Не заводить детей и собак

Метель разгулялась: на одном краю моста не было видно другого. Валентин ждал верхом, прислушиваясь, не донесутся ли из-за снеговой пелены веселые голоса. Прогулка в такую погоду могла привлечь только унаров, четыре месяца перед тем заточенных в Лаик. Вряд ли Питер испугается метели и останется в аббатстве. Он сидел неподвижно, только иногда скашивал вниз глаза, если Аше прядал ушами, стряхивая налипшие хлопья. Лучше было бы отправиться в карете, но когда он выехал, снег был редким и мелким и повалил только за городской стеной. На шляпе, должно быть, образовался целый сугроб, ветер пробирался под плащ. Чтобы отвлечься, Валентин вспоминал, как порой в детстве, в Васспарде, приходилось встречать отца и матушку в такую же метель. — ...Не горбитесь, ваша милость. Вытрите нос, чтобы выглядеть подобающе, когда их светлости подъедут. — Такая метель. — Думайте не о ней, а о Зимнем Изломе... Пальцы в перчатках начали неметь, но на мосту наконец проступили очертания фигур. По засыпанным дорогам они вернулись только к обеду. Питер убежал переодеваться, его унарский плащ унесли вниз сушить у огня. Часы пробили, как раз когда Валентин вошел в столовую. Клаус опаздывал, вероятно, тоже из-за снегопада. Вскоре Питер спустился, разрумянившийся, но одетый и причесанный как подобает. За несколько месяцев младший неожиданно вырос и в плечах стал шире, должно быть, унаров теперь держали не только на овсянке с горохом. Порой посреди разговора у него ломался голос, и Валентин прятал улыбку. — Как твое обучение? — Я думаю... надеюсь, что выйду в первой половине. Валентин рассчитывал на первую десятку, не меньше, но пока заметил только: — До Фабианова дня еще далеко. Уверен, мне не будет за тебя стыдно. — Я буду стараться! А Клаус приедет сегодня? — Должен, — Валентин нахмурился. — Наверное, его задержал комендант. Сестры тебе кланяются, после обеда прочитаешь письма и напишешь сам. — Сестрица Габриэла не приедет весной? — Вряд ли. У нее теперь много забот, может быть, летом. Габриэла писала раз в две недели, неизменно бодро повествуя обо всем, с чем ей пришлось встретиться в Бергмарк. Несмотря на уверенность барона, с дарованием наследника Создатель не спешил, но, кажется, в семье сестры царил мир. Он так и не назначил никого в Васспард, за замком вот уже несколько месяцев приглядывал управляющий Альт-Вельдера, но бесконечно это тянуться не могло. Валентин мысленно перебирал родственников и никому не мог довериться. Если бы Клаус был серьезнее и рачительнее! Но послать брата заниматься хозяйством не привиделось бы и в страшном сне. — А то, о чем мы говорили перед отъездом, тебе пригодилось? Питер смутился, но Валентин ободрил его улыбкой. — Я думал, будет страшнее. Нет, я, конечно, боялся встретить слуг, но в коридоре было очень спокойно и тихо, только крыса пробежала. Ты знаешь, в Лаик очень старые зеркала, там, где они попорчены, кажется, что отражается кто-то еще, но на самом деле никого нет. — Видишь, там нет ничего страшного. Но лучше все-таки не ходи в Старую галерею. — Я думал, ты будешь недоволен. — Я же сам рассказал тебе, как выйти из комнаты. — Валентин? — Питер заглянул в дверь кабинета. — Ты закончил с письмами? — Да. Если ты не занят, я хотел бы попросить... Можно мне пофехтовать с тобой? — Конечно, — Валентин сдержал удивление. Метель не прекращалась, выйти во двор нечего было и думать, но фехтовальный зал, как всегда, находился в полном порядке. Он сдержал данное себе слово и брался теперь за шпагу не реже раза в неделю. Арно, несмотря на занятость, умудрялся каждый день урвать время хотя бы для краткого поединка. Валентин вздохнул про себя. Людей, которым он без колебаний доверил бы свою жизнь и честь, можно было пересчитать по пальцам одной руки, и из них только Жермон Ариго и Арно