Не заводить детей и собак

День был ясным, но к вечеру небо неожиданно затянули тучи и пошел мелкий, неприятный дождь. Валентин хотел проехаться верхом, но пришлось повернуть домой. Из-за сумерек в зале рано зажгли свечи, теплое сияние смягчило его недовольство. Габриэлы не было — она уехала на несколько дней к какой-то подруге девичьих лет, живущей неподалеку от Олларии — в доме было тихо, но эта тишина не была знаком запустения, в ней хорошо думалось. Валентин был уверен, что в кабинет уже принесли зажженные свечи, и ужин будет подан немедленно. Поднимаясь по лестнице, он невольно прислушался. Откуда-то из глубины дома, должно быть, из кухни, доносилась песенка с аккомпанементом медного звона. Валентин недовольно повел бровью, но ничего не сказал и поднялся дальше, опередив лакея с канделябром. Только дождавшись, когда внесут тяжелый поднос с блюдами, накрытыми крышками, он отметил. — Внизу слишком шумно. Что там? — Должно быть, новая посудомойка. Толстая Жанна больна ногами и выписала к себе племянницу. — Больна? Она уезжает домой? В Васспарде поварни располагались в отдельном флигеле, а в столичном особняке — внизу, в полуподвале. Валентину туда не полагалось даже заходить, но Джастин еще до Лаик то и дело приносил тайком печенья, яблоки, еще что-то неурочное и оттого особенно вкусное. Став постарше, Валентин иногда решался заглянуть в запретную, жаркую от печей кухню, пробегая мимо открытой двери, где Толстая Жанна командовала посудомойками. — По правде говоря, — камердинер кашлянул, проверяя, не будет ли он недоволен, — Жанна-младшая уже невеста, семья у них очень бедна... Валентин кивнул. Девушки, прослужившие их семье больше пяти лет, получали "герцогское" приданое — если, конечно, вступали в брак с одобрения матери. Валентин не собирался нарушать традицию. — Она тоже из Васспарда? — Из Приды. Он поднял бровь, ожидая пояснений. — Отец Жанны — кузнец, конюх... В Васспарде сейчас мало лошадей, а в Приде налоги вполовину меньше... — Можете идти. Валентин не сомневался, что камердинер обязательно заглянет вниз и призовет слуг к порядку. Случайный короткий разговор навел на мысли и даже приглушил голод. Он слышал когда-то, еще в армии, что в королевские земли Придды и Марагоны наполовину освобождены от налогов на несколько лет, чтобы скорее восстановить их после войны. Валентин гадал, сделал это Ноймаринен как регент или как пожизненный Проэмперадор. Он принялся наконец за ужин, но и во время еды обдумывал положение. Проэмперадоров, как и многое другое, создал Франциск, чтобы упорядочить управление землями и создать противовес Людям Чести. А еще он дал крестьянам право уйти от сюзерена в королевские владения. Большинство Повелителей Волн умели сочетать хозяйскую строгость и рачительность, и подобные случаи бывали редки. Вероятно, Август не решился на такие меры без его согласия, а Валентину было некогда... Как отец успевал возглавлять супремство и одновременно принимать кошачью дюжину родственников, объезжать герцогство, собирать налоги, отвечать на письма?... Отцовский архив до сих пор лежал в Васспарде нетронутым, Валентин не решался взяться за него, хотя подозревал, что там должно быть немало интересного о делах последних двадцати лет. Кое-кто был бы, несомненно, рад сунуть туда нос, но с Лионеля хватит архива покойного Штанцлера, точнее, того, что от него оставили Манрики. У отца был брат и помощник, — при мысли о Штефане Валентин нахмурился еще больше. Август — лучший родич и друг, но он не заслуживает быть вечным управляющим. Клаус еще слишком мал... Габриэла? Валентин готов был доверить ей Васспард, но не мог представить себе женщину во главе герцогства. Если бы не майорат! "Трудами" Манриков — он нахмурился — несколько прекрасных имений остались без прямых наследников мужского пола и отошли короне как якобы выморочные, а две-три кузины теперь могли рассчитывать разве что на вступление в обитель святой Ангелики. Земли можно было выкупить, но налоги поднимать нельзя... Впрочем, девочки еще играли в куклы и могли подождать, а на выкуп все равно требовалось согласие Проэмперадора. Валентин попытался подсчитать, на сколько Ноймаринен старше отца. Он все еще казался крепок, и его плечи не слишком гнулись под свалившимся на них Талигом, но и он был не вечен. С кем придется ладить после него? Не с Людвигом Ноймаром — титул Проэмперадора никогда не был наследственным — но с кем? Ни в Придде, ни в Бергмарк Валентин не мог назвать кого-то столь же влиятельного, кроме... себя. Он глубоко вдохнул и выпил половину бокала. Внезапная мысль была наверняка несбыточной, соединение полномочий Повелителя и Проэмперадора было делом неслыханным, но и результат в случае успеха обещал быть ошеломляющим. Случай с Алвой в Варасте можно было в расчет не брать; нет, ничего подобного он не мог припомнить. Другой талигойский Проэмперадор, Валмон, не младше, не здоровее и не глупее. Жермон Ариго не собирается оставлять службу, Эмиль и Лионель Савиньяки слишком заняты армией и кансилльерством, Арно слишком молод... Оставался Робер Эпинэ. Валентин допил вино. Робер часто советуется с Арлеттой Савиньяк, два голоса в регентском совете ему обеспечены — три, если считать Рафиано. Если Эпинэ будет утвержден, ему, Валентину, будет легче претендовать на подобное положение для Придды. Высокий совет... Валентин никогда не бывал в этом кабинете, но хорошо представлял себе сидящих вокруг стола: Ноймаринен, Альмейда, Креденьи, Агний, Рафиано и два Савиньяка. И Мевен у двери. Валентин не мог сказать, что хорошо знает кого-либо из них — включая Лионеля. И был уверен, что если Лионель догадается о его планах раньше времени, то сделает все возможное, чтобы помешать. Он улыбнулся, вспомнив, как вышел из кабинета Савиньяка тогда, неделю назад, вновь застегнутый на все пуговицы и шнурки. Спускаясь, он смотрел на гладко стянутые лентой светлые волосы, Лионель держался спокойно, как ни в чем не бывало, и наверняка ожидал того же от него, Валентина. Внизу на стульях и диванах действительно расположился цвет армии Талига во главе с Эмилем. Валентину показалось, что тот взглянул на него как-то странно, но, вероятно, только показалось. Отказавшись от вина, он направился к двери. — Если у вас возникнут какие-либо вопросы или сомнения касательно того, что мы обсуждали наверху, прошу вас обращаться с ними в любое время. — Любое? — Да, — в глазах Лионеля плясали закатные кошки. — Вы считаете, это настолько важно? — Валентин с трудом сдерживал улыбку. Они стояли посреди гостиной, их могли видеть и слышать все присутствующие, и вряд ли хоть кто-то догадывался о чем идет речь. — Уверен. Неделя после возвращения Лионеля в кансилльерство пролетела незаметно, как в былые времена, снова по коридору бегали секретари, сам Лионель то ходил по кабинету, диктуя, то исчезал где-то в глубинах дворца. Иногда они закрывали двери на четверть часа или немного больше, потом снаружи стучали с шадди... Валентин поколебался, посмотрел в окно, где между неплотно прикрытых штор догорала последняя полоса долгого заката. Час был поздний. Стоит ли ехать в такое время, когда завтра они снова встретятся? На будущее, чтобы беспокойные сны не одолевали, надо утомлять себя конной скачкой или дружеским поединком, Арно всегда рад... Арно, кажется, должен был сегодня ночью дежурить во дворце. Валентин встал, еще раз глянул в окно и вышел. Уже войдя в особняк, он вдруг подумал, что Лионель тоже может не ночевать дома, но