Не заводить детей и собак

Арно собирал друзей и знакомых по случаю своего производства, и Валентин на этот раз согласился, хотя предпочитал навещать друга в его доме или приглашать к себе. Сидя спиной к стене, он видел всю большую трактирную залу. Неожиданно в углу мелькнул Клаус. Валентину показалось, будто брат нарочно держится от него подальше, но проверять он не стал. Хозяин праздника, веселый, слегка растрепанный, переходил между гостями. Они уже успели поговорить наедине, и тогда Арно был совсем не так беспечен, хмурясь и покусывая ноготь. — Ты не рад? — с Арно можно было не хитрить. — И да, и нет. Я благодарен Лионелю, но не слишком-то приятно сознавать, что без него мне не видеть чина как своих ушей. Отказаться еще глупее. Хорошо тебе иметь только младших братьев. — Это еще хуже, — Арно умел заставить улыбнуться. — Представь себя канатоходцем. Лестницу тебе подали, удержишься или нет, зависит от тебя. — Последний глоток свободы, — тот улыбнулся в ответ. — Приезжай, если сможешь. Уже с завтрашнего дня для многих присутствующих Арно станет не просто добрым приятелем, а командиром. Раньше Валентин только размышлял, не заигрался ли Лионель, но теперь обеспокоился, каково-то придется новому капитану. Подчиняясь беспокойству, навеянному мыслями, Валентин поднялся и переходил между гостями, наблюдая и прислушиваясь. В шуме голосов он выделил знакомый. —… Сорок?! Это же старость! Валентин остановился за спинами, чтобы Клаус его не видел — Ужасно, — в собеседнике брата он узнал младшего из Валмонов. — Доживу до тридцати пяти и застрелюсь. Вокруг засмеялись. Валентин сдержал улыбку и отошел. Слышал бы это Лионель или хотя бы Валме… Арно спохватился, когда он собирался уезжать. — Совсем забыл. Клаус просил о переводе из гарнизона во дворец. — Зачем? — насторожился он. — Ты обещал что-нибудь? — Пока нет, — Арно качнул головой. — Но сложностей я не вижу. Даже если б он не был твоим братом — Ариго рекомендовал его отлично. — Окажи мне услугу, отложи перевод хоть на полгода? Пускай-де покажет себя у Давенпорта… — Хорошо, — Арно взглянул вопросительно, но его уже звали обратно к столу. *** Валентин листал печатные страницы с яркими картинками: короткие штаны, короткие рукава, банты, ленты… — Почему столько лент? — Мода, монсеньор, a l’Enfant. Валентин недоверчиво просмотрел еще пару листов. Он привык к одному и тому же строгому, почти мундирному покрою. Среди секретарей кансилльерии тоже придерживались традиций: неосторожные модники рисковали получить едкое замечание Савиньяка. Если он и замечал порой, что придворная толпа стала пестрее, то не слишком удивлялся: покойного Альдо перещеголять было трудно. — Парики, монсеньор? Каждый раз, вспоминая графа Ченизу и его кудрявые парики с неизменными бантами, он не мог сдержать улыбку, порой крайне неуместную. — Ни в коем случае. Ничего из этого. Камзол такой же, как на мне, только светлее. И никаких лишних кружев! Портного он сплавил Габриэле, запер дверь и достал шкатулку с повелительской цепью. Самый крупный камень лилово сверкнул из центрального медальона; безотчетно Валентин погладил его. Полное герцогское облачение надевать приходилось редко, и ему все еще становилось не по себе от ощущения тяжести на груди. Теперь, однако, парадного одеяния было не избежать… … Дела барона Райнштайнера были разрешены к его полному удовлетворению, однако он не спешил покинуть столицу. Вскоре после приема Валентин, вернувшись, застал гостя. Оказалось, что двоюродная тетушка барона приходилась кузиной настоятельнице монастыря, созданного Габриэлой; потом обнаружились другие общие знакомые. С приходом Валентина разговор перешел на Катершванцев, от Норберта и Йоганна до Ульриха-Бертольда. — Надеюсь, вы не оставили упражнения? — Барон Катершванц во мне разочаровался бы, — усмехнулся он. — Признаться, в последний раз я держал в руках шпагу несколько лет назад. Арно еще как-то выкраивал время на фехтование, но после кансилльерии Валентин предпочитал разве что прогулку верхом или дриксенские пистолеты. Иногда он заходил в рапирный зал. Клинки, разумеется, блестели и были заточены безукоризненно; он слушал тихий звон от щелчка и возвращался к делам, обещая себе, что завтра непременно… — Досадно. Не стоит полагаться только на огнестрельный бой. Никто не знает, когда ему пригодится твердость руки. — Совершенно согласен, — Валентин вспомнил синие молнии, вспыхивавшие в воздухе от шпаг Вальдеса и самого барона, и ему вдруг невероятно захотелось в Хексберг. — В ближайшее время я непременно… — Следует ли