Савиньяк не приходились ему родственниками. С тех пор, как Арно стал капитаном, они виделись намного реже. Вероятно, со временем все войдет в колею, но беззаботная жизнь гвардейца для того уже не вернется. Он стряхнул сожаления о былом и взял со стены рапиру. От стен шел холод, изо рта — пар: фехтовальный зал не отапливался, здесь было ненамного теплее, чем во дворе. Питер начал с классической осторожной стойки. Валентин не дал себе труда закрыться и едва успел отвести укол в первые же несколько минут. После нескольких пробных атак брат все-таки умудрился задеть его — не всерьез, только распорол манжет кончиком клинка, но испугался и ушел обратно в оборону. Во время боя неуклюжесть, от которой младший так и не избавился, куда-то пропала, Валентин с удивлением обнаружил, что тот обещает стать отличным бойцом. — Тебе нужен хороший учитель фехтования. Настоящий, не из Лаик. Я подумаю об этом. Когда-то, когда он сам только оканчивал Загон, при дворе ходила поговорка-загадка: «Первый — на паркете с бокалом, второй — в седле со шпагой, но первый со шпагой первый». Сейчас о ней уже забыли, давным-давно никто не слышал, чтобы Лионель Савиньяк дрался с кем-либо на дуэли. Первым клинком Олларии теперь негласно считали Эмиля Савиньяка, а иные шутники добавляли, что вряд ли кто-то осмелится вызвать Первого Маршала, чтобы оспорить его славу. Давно стемнело, снежные хлопья стали мельче, но тучи все еще не расходились. Валентин приказал запрячь карету. Дожидаясь, пока подадут, сидели в гостиной у огня. Раньше, провожая Клауса обратно в Лаик, он не испытывал желания задержать время, наоборот, в глубине души радовался возвращению к своим делам, а теперь было жаль, что день пролетел так быстро. Питер примолк, уставился в пламя. — Если я не смогу встретить тебя в следующий раз, приезжай сам. Или напиши, если сговоришься с друзьями поехать куда-то еще. — Ты позволишь? — Конечно. Ты не ребенок, несколько месяцев, и ты принесешь клятву своему эру. — Валентин, — Питер глубоко вздохнул, раскрыл и закрыл рот, колеблясь. — Я боюсь, что не смогу вести себя, как подобает Придду. — Как? — Как ты. Как Клаус. Я боюсь, что подведу тебя. Может быть, лучше... — Что? — Лучше мне после Фабианова дня вернуться в Васспард? — Питер покраснел и опустил глаза. — Дворянин служит в первую очередь королю, а потом — себе, — Валентин помедлил, подбирая слова. — Может быть, со временем деревенская жизнь и вправду будет тебе полезнее, но не теперь. А что до твоих опасений... Ты помнишь Арно Савиньяка, виконта Сэ? — Да, конечно. — Он говорил, что очень нуждается в толковом порученце. Я думаю, хороший оруженосец пригодится ему не меньше. И он научит тебя фехтовать как следует. Метель оставила после себя выбеленные прутья ограды, высокие пышные шапки на столбах ворот — и неприятную лихорадку. Лежать и сидеть было скучно, Валентин то и дело вставал, подходил к окну, смотрел, как расчищают двор, и возвращался в кресло: от болезненной слабости тело казалось чужим. Хорошо ли добрался Питер, и здоров ли он? Всадника он увидел сверху еще до того, как тот подъехал к воротам. Братец Клаус наконец изволил навестить родной дом. Валентин знал, что не совсем справедлив: самого приезда Питера и до сегодняшнего дня Клаус находился на гауптвахте за дуэль и приехать раньше не мог, — но был недоволен. Он приотворил дверь, сел, накинул плед на колени и стал ждать, прислушиваясь, как внизу звучат голоса, по лестницам стучат шаги, позванивают шпоры. Клаус не торопился, Валентину хотелось думать, что им руководит желание предстать в должном виде, а не отсрочить выговор. — Мне сказали, ты болен, — Клаус протянул руку, присел рядом, не дожидаясь приглашения. — Это пройдет через пару дней. — Иначе как же без тебя кансилльерия? — тот улыбнулся. — Я ждал тебя, когда приезжал Питер, — Валентин