дверях появился камердинер. — Граф Савиньяк просит принять. У Габриэлы дрогнули губы, Валентин не увидел бы, если бы не взглянул на нее как раз в этот миг. — Проси. — Я тебя оставлю? — Габриэла поднялась. — Должно быть... Лионель не дожидался приглашения. Валентин еще не видел такого изумления на его лице — но ненадолго, пару мгновений, не более. — Сестрица, вы, вероятно, помните графа Савиньяка? — Очень хорошо помню. — Как и я — графиню, — Лионель поклонился. Габриэла не подала руки для поцелуя, но присела в ответном реверансе. — Не буду мешать... — Я хотел сообщить... Лионель и Габриэла заговорили одновременно, и оба обращались к Валентину, но взглядами внимательно мерили друг друга. Лионель склонил голову, показывая, что уступает. — Не буду мешать вам. Валентин, граф, с вашего разрешения... — Не стоит беспокоиться, графиня, я только хотел известить герцога, что Его Величество намерен дать прием вечером Фабианова дня. — Через три дня! — Именно. — Но почему так скоро? — Потом будут дни памяти покойной королевы. Позвольте откланяться. Валентин пошел следом, провожая гостя. С поданного плаща еще не успели сбежать капельки влаги от вечернего дождя. — Я надеюсь, вы в карете, а не верхом? — Тронут вашей заботой, — Лионель усмехнулся. — Не тревожьтесь, я намерен к приему быть в полном здравии. — Постойте, — сказать было как будто нечего, но визит был слишком неожиданным и коротким, да и известие можно было прислать письмом. — Я напишу вам. В конце концов, это прием и в вашу честь, — Лионель подал руку на прощание, его усмешка была слегка недовольной, и — небывалое дело — чуть-чуть грустной. — Доброго вечера, Валентин. У Габриэлы лежала на коленях раскрытая книга. На звук шагов она подняла голову. — Граф Савиньяк, кажется, весьма ценит тебя. — Почему вы так думаете, сестрица? — Кажется, он еще не бывал в обществе после того, как вернулся в Талиг? Но приехал известить лично. Валентин промолчал, удивляясь, откуда она успела узнать все это, а Габриэла улыбнулась. — У вдов и старых дев много времени на переписку, Валентин. — А Ирэна?... — У Ирэны есть муж и оранжереи. Кроме того, она никогда не интересовалась — или не хотела интересоваться столицей. Габриэла казалась невозмутимой, и Валентин не сдержал любопытства. — Простите, сестрица, но... Вам не была неприятна эта встреча? Она вздохнула и закрыла книгу, сложив ладони вместе. — В последний раз, когда я видела Лионеля Савиньяка, он был младше, чем ты сейчас. С тех пор произошло столько всего, и стольких уже нет в живых... Не стану говорить, что все забыто, но если жить прошлым, оно сожрет настоящее. Вероятно, граф Савиньяк думает так же, если доверяет тебе. — Лионель не доверяет никому, — Валентин поймал зоркий взгляд Габриэлы и подосадовал на себя за оговорку. Ненадолго он задумался, а она неслышно переворачивала страницы. — Как жаль, сестрица, что я не знал вас столько лет. — Мне тоже, — улыбка делала ее почти молодой. — Я прошу вас сопровождать меня на прием. — На прием? — она подняла упавший от движения край шали. — Ты считаешь, это возможно? — Я уверен, что это необходимо. Габриэла глубже запахнулась шалью, а Валентин помедлил, слегка смутившись. — Матушкины драгоценности в шкатулках. Что до остального... Я не представляю, что сейчас предпочитают дамы, но если за три дня можно что-то сделать... — Думаю, улица портных все еще на прежнем месте. — Полагаюсь на ваш выбор. Доброй ночи, сестрица. Клаус вертел головой по сторонам, пока унаров не призвали к порядку. На этот раз их было меньше, восемнадцать человек, и из прямых наследников — только Клаус. Брат был назван шестым. Лучше, чем он сам в свое время, но все же Валентину хотелось услышать имя графа