понимать «ближайшее» как «сейчас»? Валентин с удивлением обнаружил, что Райнштайнер умеет улыбаться. Бергер, конечно, разнес его в пух и прах. Валентин предполагал, что после такого перерыва настоящая дуэль даже со слабым противником закончилась бы плачевно, но не огорчился. Рубашка промокла и прилипла к спине, в теле играла сила, бой хотелось продолжить. Какая глупость, что в Олларии он совсем забросил шпагу! Райнштайнер заходил еще несколько раз. Валентин был рад ему и, когда получил записку с просьбой принять наедине, ответил немедленно. — Чем могу служить? — Райнштайнер был ценным союзником и опасным врагом, но в любом случае он был бы рад оказать ему услугу. — Герцог Придд, — барон был больше особенного, как-то торжественно серьезен, — я прошу у вас руки вашей сестры. Валентин лишился дара речи. Думая о невесте для Клауса, он подумывал порой и о возможном браке Габриэлы, мысленно перебирая возможных союзников подходящего возраста и положения, кому такой брак мог показаться заманчив… разумеется, если сестра согласится. Но Ойген Райнштайнер?! — Вы знаете Габриэлу так недавно, — ничего не значащие слова слетали сами собой, пока он лихорадочно обдумывал. — Я имел честь не раз беседовать с ней и убедился в ее необыкновенно здравом и живом образе мыслей. Это было верно. Валентин представил сестру глазами барона: прекрасно воспитанная и принятая при дворе; достаточно терпеливая, чтобы просидеть в глуши пятнадцать лет и достаточно умная, чтобы не озлобиться и не поглупеть. Наверняка Райнштайнер разузнал и о том, что в последние годы именно она вела хозяйство в Васспарде. — Габриэла знает о ваших намерениях? — Да. Валентин понял, что его вежливо ставят перед почти свершившимся событием. В конце концов, почему нет? Райнштайнер не слишком молод, но на вид совершенно здоров, да и сестра уже не юна… — Я с радостью даю ей мое благословение. Однако, барон… — он замялся, — уверены ли вы, что наследник… Валентин окончательно смешался и замолк. — На все воля Создателя, — провозгласил Райнштайнер тоном полной уверенности. — Согласно воле нашего отца, вдовья доля Габриэлы была равна ее приданому. Разумеется, я также позабочусь о ее благосостоянии. Райнштайнер выслушал и кивнул спокойно, и Валентин решил наконец, что ему все это подходит. Наблюдая за свадебными хлопотами, Валентин удивлялся про себя. Он мог понять юных влюбленных девиц, или тех, кто боялся остаться старыми девами, или, в конце концов, тех, кто мечтал надеть свадебное платье. Габриэла не была юной и влюбленной, она, как никто, свободно распоряжалась своей персоной, жизнью и имуществом. Положим, барон — прекрасный человек, но брак отнимает у женщины свободу раз и навсегда. Тем не менее, сестра выглядела довольной и радостной. Васспард вновь оставался без управления. Сожаление об этом было эгоистическим и недостойным, и Валентин гнал его от себя, решив разобраться после свадьбы. Приехали Ирэна и Август. Валентин заранее отдал сестрам право разделить матушкины драгоценности, как они пожелают, но Ирэна воспротивилась. — Это — для герцогини Придд, когда она появится. Тяжелая диадема легла обратно в шкатулку, следом скользнули звенья ожерелий, серьги… — Нам хватит и этого, — кивнула Габриэла. Намек на собственную женитьбу Валентин предпочел не заметить и сбежал в кабинет. Свадьба должна была быть тихой, как требовали возраст и положение Габриэлы. Райнштайнер тоже не желал пышного праздника, но все пошло не так, когда конверт с печатью Олларов уведомил Валентина, что король желает лично присутствовать на венчании. Валентин изумлялся, пока Савиньяк не пояснил, в чем дело. — Нет ничего проще. Райнштайнер не мог не пригласить Ариго; Ариго не мог не поделиться радостью с любимыми племянниками, — Лионель ходил по кабинету и цедил слова по одному. — Принцесса заявила, что никогда не видела настоящей свадьбы. Герцогиня Ноймаринен решила, что это неприлично, та расплакалась, а король, как известно, обожает сестру. Надо признать, речь Карла о заслугах барона Райнштайнера и ваших собственных была весьма красноречива. Валентин, вам кажется это смешным? — Это напоминает мне войну моих младших братьев за шкатулку оловянных солдатиков. — Между нами, принцессу стоило отправить в Дриксен еще пару лет назад. Чем старше, тем она становится своевольнее, и не самым лучшим образом влияет на короля. Валентин покосился на дверь. Вряд ли кто-то осмелился бы в разгар дня подслушивать у дверей, но до сих пор Лионель позволял себе подобные замечания в адрес королевской фамилии не просто наедине — исключительно в постели, самом защищенном от чужих ушей месте, какое только знал Валентин, если, конечно, не считать его собственной спальни. — Да, Его Величество охотно прислушивается к ней. — Скажите уж, идет на поводу, — Лионель перестал ходить по кабинету и присел, чтобы тут же снова встать. — До недавнего времени Карл не спорил с регентом, но Октавия за что-то весьма не любит тетку — и Рудольфа заодно. — Король тоже взрослеет. — И мне достаточно забот с этим без девичьих капризов. Принцесса не слишком скрытна. Любимые горничные, камеристки… Фрейлины, в конце концов… — Лионель разговаривал больше сам с собой. — Вы считаете это подобающим? — Валентин слегка поморщился. Лионель взглянул на него с ядовитой усмешкой. — Вы правы. Придворные дамы надежнее, меньше опасения, что расплачиваться придется браком, разве что дама нечаянно овдовеет. Валентин перестал принимать подобные шпильки на свой счет, когда понял, что таким образом Лионель напряженно ищет выход. И теперь он будто не услышал последней фразы. — Все это — дело капитана королевской охраны, но… Валентин помнил случайно услышанный разговор и прекрасно понимал, что Арно даже ради угрозы короне не станет заниматься подобными вещами. Лионель неприятно, невесело усмехнулся. — Или ее отъезд ускорят — можно сделать так, чтобы мысль об этом исходила из Дриксен, — или делом государственной важности станет выяснить, с какой ноги встает принцесса. Валентин снова предпочел не ответить, но в свою очередь задумался. В Октавии характера было больше, чем в Фердинанде в самые лучшие времена, но, увы, и терпения Катарины ей не досталось вовсе. Воспитатели и няньки королевских детей не раз жаловались на ее сложный характер, непослушание и вспышки. — Она не дочь герцога Алвы. Лионель не удивился внезапному переходу, но вновь кольнул взглядом. — Нет. — Но чья? — Фердинанда Оллара, разумеется. Это имеет значение? — Слава Создателю, нет, — Валентин сам удивился, что это пришло ему в голову. Кого бы ни приписывали в любовники королеве в те времена… В том числе графа Савиньяка. Валентин помнил и эти слухи, поскольку живо интересовался тогда всем, что касался Катарины. Вопрос, разумеется, остался незаданным. Он сжал зубы. В Багерлее в любовники королевы пытались записать и покойного Джастина. Об этом он даже думать не хотел. Как и все молодые Оллары, Октавия не слишком походила ни на мать — разве что белокурыми волосами — ни на любого из предполагаемых отцов. В этом году ей исполнилось четырнадцать, теперь она носила длинные платья и казалась в них еще более юной… Да, пожалуй, издалека и при желании ее вполне можно было принять за дух Катарины. — Сожалею, Валентин, но ко всем вашим семейным хлопотам придется добавить кансилльерию. Через несколько дней я уезжаю. Валентин мог поручиться, что еще вчера ни о какой поездке не было и речи. Он вопросительно взглянул на Лионеля. — Письмо пришло мне лично. Марикьяра сцепилась с Урготом или хочет сцепиться. — То есть? — А вы подумайте, — усмехнулся Лионель. Валентин посмотрел на карту, представил соберано Марикьяры и Кэналлоа — Диего Салину; представил и принца-консорта Ургота, Марселя Валме… — Астраповы Врата? — Именно, — Лионель был доволен. — Герцогов Алва почитали не один Круг, Салина, хоть и прямые наследники, не вызывают такого трепета. Сама по себе Кэналлоа довольно бедна и ленива, Салине надо заткнуть рот прочим рэям новыми доходами, но где их взять? — Поднять пошлины на морисские товары, — Валентин задумчиво постучал пальцами по столу. — Соблазнительно, но ненадежно. — Увы. Урготу прищемили хвост. Ардоре тоже, но там нет Валме. Мне надо разобраться во всем этом лично. Оставляю дела на вас, уверен, вы справитесь. Валентин хмуро кивнул. — И еще кое-что, — Лионель подошел ближе, взял со своего стола письмо. — Прочтите сами. Валентин с любопытством вгляделся в неровный почерк. Видно было, что автор привык больше к оружию, чем к перу, и вращался обычно не при дворе. Письмо было адресовано графу Лэкдеми, но Лионель кивнул: — Читайте. «Так что, монсеньор, близнецов этих бакраны почитают, как своего Великого Бакру: дети Сына Ветра, мол. Мать их я видел, признал; Бакна и старейшина клянутся, что после никого у нее не было. Да тут и клятв не надо, только увидеть. Вы уж решите, монсеньор, как оно лучше будет. Может, и не надо никому больше знать, тут на детей пылинке с Польворы сесть не дадут». Пораженный, Валентин медленно сложил письмо. — Теперь это особенно важно, — кивнул Лионель. — И что вы намерены делать? — В первую очередь — посмотреть.