было поздно. К счастью, дожидаться почти не пришлось, его пригласили в кабинет. — Что-то случилось? — Лионель поднялся навстречу, закрывая книгу. Валентин даже во время болезни редко видел его так: полуодетым, без камзола или мундира, в одной рубашке, обычно стянутые волосы лежали на плечах. — Ничего срочного. Надеюсь, я не слишком вам помешал. — Нисколько. Кажется, я сам отвык, что в этом доме может быть так тихо. — Арно, кажется, во дворце? — Да, а Эмиль уехал в Сэ. — Графиня здорова? — Вполне. Врачи обещают наследника. Валентин вежливо кивнул. В прошлом году Франческа Лэкдеми родила дочь и вскоре должна была снова разрешиться. Беспокойство Савиньяков о продолжении рода он хорошо понимал. — И все же, Валентин?.. — Некоторое время назад вы просили обращаться когда угодно, если у меня возникнут соображения... Глаза Лионеля потеплели, губы тронула улыбка. — Вы заставили себя долго ждать. — Неделю. — Именно. Надеюсь, вы не собираетесь возвращаться домой сегодня? — Нет. — Идемте. В этой спальне он не бывал еще ни разу. Над камином мчались мраморные олени, на противоположной стене — гобелен с охотой, один из всадников чуть-чуть походил на Лионеля; большая старинная кровать... Валентин не собирался долго разглядывать комнату. Едва в двери щелкнул ключ, как они оказались близко друг к другу — очень близко. Валентин мимолетно удивлялся сам себе, тому, что раньше довольствовался краткими ласками в перерывах между работой и не задумывался, что может быть еще, кроме самого соития... Ласки, объятия, долгие поцелуи — дело новобрачных и кавалеров, соблазняющих дам. Лионель отнюдь не был дамой, но вне дворца он становился другим, и Валентин хотел узнать его — такого; хотел касаться и ощущать чужие прикосновения. Теперь он развязывал ворот его рубашки, невольно притягивая к себе. Член встал с первым же поцелуем, а сейчас Лионель ласкал языком шею там, где бился пульс, и промолчать было невозможно. — Валентин, вы действительно хотите меня удушить? Он опомнился, отпустил развязанные тесемки и улыбнулся в ответ. Лионель дернул шнур балдахина, опустилась красно-золотая ткань — словно осенний лес встал вокруг. — Подождите, — он задержал руку, подбирая подходящие слова, но так и не нашел. — Помните разговор о вещах и делах, которые нельзя принять без возврата? — Бесчестно и дарить что-то в надежде на ответный дар. — Я никогда не пробовал делать подобное. — Тогда поступайте так, как вам захочется. Валентин помедлил, пытаясь сообразить, чего ему хочется, спохватился, что это может быть принято за нерешительность, и наклонился ниже, к бедрам. Осторожно тронул открывшуюся головку губами, языком, провел вдоль уздечки, выпуклых вен... Догадавшись, он обхватил ладонью ствол и попробовал взять поглубже. Лионель коротко вздохнул, мышцы бедер дрогнули, краем глаза Валентин заметил, как он сжал кисть, на которую опирался, а свободную легко, почти без нажима, положил на затылок. Рука подсказывала темп движений и дыхания, Валентин не взялся бы судить, хорошо ли получается, но увлекся и сам, когда Лионель позвал его и потянул за плечо. — Не спешите. К счастью, сюда никто не постучит. — А как же шадди? — Валентин сам не ожидал от себя такой усмешки, но тут же охнул и невольно выгнулся навстречу требовательной ласке. — Желаете прямо сейчас? Ответ, к счастью, не потребовался. Он думал, что уснет тут же, и почти погрузился в сон, когда в вереницу смутных грез вкралась мысль, от которой он сел, разом проснувшись. Все его планы строились в расчете на Высокий совет. Но что, если придется подождать лет восемь или десять? Кто будет в Совете при совершеннолетнем короле? Он смахнул волосы с лица, удивившись незнакомому рисунку занавеси, осознал, что находится