Васспарда в числе первых. Первый маршал неожиданно выбрал Водемона Валмона — младшего и последнего из братьев Валмонов. Валентин задумался, отчего Лионель никогда не брал к себе оруженосцев. Потом Ариго назвал Клауса, и Валентин потерял интерес к происходящему. Из их выпуска — всего шесть лет назад — нескольких уже не было в живых, кто-то, как Юлиус, пропал, кто-то, как Салина, был далеко... Валентин нашел глазами Арно и улыбнулся ему. — Герцог Придд и графиня Борн! Валентин смотрел прямо перед собой и не видел Габриэлу, но был уверен, что она идет так же спокойно и прямо, как всегда. Он не удержался и все-таки взглянул туда, где должен был находиться Лионель, заметил поднятую бровь и весело-насмешливый взгляд... Король чинно сложил руки на коленях. Ногами он еще не доставал до пола, и перед троном ставили небольшую скамеечку. На этот раз рядом, но пониже, сидела и принцесса Октавия: одним из пунктов дриксенского соглашения был ее брак с племянником кесаря. Карл слегка оживился, когда они поклонились. — Мы помним герцогиню Придд, — Валентин впервые слышал от короля что-то, кроме церемониальных приветствий. — Мы знаем, что она была верна нашей матери, и рады видеть ее дочь. По кивку короля принцесса протянула Габриэле руку для поцелуя, а Карл добавил, переведя взгляд на Валентина: — И сына, разумеется. Судя по лицу регента, сидевшего на стуле позади трона, королевская выходка была неожиданной и для него. Валентин краем уха ловил перешептывания, пока отступал назад. Теперь Габриэла была бледна, и он взял для нее бокал вина. — Все даже лучше, чем ожидалось, не правда ли? — Король еще совсем ребенок, — она покачала головой. — Но в первую очередь — король. — Я женщина, хоть и не мать, и думаю по-женски, — она грустно улыбнулась. — Наверное, ты прав. Валентин мало думал о короле до сих пор: Талиг держал в руках Рудольф Ноймаринен. И еще Лионель. И, конечно, Эмиль Савиньяк, Альмейда, Валмон... Теперь он снова посмотрел вперед. Издалека король казался еще меньше, зато принцесса Октавия, одетая сегодня по-взрослому, выглядела старше своих одиннадцати лет. — Давайте лучше найдем Жермона и Клауса? Валентин хотел поговорить с Лионелем, но по пути все время кто-то перехватывал, и золотистая голова снова оказывалась вдалеке. Один раз он принял за него Эмиля — со спины; пришлось обмениваться вежливостями. Наконец он совершенно случайно встретил его у колонны, пока Габриэла расспрашивала Клауса. — Вас можно поздравить, — Лионель отсалютовал бокалом. — Я не ожидал этого. — Никто не ожидал. На месте регента я бы побеседовал с воспитателями короля. А также узнал бы, кто из прислуги разговаривает с ним — и о чем. Лионель посмотрел на трон. Теперь король держал за руку сестру и что-то говорил ей. Тем временем церемонимейстер объявил самую торжественную часть приема. Валентин слушал внимательно, хотя наизусть знал все, что будет сказано. В дни перед приемом регент постоянно призывал к себе и его, и Лионеля. Теперь совещания проходили во дворце Ноймаринена. Его обычно отпускали раньше, а Лионель оставался, поговорить наедине так и не получалось... Основные почести доставались, конечно, Савиньяку. — Увы, Валентин, ваше участие так и останется тайной. — И слава Создателю... Валентин отвык от такого многолюдства и шума и чувствовал себя буквально одурманенным. Когда они возвращались в карете домой, перед закрытыми глазами мелькали знакомые и незнакомые лица. А Лионель уехал рано, почти сразу после церемонии, пока Валентин представлял сестру кардиналу. Арно потом пояснил, что-де он себя плохо чувствует... Это могло быть как правдой, так и желанием избежать суеты, но вечер сразу потерял половину привлекательности. Габриэла тоже