не обратил внимания на шутку. Клаус сразу помрачнел и выпрямился. — Я заботился о чести Приддов. — Если это была дуэль из-за карт, я тебя предупреждал... — Нет, хотя дело было за картами — теперь Клаус цедил слова медленно и надменно. — Я был в доме... неважно. Пока я ждал новой колоды карт, случайно услышал разговор за соседним столом. ГТам говорили о том, как быстро и неожиданно умер старый герцог Ноймаринен. — В его годы это неудивительно, особенно при лихорадке. — Да. А еще это-де походило на действие дриксенской красавки. — Если бы все умершие за зиму погибали именно от красавки, ее бы давно извели не только в Дриксен, но и в прочих землях. Это все? — Почти. И сразу после этого заговорили про свадьбу Габриэлы. Ты же знаешь, это последний праздник, где герцог присутствовал до болезни. — Кто это говорил? — Заль. Ты должен его знать. Северин. — Знаю, — Валентин распрямил сжатую было кисть. В последнее время он встречался с Северином намного чаще, чем хотел бы. Тот не стеснялся напроситься на обед к Валмонам, каким-то образом втереться к Рафиано, хотя все знали, что графиня баронессу Заль и ее потомство не жаловала. Пару раз Валентин видел его с Константином Манро, наконец Северин прибился к кардинальскому двору. Никаких обвинений Валентин предъявить не мог, но случайные встречи и упоминания раздражали все больше. — И ты вызвал его на дуэль? — А что ты сделал бы на моем месте?! — Я бы доиграл партию, — Валентин усмехнулся. — А потом... Впрочем, ты сам скоро увидишь. В зале стоял сдержанный гул: ожидали выхода короля. Валентин краем глаза следил за толпой, короткими приветствиями отделываясь от желавших завести разговор. Последний Совет он пропустил, пока был болен, и теперь не мог себе этого простить. Граф Валмон просил о назначении в Эпинэ нового Проэмперадора, так как здоровье больше не позволяло ему достойно исполнять свои обязанности. Граф Бертрам жаловался на здоровье всегда, сколько Валентин его помнил, и успешно пережил Алису, Фердинанда, войну и Излом. Да, дела Эпинэ напрямую не касались ни Придды, ни кансилльерии, но почему Лионель писал, что ничего важного на Совете обсуждаться не будет?! Карл в очередной раз то ли догадался сам, то ли послушался чьей-то подсказки и объявил, что в мирные времена нужды в Проэмперадорах нет. И в Придде, и в Эпинэ довольно власти губернаторов Подосадовав, Валентин решил, что это, возможно, к лучшему. Как герцог Придд он был по меньшей мере равен губернатору — дядюшке Гогенлоэ, геренцию. Кстати, тот опаздывал и только-только входил в зал. К удивлению Валентина, он направился к нему. Сразу после войны он дал понять родственникам со стороны матери, что не желает поддерживать близкие отношения. Ссориться, впрочем, тоже было неразумно, и Валентин тщательно следил за соблюдением учтивости. — Я получил сегодня ваше прошение о выкупе поместья Шёнборн из казны, — граф зачем-то понизил голос, хотя ничего секретного в прошении не было. Валентин собирался выкупить выморочное поместье еще раньше, но свадьба Габриэлы обошлась дороже, чем он рассчитывал. — Есть какие-то препятствия? — Валентин сохранял спокойствие. — Нет-нет, все составлено по правилам, — Гогенлоэ оглянулся, но Валентин всем видом показывал, что выходить в галерею не собирается. Чего бы тот ни хотел, пусть говорит здесь. — Герцог, позвольте сказать по-родственному. Племянник моей жены, Альберт, по матери приходится дальним родственником его покойному владельцу. Молодому человеку не на что рассчитывать в жизни, если я не позабочусь о нем. Валентин прекрасно помнил об этом, но не ожидал от Гогенлоэ такого всплеска родственных чувств. Должно быть, тетушка изрядно проела супругу намечающуюся плешь. — Вы ставите меня в затруднительное положение. Я не могу отказать вам как старшему, но должен признаться, я