Не заводить детей и собак

В Высоком Совете Лионель сидел почти напротив Валентина, но через весь зал. К тому же сейчас его загораживал Эмиль, наклонившийся к брату с каким-то вопросом. Бумаги ликтор получал из кансилльерии, и Валентин полагал, что может предсказать, какие решения будут приняты по большинству дел. Какие-то указы он готовил сам, по каким-то помогал Лионелю подбирать нужные бумаги. Здесь он, однако, присутствовал не как правая рука кансилльера, а как герцог Придд, и смотрел чаще в сторону трона. Без крупной фигуры регента тронное возвышение казалось пустым, и подросток в большом кресле не мог изменить это впечатление. Черный олларианский, серый эсператистский траур — Совет сегодня походил на монашеский капитул. Чуть ли не с самых похорон Валентин раздумывал, кто заменит Ноймаринена еще на несколько лет. Тайный Совет уже состоялся, но настоящее решение наверняка было принято не в Овальном кабинете при Карле, а раньше, между его членами. Теперь он еще раз обвел взглядом их всех. Альмейда и Эмиль Савиньяк — военные до мозга костей, Рафиано и Креденьи немолоды, кардинал не может быть регентом, равно как и супрем, и тессорий… Ариго, если б пожелал, мог бы попытаться, как ближайший родич короля, — но не станет. А Эпинэ не будет и пытаться: он все меньше времени проводит в столице и все больше — в Эр-При со своей гоганни. Валентин не видел другого, способного возглавить страну, кроме Лионеля, но хорошо представлял, сколько слухов и недовольства это вызовет. Сам Лионель не отвечал ни да, ни нет. Тем временем ликтор оглашал прочие бумаги. Когда было произнесено прошение о признании наследников Алвы, по залу прошла волна перешептываний. Валентин уже знал его содержание. Лионель рассказал о своей поездке в один из поздних вечеров, много подробнее, чем будет зачитано на Совете «То, что дети, несомненно, рождены от герцога Рокэ Алва, соберано Кэналлоа, Повелителя Ветра, свидетельствует Его Величество король Бакрии Бакна Первый, кансилльер Талига граф Лионель Савиньяк и генерал Южной армии Талига барон Жан Шеманталь. Его Величество Бакра был бы рад растить и воспитывать детей на попечении принцессы Этери. Но во имя дружбы с Талигом, а также дабы не пресекся род и не исчезла кровь, отпускает потомков Сына Ветра к брату своему Карлу Оллару». Лионель слушал с бесстрастным выражением лица. Валентин будто воочию увидел красный полог кровати. … Лионель сбросил колет, сапоги, и растянулся на кровати, продолжая рассказывать. Валентин присел рядом, желая и не решаясь так же небрежно раскинуться. — Но отчего вы не привезли их сразу? — Решил не пугать двор обычаями и нарядами бакранской деревни. К тому же девочка в дороге слегка прихворнула. Я оставил детей в Рафиано, как только указ будет утвержден, графиня выедет. Валентин, не жмитесь на краю, здесь довольно места. После прямого приглашения он все-таки разделся до рубашки и устроился рядом. Лионель немедленно сдвинулся ближе, касаясь теплым боком, и, как ни в чем не бывало, продолжил. — Прошение Диего об утверждении наследников я представлю на Совете. — Салина согласился?! — Он слишком трезво мыслит, чтобы пойти наперекор Талигу и остаться наедине с Багряными Землями. Ему все равно придется управлять Кэналлоа до совершеннолетия нового герцога. — Значит, род Повелителей прерваться не может?.. — Кто знает. Ариго заняли место вымерших Парда. Лионель наверняка подумал о том же, о чем и он, — еще об одном вымершем роде, — но вслух не было сказано ничего. «…Буде герцог Рокэ Алва не объявится живым или мертвым до шестнадцатого года этого Круга, или не будут получены достоверные сведения о его судьбе, оный маркиз Алвасете вступит в права наследования. До этого времени, за малолетством маркиза, мы, Карл Оллар, вверяем Кэналлоа управлению маркиза Диего Салины». Указ был подписан. Опеку над детьми доверили новому герцогу Ноймаринен, Людвигу. Его жена, урожденная Салина, приходилась им троюродной кузиной по женской линии и чуть ли не единственной родственницей на весь Талиг. Следующая бумага для большинства была не так занимательна. Дриксен в лице Его Величества Альберта выражала нетерпение видеть принцессу Октавию. Главное шло после долгих витиеватых фраз. «Надеемся, что наш брат Карл Оллар, устроивший долгожданное примирение церквей и открывший в Талиге эсператистские храмы, даст согласие на переход