устала и сразу ушла к себе. Затылок неприятно ломило, и Валентин приказал принести холодной воды со льда. Пока горничная ходила, он решил выйти на балкон гостиной, порывисто шагнул в коридор — и чуть не сбил девушку с ног. — Ох! — она удержала кувшин, но половина ледяной воды выплеснулась на них обоих. Инстинктивно Валентин подхватил ее под локоть — мокрая ткань рубашки облепила руку, верх фартука тоже промок, нечаянно она на миг прижалась к нему плечом и грудью... — Простите, ваша светлость! Я сейчас... Пока горничная вытирала лужу и камердинер помогал сменить рубашку Валентин молчал, сжав зубы, и нарочно медленно переодевался, а оставшись один, зашагал по комнате из угла в угол. Еще в Альт-Вельдере он невольно заглядывался на горничных помоложе и покрасивее, но опоминался и брал себя в руки. Сейчас так не выходило, взгляд то и дело возвращался к шнурку с кистью. То ли рябило в глазах, то ли тот и вправду призывно покачивался от сквозняка... Большинство дворян не видело ничего особенного в подобных вещах. Валентин никогда не думал об этом, но не мог забыть случайно услышанный выговор отца Джастину. Большинство горничных были "их", приехали из Васспарда или так и выросли в доме, сиротам матушка давала приданое, иногда соглашалась быть избранной матерью у купели...Эти девушки были совсем не то, что цветочницы или трактирные служанки... Валентин наконец устал от ходьбы и лег на постель. Вокруг стояла полная тьма, но перед глазами все еще сиял дворцовый зал, только что заново увиденный во сне. Там, в видении, он разговаривал с Лионелем и вдруг оказался с ним за портьерой, губами заглушил чужой смех, обнял в ответ на крепкое объятие... Это было еще хуже, тяжелее, злее и болезненнее. Валентин глухо простонал в подушку, поднялся и снова стал гневно ходить по комнате. Трактирщица где-то в Марагоне, девица из предместья Олларии, — они были давно, такие встречи быстро заканчивались, от них не оставалось в памяти имен и даже лиц, и вспоминать о них было не так больно. "Высокий" эсператизм, которого придерживались многие старые семьи, полагал рукоблудие почти таким же грехом, как мужеложество, и только в этом Валентин в Лаик не решался признаться на исповеди. Он утешал себя, что ложь олларианскому священнику — не грех. Другие унары, особенно кэналлийцы, вовсе не придавали этому значения, некоторые хвастались любовными связями, которые успели завести до Загона... Валентин давно убедился в долготерпении Создателя, но сдаться собственной плоти было настолько же досадно, насколько соблазнительно. Было слишком поздно, чтобы ехать куда-либо. Трактирные девицы, доступные в эту пору — с подведенными глазами, крашеными губами — попросту отвращали. Должно быть, где-то есть салон вроде того, что принадлежал Марианне? Иногда, сопровождая Рокслея к баронесса, Валентин встречал там графа Савиньяка. Всем было известно, что он пользуется особым расположением хозяйки. Теперь Валентин предположил, что дело было не только в яркой красоте Марианны, но, насколько он знал Лионеля, тот успешно совмещал полезное с приятным... Это было невыносимо. Не накинув даже халат, босой, Валентин тихо открыл дверь и вздрогнул, ступив во все еще влажное, холодное пятно на ковре. Малая, эсператистская, часовня была под самой крышей. Валентин не заходил сюда давным-давно, но все было в порядке, не считая забытой ставни. Сквозь открытое окно лился холод и лунный свет. Валентин сжал руки и уткнулся лбом в каменное алтарное возвышение. Гальтарский язык молитв в мыслях мешался с гальтарскими же стихами. Лионель стоял перед глазами, как живой, и как никогда, был похож на Леворукого. С утра Валентин чувствовал себя совершенно разбитым, и именно поэтому