в чужой спальне... Лионель открыл глаза. — Сон, — поспешил пояснить Валентин и лег обратно. Не стоило думать об этом сейчас, но беспокойство не отпускало. — Я не хотел вас разбудить. — Ночь слишком светлая. Полнолуние, — Лионель притянул, обняв, и он не стал отстраняться. — Валентин, я давно хотел вас спросить. Вы знакомы с обратной стороной мужской любви? — В целом да, — от неожиданного вопроса он слегка смешался. — Это означает, что знакомство было неудачным? — Думаю, я был слишком молод, чтобы понять и оценить. — А теперь? — Лионель, я правильно вас понимаю? — Да, — в лунном свете улыбка была хорошо видна. Лионель встал, чтобы тут же вернуться с небольшой шкатулкой — в лунном свете под откинутой крышкой — блеснули стеклянные бока трех или четырех флаконов — глянул на него и усмехнулся. — Я вам подарю такую. Валентин поймал брошенный флакон, тяжелый и прохладный, и не нашелся с ответом, глядя, как Лионель смазывает себя. Повеяло чем-то похожим на морисские благовония, лицу неожиданно стало горячо, и он был рад, что тень занавеси отгораживает его от света. Он едва не забыл также смазать член, прежде чем наклониться над Лионелем. Давным-давно, вскоре после Лаик, все вышло бестолково, быстро, неловко, Валентин пришел к выводу, что это мало чем отличается от страсти с женщинами и не стоит того, и это была, кажется, самая большая ошибка в его жизни. Лионель двигался навстречу, и Валентин только удивлялся каким-то краем рассудка, что тот, даже отдаваясь, не казался покорным. Солнечный день не радовал, а раздражал. Слуги слишком ярко начистили бронзовое копье Франциска на часах, и его блеск слепил глаза. Перо скрипело, ноги затекли... — Хотите шадди? — Да. — Будьте так любезны, закройте шторы? Валентин подумал, что, просидев в кабинете полдня, можно было подождать еще четверть часа и поручить это лакею, который принесет шадди, но встал и сдвинул белые драпировки, постаравшись не подходить слишком близко к столу Лионеля. — Постойте, — тот встал, преградив дорогу, взял за плечи. — В чем дело? Валентин хотел снять его руки, но только повторил жест. Он был совершенно прав с самого начала, когда не давал себе поблажки. Теперь справиться с собой не удавалось никак, он чувствовал все свое тело под одеждой, хуже того — даже на другом конце кабинета ощущал присутствие Лионеля, хотел его, в голове роились образы, совершенно неподходящие моменту. Глупо было надеяться, конечно, что Лионель не заметит попыток его избегать... Объяснить все это словами было решительно невозможно, Валентин подался вперед и коснулся губ, поцелуй вышел глубоким, жадным. Он успел научиться улавливать игру выражений на лице Лионеля, и сейчас в складке губ ему почудилась некоторая грусть. — Валентин, — ладони скользнули с плеч на спину, обнимая, Лионель понизил голос. — Вам двадцать... Три, верно? Вы не были девственником, неужели вы никогда в жизни не ощущали эту... лихорадку? — Нет. — Тогда могу вас уверить, она проходит, — Лионель улыбнулся как-то невесело, — проходит тем быстрее и легче, чем чаще ее удовлетворяют. Губы снова встретились, теперь мягче, тише. — Вряд ли стоит следовать примеру регента и переносить кансилльерию к вам или ко мне, — Лионель будто всерьез размышлял вслух, — но, думаю, мы сможем дождаться вечера? Эмиль еще не вернулся, а Арно снова дежурит. Валентин открыто улыбнулся. — Мне жаль Арно. — Будущий капитан охраны должен уметь мало спать. Так вы приедете? — Да. *** Валентин сожалел, что не возобновил общение с Эпинэ, когда вернулся в Олларию из армии. Он не испытывал большого желания вспоминать времена Альдо, и Робер, несмотря на имя, сейчас не имел большого влияния, но пренебрегать тем, что есть, не стоило. Однако виделись они редко, а