принцессы в единую веру с будущим супругом»… … — Было бы важным, если бы принцесса выходила за наследника трона, — отмахнулся Лионель. Когда он поднимал голову, волосы соприкасались. Тепло рядом навевало совершенно не богословские мысли. Валентин незаметно сдвинулся еще чуть-чуть ближе, губы горели от жажды целовать. Он приподнялся на локте. — Дриксенского кардинала можно понять. В Эйнрехте только одна олларианская церковь для купцов из Талига. Принцесса-олларианка, несомненно, привлечет к ней новую паству. Лионель улыбнулся, кончиком пальца обвел его рот и притянул к себе. После поцелуя, так и не разомкнув объятий, он заговорил медленнее. — Алиса Дриксенская оставалась в своей вере до смерти, и даже Диомид соглашался с этим. — Как сын единой эсператистской церкви, я приветствовал бы согласие с пожеланием Штарквиндов… — А как герцог Придд? — Лионель легонько сжал зубами верхний край уха, теплое дыхание пустило мурашки. — Вряд ли принцессе грозит что-то сложнее дополнительных уроков гальтарского, — рассмеялся он. — Увы, нового Эсперадора так и не избрали, кардиналы зависят больше от королей и императоров, чем от своих собратьев. — Зависели до недавних пор. В Дриксен идет подготовка к конклаву кардиналов и магнусов для избрания нового Эсперадора. — А Агариса больше нет… — Совершенно верно. Многое будет зависеть от того, какой Орден возьмет верх, и где он предпочтет пребывать. — Как вы считаете? — Валентин, побойтесь Создателя, я всего лишь кансилльер Талига и даже не эсператист, в отличие от вас. Все, что я знаю, — конклав должен обновить эсператизм и вернуть его к Адриановым правилам. — Адриановым?! — Кажется, да. Это имеет значение? — Может быть. Вы помните, как это звучало? — Бумага у меня в кабинете, кажется… Вам так любопытно прочесть ее именно сейчас? Валентин колебался между любопытством и желанием. Лионель, взглянув на него, усмехнулся и встал. «…исправить ошибки и заблуждения, и вести всех, исповедующих веру в Создателя и Эсператию, по пути, указанному святым Адрианом…» — Валентин, вы, должно быть, уже выучили все наизусть. Кстати, не могли бы вы заодно пояснить мне, в чем состоят различия между эсператизмом и олларианством, кроме шестнадцати постов, гальтарской речи и серых ряс? Валентин собрался с мыслями. Признание эсператизма в Талиге мало что изменило для него. В доме соблюдались положенные обряды, как и раньше, а олларианские храмы он по-прежнему посещал, когда того требовал придворный этикет. Разве что не надо было время от времени исповедоваться олларианцам, и можно стало отпереть тайную домашнюю часовню. — Внешних различий гораздо меньше, чем кажется… Лионель, я отказываюсь наставлять вас в теологии в таких… такой обстановке! Лионель, улыбаясь, убрал ладонь от его пояса. — Мэратон. Погодите, наклонитесь еще раз. Долгий поцелуй едва не сбил Валентина с мысли заново. Он сел на кровати, Лионель оперся на спинку рядом. — Франциск, как вы знаете, вручил церковь королю вместо Эсперадора. Так просто — и мне кажется, он сам не понял, что совершил. Если мирская власть объединена с духовной, мирская жизнь уравнивается с монашеской. Кроме того, король может отпустить любой грех, совершенный по его приказу. — И Агарис не был сборищем праведников. — Непогрешим один Создатель, — Валентин сдержанно улыбнулся в ответ. — Так что со святым Адрианом? — Как вы знаете, без церкви не спасется никто, к какой бы вере он ни принадлежал. В Адриановых постановлениях этого не было. Живое тело эсператистской церкви составляли и миряне, и монахи. Залог спасения каждого — его вера и чистая совесть. Если конклав хочет вернуть первоначальные устои, это… — Невозможно. Или он сам выроет себе яму и провалится в нее очень скоро, — Лионель решительно покачал головой. — Я не берусь судить, кто был прав, Франциск или Эсперадор. Может быть, оба заблуждались, и правы кэналлийцы и мориски… — Язычники, — улыбнулся Валентин. — Безусловно. Вы не меньше меня знакомы с тем, что называют магией. Дело не в ней, а в том, что мало кто имеет и совесть, и волю. — Потому что столько Кругов людей приучали перекладывать вопросы и сомнения на священников. — Валентин, — на этот раз Лионель усмехнулся с некоторой грустью. — Неужто вы верите во всеобщее равенство? — Перед Создателем. — И даже перед ним. Если бы Создатель желал сделать всех равными, он наделил бы людей и