тщательно оделся и уехал во дворец раньше обычного, даже Габриэла еще не выходила. Дворец сонно притих после праздника, но окна канссилльерии светились. Неужели кто-то из секретарей решил побыть жаворонком? — Доброе утро, Валентин, — Лионель улыбнулся от своего стола. — Вы нездоровы? Или слишком увлеклись вчерашним торжеством? — Всего лишь дурно спал, — Валентин снял перчатки. Слегка лихорадило, но он надеялся, что чашка шадди поможет прийти в себя. Лионель сам подтянул гирю часов, глянул в окно. Валентин смотрел искоса и слушал звуки шагов, все это было совсем как до Дриксен. На стол упала тень. — С вами точно все в порядке? Вопрос звучал искренним участием, а Лионель стоял очень близко, особенно когда он тоже поднялся. Полшага навстречу, не более — потому что Лионель тоже шагнул, — и Валентин выдохнул, разом ощутив, как отзывается объятие во всем теле, до кончиков пальцев. Он первым потянулся целовать и не мог оторваться долго: за всю ночь, за всю зиму... — Скучали? — Лионель провел по изгибу верхней губы. — Мне... Не хватало вашего общества. — Я польщен... Валентин привык к этому тону легкой насмешки, но сейчас она была неприятна, сковывала тело. Уголок губ дернулся, Лионель задержал на нем палец, погладил и тронул губами. — Простите. Мне вас — очень. — Когда-нибудь я вас... — Потом, — Лионель пытался на ощупь развязать тесемки штанов, не вышло, но узел все-таки растянулся. Валентин сжал зубы, чтобы не застонать от прикосновения теплых, уверенных пальцев, оперся спиной на стол и потянул Лионеля на себя. — Нет, — Лионель обнял еще крепче, удерживая. — Я не хочу здесь и наспех, едемте ко мне. — У вас слишком людно. Лучше ко мне. — Ваша сестра не будет слишком удивлена? — Габриэла не войдет без стука в мою спальню. Насчет Арно у вашей я не уверен... — Лионель все еще поглаживал его член, и стоило большого труда сдержаться и не толкаться в ладонь. — В мой кабинет без стука не войдет даже Первый маршал. — И чем он лучше этого? — Удобными креслами, и тем, что никто не заглядывает в замочные скважины. Едем? — Да. Только рассвело, особняк тоже был тих, обитатели то ли спали, то ли еще и не возвращались. Лионель запер дверь и задернул плотную занавесь. — Теперь можно все, — шепот будто разрушил последние остатки самообладания, Валентин вывернулся из рук только затем, чтобы раздеться во мгновение ока. Теперь он сидел верхом на коленях Лионеля — так действительно было удобнее, чем на канссилльерском столе — и никогда еще не хотел его так сильно, как сейчас. — Разрубленный Змей... — тихо ругнулся Лионель. — Надо было... Валентин, мне придется вас оставить на пару минут. — Нет, — он сильнее придавил его всем весом к креслу, не вытерпел и поерзал, прогибаясь. — Уверены? — Да. Валентин зажмурился от наслаждения, почувствовав проникновение — пока что пальца, и этого было совершенно недостаточно. — Я хочу вас. Сейчас. — Я вас тоже, и надолго, — Лионель прихватил нижнюю губу, отстранился и блеснул глазами. — Кто бы ожидал, что вы настолько горячи... Двусмысленность фразы дошла до него не сразу, а осознав, Валентин неожиданно вспыхнул. Даже в посольстве прошлой осенью не было так хорошо. Соединение было слегка болезненным, но Валентин почти сразу перестал об этом думать, приподнялся и опустился снова, ловя ощущение... — Я начинаю сомневаться, что вы скучали... — Лионель подался навстречу, член уперся внутри именно туда, куда надо, и дальше медлить было невозможно. Лионель смотрел не отрываясь, пристально, близко, жадно, сдавил вдруг бедра, прижимая еще ближе к себе — еще глубже. Губы пылали, Валентин не замечал, если поцелуи становились слишком горячими. — Прошу вас... Лионель понял, сжал ствол сразу всей ладонью, — и