руководствовался теми же побуждениями. Мои маленькие кузины, как вы знаете, в войну остались без приданого, и я намерен вернуть им наследство. Граф потеребил бородку, колеблясь, а Валентин неожиданно увидел выход. — Думаю, не все потеряно. Если Альберт еще не помолвлен, он может обручиться со старшей. Тогда после свадьбы он получит Шёнборн в приданое. — Но она еще совсем мала. — Тринадцать или четырнадцать, если я не ошибаюсь. До свадьбы придется ждать не так уж долго. И они родня не ближе, чем в пятом колене, — это действительно будет удачным решением, вряд ли такое малое наследство, да еще на двоих, привлечет кого-то еще. Убедившись, что спихнуть племянника со своих хлебов прямо сейчас не удастся, Гогенлоэ деловито кивнул. — Благодарю, Валентин. Я постараюсь, чтобы все бумаги были оформлены как можно скорее. — Буду вам признателен. Граф прошел к своему месту, а он улыбнулся про себя: решение было в духе Габриэлы. Раньше подобное ему и в голову бы не пришло, но... Двери в другом конце зала стукнули и раскрылись, Арно вытянулся у золоченой створки. Карл уселся — траурный трон наконец снова сменили на белый — оглядел придворных. По королевскому кивку церемонимейстер провозгласил: — Маркиз Луис Алва и герцогиня Долорес Алва! Имена детям сменили при принятии в лоно олларианской церкви. Торжественный обряд Валентин тоже пропустил, пока был болен, но не особенно об этом сожалел. Графиня Рафиано, опытная придворная дама, служившая еще Алисе, постаралась на славу. Дети шли чинно, не быстро и не медленно, держались прямо, он в черном и синем, она в синем и черном. Страх и волнение угадывались только по быстрым взглядам, которые мальчик бросал по сторонам, а девочка старалась держаться ближе к брату. Валентин смотрел на них с неменьшим любопытством, чем все остальные. Близнецы были черноволосы и, кажется, черноглазы, смуглы то ли от природы, то ли от горного солнца, но даже издалека он видел, что адуан и Лионель не ошиблись. Став старше, маркиз, вероятно, будет еще больше похож на Рокэ. — Я, маркиз Луис Алва, клянусь служить Карлу Оллару, королю Талига, хранить ему верность и выполнять его повеления во имя Талига, — звонкий мальчишеский голос слегка сорвался в самом конце. Говорил он громко и четко, но с явным гортанным акцентом. — Я, Карл Четвертый Оллар, король Талига, принимаю твою клятву и клянусь наградить за верность и покарать за предательство. Клятва отличалась и от унарской, и от клятвы Первого Маршала. Валентин не знал, была ли это старинная формула — все дворяне на его памяти присягали королю в Фабианов день — или кто-то составил ее нарочно для сегодняшнего случая. Карл встал, взял шпагу из рук Арно и протянул коленопреклоненному мальчику. Приняв клинок, тот встал. Он был младше, ниже и худее короля, но держался не менее гордо. Глядя, как новоиспеченный маркиз представляет Карлу сестру, Валентин снова задумался о Габриэле. Она, вероятно, снова вздохнула бы, как еще малы нынешние властители Талига и Кэналлоа. Надо будет написать подробное письмо о сегодняшних событиях, ее это заинтересует. Во времена Франциска ни одна знатная вдова, будь она из Людей Чести или «навозников», не могла располагать своей рукой и воспитанием детей — наследников земель и титулов, разве что в виде особой королевской милости. Те времена давно прошли, и, конечно, никто не позволил бы обычной крестьянке растить будущего герцога, почти ровню королю Талига. Но женщины мыслят иначе, Габриэла вполне могла бы пожалеть и ее. Когда король покинул зал, графиня Рафиано и герцогиня Ноймаринен увели своих подопечных, но толпа не спешила выйти, оживленно обсуждая представление. Валентин нашел глазами Лионеля, не смог узнать его собеседника со спины и отложил обмен впечатлениями на потом. — Валентин! Он улыбнулся, оборачиваясь. Единицы из присутствующих