явиться в гости без приглашения было бы по меньшей мере странно. Помог случай — и Габриэла. Она вернулась из поездки на день позже, Валентин уже собирался выехать навстречу, обеспокоившись, когда сестра появилась в незнакомой карете без гербов. Оказалось, на обратном пути у нее сломался экипаж, починка требовала пары дней, и задержаться пришлось бы еще дольше, если бы баронесса Сакаци не проезжала мимо и не предложила ей поехать вместе. Валентин мысленно сделал пометку выговорить каретнику и задумался. Он помнил баронессу Сакаци по дворцовым ужинам в Ракане; помнил и девочку, которой не дал уйти с выходцем. Потом она неожиданно появилась в столице как баронесса Вейзель — хотя знали ее все же по прежнему имени — и осталась в доме Эпинэ. О ней говорили не слишком часто, но голос понижали, а порой и осеняли себя Знаком. Говорили, что она гоганнская колдунья; что дома она ходит только в желтом и черном, всегда босиком и с распущенными волосами; что по ночам она не спит, а читает заклятия. Кто-то называл ее невзрачной, кто-то — редкой красавицей. Более здравомыслящие люди считали баронессу обычной авантюристкой, любовницей то ли Ракана, то ли Эпинэ, то ли обоих. Валентин подозревал, что с Робера сталось бы жениться на ней, несмотря на происхождение, точнее, его безвестность. Говорили же, что он всерьез намерен был взять в жены баронессу Капуль-Гизайль; нынче в свете Эпинэ считали слегка блаженным. Валентин не имел пока что об этом собственного мнения, но намерен был его составить. Было бы достаточно отослать благодарственное письмо, но он поехал сам. Баронесса была дома, но не принимала никогда и никого. Герцог?... Робер был удивлен, но рад, или хотя бы сделал вид. Валентин поспешил объяснить, что хотел поблагодарить баронессу за помощь сестре. — Мэллит наверняка приняла бы, если бы знала, что это вы. Подождите немного. Вопреки слухам, Мелания-Мэллит вышла в обычном платье и туфельках: Валентин невольно скосил глаза, когда целовал руку. Зато рыжие косы не были уложены в прическу, а падали одна на грудь, другая на спину. Она повзрослела, но издалека по-прежнему казалась очень юной. — Рад видеть вас снова, сударыня. — Я тоже рада видеть первородного в спокойные времена. Раньше она все время оговаривалась и называла себя в третьем лице. Интересно, Робер для нее тоже "первородный"? — Вы были очень добры к моей сестре. — Мне посчастливилось оказаться полезной блистательной. Она прекрасна, как лилия, но душу ее точит печаль. С баронессой и раньше было трудно разговаривать. Валентин решил, что она все-таки очень красива, хотя на чужой, не талигойский лад. Женщины более откровенны между собой. О чем Габриэла рассказала Мелании, или эта девочка что-то разглядела сама за недолгий путь? — У всех есть своя печаль. — Да, — она опустила золотистые ресницы. — Вы нигде не бываете. Вам не нравится Оллария? Разумеется, вряд ли бы кто-то стал приглашать ее на ужины или балы, но она никогда не выезжала на прогулку по городу, по крайней мере, открыто, не посещала аббатства. Впрочем, у гоганов своя вера. — Нравится, — она снова подняла глаза. — Весной она подобна цветущему саду и морю, но... Я люблю быть дома. Валентин не мог бы сказать, почему так подумал, но в этот момент был уверен, что именно она решила отказаться от брака, титула и положения. Баронесса упорхнула, как золотая бабочка, а Валентин исподволь приглядывался к Роберу. Разговор ни о чем занял еще с четверть часа, от имени Габриэлы он пригласил Эпинэ, вместе с баронессой, конечно, на обед и откланялся. Валентин ехал медленно, возвращаясь домой, не замечал суеты на перекрестках. Робер и Мелания были то ли действительно блаженными, то ли, наоборот, мудрее всех, кто о них говорил...