очень вовремя накрыл губами рот. Царапнул зубами шею, плечо... Силы закончились, смытые горячей волной, тело еще содрогалось, и теперь он позволил Лионелю направлять, держась за него, пока не услышал резкий, громкий выдох. Стоило сесть более прилично, привести себя в подобающий вид, одеться, наконец... Из всего этого получилось только убрать с лица волосы и потянуться всем телом. Лионель привлек его обратно к себе, повернул голову. Совершенно не осознавая, что делает, Валентин прикасался губами к губам, чуть-чуть прихватывал, кончиком языка пробовал вкус... Опомнившись, он отстранился было, но Лионель шепнул: — Не спешите, — и поцеловал медленно, осторожно, почти без страсти. — Я не мог дождаться, когда... — он не собирался говорить об этом, но сейчас вдруг сказалось. — Отчего же не приехали раньше? — Лионель рассеянно поглаживал поясницу и чуть ниже, и это было особенно приятно. Валентин молчал, потому что объяснить было невозможно. Снизу вдруг донесся громкий возглас, потом взрыв смеха. — Эмиль и его штаб, — пояснил очевидное Лионель. — Или Арно... — Или все вместе. — Очень может быть. Хотите вина? — Да. — "Змеиной" нет, но есть недурная марикьярская красная лоза. Или все-таки "Слезы"? — Давайте "Слезы". Лионель, как был, прошел к шкафчику у дальней стены. Валентин наблюдал, как он открывает бутылку, наливает вино в бокалы, возвращается... Он ожидал, что Лионель сядет в другое кресло, но тот неожиданно устроился рядом на широком подлокотнике. Хрусталь тонко прозвенел, вино было менее терпким, чем он привык, но приятно освежало. — Как вы полагаете, не пора ли... — Вернуться во дворец? Побойтесь Создателя, Валентин, ни в коем случае. Впрочем, если вы так желаете что-то обсудить, можем прямо здесь и сейчас, — Лионель заразительно рассмеялся. — Не настолько. Кстати, вы хотели поделиться идеей о... — Завтра, — Лионель наклонился ниже и поддержал его руку с бокалом своей. — Вы пили когда-нибудь так?... Валентин никогда и ни с кем не пил из одного бокала ни воды, ни вина, это было не очень удобно, но очень весело и жарко. — Чему вы смеетесь? — заинтересовался Лионель. — Я представил себе выражение лица Арно, если бы... Вы точно заперли дверь? — Проверьте, если желаете. Валентин не сомневался, но поднялся исключительно ради того, чтобы не уступить. Лионель следил за ним взглядом и улыбался. — Раз уж вы ближе, сделайте одолжение, налейте еще вина? Он снова наполнил бокалы и вернулся на прежнее место. — Рад, что вы снова в добром здравии. Должно быть, дамы Дриксен были разочарованы... — Не люблю разочаровывать дам, но пришлось выжить. — Я имел ввиду другое. — Могли бы и не оправдываться. — Лионель, вам не надоедает дразнить... — "Гусей" — нет. Но вы-то были здоровы, неужели в Придде ни одна... Рука Лионеля лежала на его плечах, Валентин повернул голову и обвел языком вокруг соска. Лионель вздрогнул всем телом — Вы что-то говорили? — Продолжайте. Валентин повторил движение, дивясь разнице кожи на ощупь, прижал языком сам сосок, больше по наитию, чем осознанно, длинно лизнул вдоль бока... Лионель опустился на ковер у кресла и потянул его следом. В посольстве тоже был ковер, но в спальне, а не в кабинете, где он привык говорить исключительно о делах. Никогда прежде Валентин и представить себе не мог такого: прямо на полу, под громкие голоса внизу... Ковер колол спину, но даже это не мешало, Лионель придерживал под колени широко разведенные ноги, а он помнил только, что не стоит слишком шуметь. — Валентин, я хочу слышать вас. — Что?... — Не молчите. Что хотите, как хотите. — Могут услышать. — Там слишком шумно. Лионель приостановился, и Валентин застонал сперва протестующе, а потом, от нового движения, — сладко.