равными талантами. Только представьте себе, если б все, кого мы видим во дворце, были одинаково умны — или одинаково глупы, что в данном случае одно и то же. — Совершенно верно. Поэтому и существуют семь орденов, чтобы каждый мог выбрать путь в соответствии со своими дарованиями. — Не стоит горячиться, — Лионель сжал его ладонь, мягко притянул ближе. — Что бы ни решил конклав, случится это не завтра. Вы еще не хотите спать? — Нисколько. — Тогда задерните полог, я прикажу подать ужин. Или завтрак? Неважно… … Вспоминая, Валентин не терял нить обсуждений в Совете. После оглашения письма из Дриксен выступил Людвиг Ноймаринен в пользу сохранения принцессой своей веры. Рокслей заявил, что во имя мира в семье жене разумнее уступать мужу. Спор тек вяло, Валентин, в свою очередь, попросил слова, выслушал возражение Лионеля — само собой, о предстоящих переменах сейчас не говорилось. Решение было за королем. — Мы, Карл Оллар, услышали нашего брата Альберта, и подумаем о его словах. Валентин про себя подумал, что это разумно, но по лицу Лионеля мелькнула тень — мгновенная, почти незаметная, — словно он ожидал другого ответа. Совет подходил к концу, в позах многих чувствовалась усталость. В завершение Карл должен был назвать имя нового регента. — Мы скорбим об утрате вместе со всеми нашими подданными. Герцог Рудольф Ноймаринен поистине стал нам вместо отца. Отдавая дань его трудам на благо Талига, мы сознаем, что никто не может заменить его в нашей памяти и в Тайном Совете. Поскольку мы вышли из детского достигли двенадцати лет, мы, Карл Оллар, отныне не нуждаемся в регенте, но править, прислушиваясь к Тайному Совету, доказавшему нам свою преданность. Какое-то время стояла тишина. Карл поднялся и сделал знак Агнию. Завершающую молитву едва не заглушил недоуменный ропот, возгласы, перешептывания. Валентин бросил быстрый взгляд, но лицо Лионеля казалось непроницаемым. У самых дверей кансилльерии Валентина перехватил дежурный теньент. — Герцог Придд, Его Величество желает вас видеть. Валентин не мог даже предположить, зачем понадобился королю, особенно после так внезапно окончившегося Совета. И с Лионелем он так и не успел переговорить… Времена менялись стремительно, он ощущал это так же явственно, как порыв ветра в вечерней тишине. В приемной перед королевским кабинетом у окна болтала парочка. В кавалере он неожиданно узнал Клауса, а в девице — Синтию Карье, фрейлину и подругу принцессы Октавии. Валентин помнил шум, разразившийся, когда дядюшка Синтии, граф Креденьи, неожиданно женился на своей давней любовнице-мещанке, лишив тем самым брата надежды на наследство. Владения Креденьи не были майоратными, все зависело от завещания графа, и Валентин был почти уверен, что оно составлено в пользу родных внуков, а не племянников. Он прекрасно помнил очаровательную Селину, а Герарда, порученца Эмиля, часто встречал у Савиньяков. Герард был скромен, начитан и почтителен без угодливости. Валентин подумывал, что ему самому не помешал бы такой секретарь и распорядитель библиотекой, но тот был безнадежно влюблен в военный мундир. Забавно, если именно он станет следующим графом Креденьи… Клаус обернулся к Валентину с неменьшим изумлением, но тут двери кабинета распахнулись — Синтия, следуйте за мной, — принцесса выплыла из кабинета, едва наклонив голову на поклон обоих Приддов. Валентин редко видел ее вблизи и каждый раз поражался сочетанию детской округлости лица и взрослого, надменного взгляда. Времени на разговор с Клаусом уже не было. — Подожди меня здесь. Карл стоял у висевшей на стене карты Талига, спиной к двери, и не спешил оборачиваться. — Герцог, когда вы прибыли в Западную армию? — В начале Зимних Ветров 399 года прошлого Круга я прибыл в Ноймар. Валентин помнил последние дни уходящего года и Круга, заснеженный путь, выходца на снегу, Мэллит-Меланию… С самой Олларии почти не было времени опомниться, все летело одно за другим, требовало действовать немедля. А потом перед ним встали стены Ноймара и искрящийся на солнце лед Шнеештрааль. — Граф Ариго предложил мне примкнуть к Западной армии, и меньше чем через месяц мы выступили в Марагону — И оставались там до конца войны? — Карл наконец соизволил повернуться. — Да, Ваше Величество. — Я желаю, чтобы вы составили для меня подробную записку о ходе войны. И отдельно — все, что вы помните о встрече с покойным