могли обратиться к нему так. — Спешишь? — Жермон Ариго тепло улыбнулся в ответ. — Нет. Рад вас видеть. — Что баронесса Райнштайнер? — Я получил письмо неделю назад. Габриэла надеется, что я когда-нибудь навещу их. — Я обещал Ойгену приехать в Бергмарк еще во время войны, лет... Не может быть, сколько прошло. Скажи, если соберешься, я с радостью составлю компанию. — Благодарю, — мысль была заманчива, если б знать, что в столице и при дворе в ближайшие полгода не произойдет ничего важного... — Как Клаус? Давно не навещал. Я на днях уеду в Гайяр, был бы рад увидеться с ним. — Вы оставляете нас надолго? — На пару месяцев. Собираюсь заложить новое поместье на Кошачьем Камне. Ойген увещевает, чтобы я не сносил старый замок. Пусть стоит, но жить в этих стенах я не могу. Валентин промолчал. Понимая Ариго, он все же не мог представить, как можно отдать отцовский дом летучим мышам и запустению. — Хорошо тем, кто может строить и покупать, — говорящий явно хотел быть услышанным, и этот голос был Валентину знаком. Он медленно обернулся и едва наклонил голову. — Добрый день, барон Заль. Не ожидал увидеть вас здесь. — Просто Северин, — любезно улыбнулся тот в ответ. — По долгу службы. Становиться «просто Валентином» он не собирался и намек проигнорировал. В самом деле, Заль держал в руках какие-то бумаги с гербом тессории в углу. — Вижу, церковный сан вас больше не прельщает? — Спасти душу я еще успею, — усмехнулся тот. — Граф, — Валентин обернулся к Ариго. — Не откажите, до того, как вы уедете, приходите ко мне на обед. — Когда? — Послезавтра, например. — Отлично. — Барон, вы, разумеется, тоже приглашены. — С удовольствием, — Северин взглянул удивленно и подозрительно, отвесил поклон и отошел. «Я отучу вас, сударь, совать нос в дела моей семьи. И надо предупредить Клауса». Брат снова опаздывал. В последние месяцы Клаус вел себя почти примерно, по крайней мере, Валентин не слышал ни о карточных проигрышах, ни о прочих гвардейских развлечениях, не считая злосчастной дуэли. Валентин надеялся, что он взялся за ум, и больше тревожился из-за опоздания, чем сердился. Подавали мясо в винном соусе. Слушая похвалы повару, Валентин обвел взглядом стол. Обед был без дам: Ариго, Арно, Константин Манро — пригласительную записку Валентин написал, повинуясь интуиции; кузен сидел, будто в церкви, почти не прикасаясь к еде. Водемон Валмон, приятель брата — кстати, он может и должен знать, где тот пропал — барон Карл Вейзель, старший сын покойного Курта: этого привел Ариго... И Северин. Леворукий побери, где носит Клауса?! Брат появился, когда все поднялись от стола в гостиную, бледный и взволнованный. Пробормотав извинения, он поспешил подойти к Валентину. — Валентин, как ты... — Изволь вспомнить, где ты находишься, — тихо, сквозь зубы ответил он. К счастью, тут же подошел Ариго, Клаус наконец опомнился и отвечал более связно; о чем-то перешепнулся с Валмоном — Валентин заметил, как тот вскинул брови и удивленно покосился на него самого. Что опять произошло у брата? Оказавшись рядом с Северином и Константином, он выждал несколько минут обычной послеобеденной беседы — прекрасное угощение, недавняя необыкновенная метель, отличный линарец, которого преподнес Его Величеству новый посол Гаунау... — Любезный барон, меня весьма огорчило недавнее недоразумение между вами и моим братом, — он собирался подозвать Клауса, но передумал. — Надеюсь, все ссоры улажены, и между нами отныне мир? — Разумеется. Не стоит взыскивать с недавних оруженосцев. Мы в их времена... — Северин достаточно похоже изобразил бергерскую манеру речи, Константин прыснул и прикрыл рот ладонью. — Тогда предлагаю выпить за это. И за Лаик, — Валентин взял с подноса бокал, подал кузену и чуть-чуть, как бы нечаянно, сдвинул перстень с камнем, когда брал следующий. Северин