герцогом. — Да, Ваше Величество. Однако я состоял в подчинении генерала Ариго. Он может доложить лучше и подробнее меня. Кроме того, финальные сражения состоялись после подхода Северной армии и маршала Лионеля Савиньяка. — Когда нам понадобятся сведения графа Савиньяка, мы к нему обратимся. Я вас больше не задерживаю, герцог. Клаус, послушно дожидаясь, подпирал стену в приемной. — Что ты здесь делал? — сейчас Валентин больше всего на свете хотел чашку шадди, а еще лучше две, как, можно крепче и горячее; и хотя бы четверть часа на раздумья. — Ничего. Я обещал принести Синтии альбом с нотами. — В самом деле? — Валентин, почему ты говоришь так, будто я в чем-то провинился? Мне нельзя навестить кузину? Он почувствовал укор совести. В самом деле, мать Синтии, урожденная Гогенлоэ, приходилась им двоюродной теткой. Клаус смотрел с обидой. — Извини, я был слишком резок. Совет… Впрочем, потом, я тороплюсь. — Конечно. Ты ужинаешь дома? Я приеду. — Хорошо. В кансилльерии его ожидала записка на столе. Лионель извещал, что вечером намерен быть дома. Валентин ожидал увидеть досаду или раздражение, но Лионель был только задумчив, — настолько, что он засомневался, была ли записка приглашением. — Валентин, вы помните себя в двенадцать лет? — Конечно. В то время я воспитывался в сознании того, что мне предстоит помогать старшему брату, когда он станет герцогом. — И все? — И исследовал чердаки и подвалы Васспарда. — А я изо всех сил старался сломать шею или голову. Точнее, мы старались, — улыбка мелькнула и пропала. — Лионель, вы… — Исправить можно все, даже то, что провозглашено на Совете, но не сразу. Времена меняются, Валентин. Ответить на это было нечего. Он рассеянно рассматривал кабинет: стол без единого листа, закрытая чернильница, — видимо, Лионель сегодня и не собирался работать. Бегущих оленей на каминной решетке озаряли отсветы пламени, словно те спасались от пожара. — Довольно о делах на сегодня, если вы не возражаете. Валентин, вы еще не сказали, как вам понравился мой подарок? Валентин смешался не столько от резкой перемены беседы, сколько от ее предмета. «Подарок» Лионель прислал спустя пару дней после возвращения с юга, и в приложенной записке советовал вскрыть наедине. Валентин подозрительно оглядел сверток, еще раз рассмотрел записку, удостоверившись, что это рука Лионеля, или, по крайней мере, искуснейшая подделка. Шкатулку черного дерева он вскрыл с крайней осторожностью, а, подняв крышку, не сразу мог решить, в каких выражениях писать ответ. В шелковых гнездах внутренней обивки располагались шестнадцать флаконов отличной морисской работы — с отличными же морисскими маслами. Валентин пообещал себе подобрать в качестве ответного дара что-то не менее символическое и многообещающее, но еще не успел решить, что. — К сожалению, я не мог оценить его по достоинству в одиночестве, — тон удалось выдержать. — Я готов помочь с выбором, когда вам будет угодно, — темные глаза смеялись, а интонации превращали самые обычные слова в неприкрытый намек. Лионель встал, но только затем, чтобы сесть на ковер между камином и креслом, и потянуть Валентина за собой. Иногда, очень редко, на Лионеля нападала охота к негромким разговорам без иронии и неожиданных уколов сарказма. Наутро все возвращалось на свои места, но Валентин, сам себе не признаваясь, особенно дорожил такими часами наедине. — Вы виделись с Рудольфом, когда он был болен? — Да. Сначала он бредил, потом узнал меня… Он жалел, что не успеет увидеться с вами. — Он говорил что-то еще? — Спрашивал, почему я решил выкрасть герцога Алву — он улыбнулся. — Кстати, Валентин, я давно хотел у вас спросить. Как я могу судить, нападение на охрану было подготовлено заранее? — Да. Я не сомневался, что приговор будет обвинительным, даже если все Люди Чести скажут «невиновен». — Почему же вы сами ответили так? — Сейчас я бы придумал что-то умнее, — Валентин снова улыбнулся. — Тогда мне казалось, что иначе нельзя. Лионель привлек его к себе, заставляя откинуться назад. Губы ласково касались волос, потом пальцы убрали упавшую на скулу прядь и провели вдоль — легко и приятно до дрожи. Это была слабость, и, вероятно, слабость недостойная, но Валентин позволил себе расслабиться, прижимаясь спиной. Лионель, к счастью, не видел его лица, можно было прикрыть глаза и блаженствовать, и даже прихватить губами пальцы.