переменился в лице и что-то хотел сказать, но тут Арно, смеясь, подошел к ним. — Здесь пьют за Лаик и за упокой Арамоновой души без меня?! Господа, вам должно быть стыдно! Северин, плохая примета — ставить бокал нетронутым! Кстати, нас четверо. — А это примета счастливая? — робко улыбнулся Манро. — Вполне, — серьезно подтвердил Валентин и поднес бокал к губам, глядя, как Северин, бледнея, цедит свое вино. — Кажется, торговец меня обманул,— Валентин изобразил сожаление. — Хорошее алатское вино, но отнюдь не кэналлийское. Обещаю, господа, в следующий раз я не ошибусь. На последних словах он вновь посмотрел в глаза Северину. Валентин чувствовал себя уставшим, но все же постучал в дверь Клауса. Тот встал навстречу, бросил на стол перо, торопливо прикрыл лист бумаги другим, чистым. — Ты что-то хотел мне сказать? — Валентин выдержал паузу, пока Клаус мялся и смотрел мимо. — Да. Прошу тебя, ради всего святого, ответь: правду ли говорят, будто ты хочешь просить руки принцессы Октавии? — Что? Клаус, где ты это услышал? — Это правда?! — Конечно, нет. Как ты мог поверить в это? И кто тебе сказал? — Один человек из моего полка, а он слышал от кого-то из тессории. — Я полагал, что сплетнями занимаются фрейлины, а не гвардия, — Валентин усмехнулся. Предположение брата было настолько нелепым, что... Такое могло прийти в голову разве что Фридриху в свое время. «Кто-то из тессории...» Валентин пожалел, что не знал об этом парой часов раньше. — Клаус, ты не унар, чтобы верить в такие глупости. И почему тебя это так беспокоит? Брат снова замялся и отвел взгляд. — Клаус? Я требую ответа. — Я люблю Октавию, — тихо выговорил тот. — И она любит меня. Едва осознав услышанное, Валентин резко захлопнул двери. Стоило вызвать брата к себе в кабинет, где звук гасили еще и тяжелые портьеры, но он не мог медлить ни минуты: выяснить все надо было сейчас же. — Садись. И рассказывай все, — Валентин опустился в кресло, прислонившись к спинке, виски ощутимо заломило. — Ариго часто брал меня с собой во дворец, — Клаус начал бесцветно, еле слышно, перебирая пальцами по столу. — Если его вызывал к себе Ноймаринен, меня отправляли играть с королем и принцессами — вместе с пажами и фрейлинами, конечно. Октавия... Она тогда была ребенком, клянусь, я и не думал ни о чем подобном. Карл сердился, если проигрывал, но она всегда умела его успокоить. Однажды я поддался, когда играли в мяч, Карл был очень доволен, что выиграл у старшего, но Октавия заметила. На другой день она нашла меня в саду и сказала, что недостойно дворянина обманывать своего короля. Валентин, если бы ты знал, как она очаровательна, когда смеется. От воспоминаний лицо Клауса стало мечтательным и светлым. Валентин слушал в немом изумлении. Он мог предположить, что принцесса будет хороша собой, когда вырастет, но представить ее смеющейся не мог. — Потом я оказался в гарнизоне и долго ее не видел. Помнишь, я просил Арно Савиньяка перевести меня во дворец? Он сказал, что я должен подождать полгода, оставалось только смириться. Но потом, на свадьбе Габриэлы, помнишь, тебя позвала герцогиня Георгия, и я оказался рядом с Октавией? Если бы я не знал, что это она, я бы глазам не поверил. Удивительно, как она выросла и изменилась за несколько месяцев... Она упрекнула меня, что я совсем их забыл, я сказал, что не могу теперь навещать Ее Высочество так просто. Мы договорились, что будем переписываться через Синтию и соблюдать строжайшую тайну. Валентин, клянусь, у меня и в мыслях не было ничего дурного, но я... мы любим друг друга. — Ее Высочество написала тебе?! — Нет. Мы виделись наедине. Только один раз! Всего на несколько минут, но она сказала, что любит. Она не хочет, не может и не должна уезжать! И я не могу допустить, чтобы она уехала! Впервые в жизни Валентин не мог найти слов для ответа.