Не заводить детей и собак

Валентин делал вид, что читает письмо. Лионель еще не вернулся с Тайного Совета, разоблачить его было некому. Ни одна принцесса Оллар не выходила замуж за подданного ниже герцога. Во времена Золотой Анаксии Ракан мог жениться хоть на крестьянке, но дочери анаксов традиционно становились жрицами Абвениев, а позже, если для них не находилось иностранного правителя, — монахинями. Самый неравный брак, какой мог припомнить Валентин, был заключен между Манлием Ферра, родоначальником Ноймариненов, и Юлианой Надорэа. Времена менялись, но из четырех сестер покойного Фердинанда две стали герцогинями, одна королевой и одна — аббатисой. Валентин припоминал забытые слухи, что принцесса Георгия тоже предпочла бы рясу неравному браку, но Диомид взял верх над Алисой и выдал ее дочь за своего племянника Рудольфа. Валентин почувствовал себя виноватым, что столько лет тянул если не с браком, то хоть помолвкой, Клаус не мог не задуматься о наследстве. Как ни посмотри, откровения брата граничили с сумасшествием и были безобидны только потому, что несбыточны. Тем не менее, он предвидел еще не один тяжелый разговор, пока принцесса не уедет наконец. Может, куда-то отослать Клауса? Наступить на собственные принципы и попросить Эмиля Савиньяка о переводе теньента Васспарда? Валентин ни разу не обращался к нему с просьбами, Арно тоже наверняка поддержит, даже если не будет знать, зачем это. Лионель… Лионель был легок на помине, — кивнул с порога, бросил на стол список, испещренный пометками. Валентин пригляделся: ни одного лишнего завитка там не было. Выходит, Совет выдался тяжелым, кансилльеру было не до бумаг. Лионель помолчал минуту и кивнул сам себе. — Готовы писать? — Да. — Во-первых, в договор о поставках дриксенских мушкетов придется внести существенные изменения… Валентин привычно сделал пометку для переписчика: копия — Первому Маршалу. Неважно, что Эмиль Савиньяк быстрее узнает все, что надо, на словах. — Во-вторых, Совет утвердил прошение бывшего графа Манрика об отставке из Надоре по болезни. Тяжелый год для старой гвардии, не находите, Валентин? Рудольф, Валмон, Манрик… Дядюшка Рафиано еще скрипит, но вряд ли задержится в экстерриорах долго. Запросите из тессории надорские отчеты, осмотреть труды Манрика надо отправить кого-то дельного. В-третьих, дриксенская свита для принцессы Октавии приедет в самое ближайшее время, — Лионель сделал паузу, он поднял голову, ожидая продолжения. — Кстати, Валентин, я вам завидую. — Простите? — Вашей способности вызывать слухи, ничего не делая явно. — Это похвала или обвинение? — Как вам будет угодно. Прежде всего я хотел бы уточнить, хорошо ли вы помните условия договора между Талигом и Дриксен? — Я могу вам пересказать его на память. — Не надо. Вы не желали бы что-либо в нем изменить? — Нет. Кроме самого договора, я помню и то, какой ценой он был заключен. — Я рад, что не ошибся в вас. До Совета меня полностью устроили бы ваши слова. — А теперь? — Увы, на Совете я убедился, что слухи, как обычно, верны наполовину. Ее Высочество желает разрушить свою помолвку с Ларсом Штарквиндом ради графа Васспарда. Валентин подавил желание прикрыть лицо рукой. — Вы знали? — Лионель внимательно смотрел на него. — Со вчерашнего вечера. — Вы прекрасно понимаете… — Безусловно. — Хорошо. Осталось найти мага или морисского заклинателя змей, чтобы образумить принцессу. Право, несколько неприлично везти невесту в цепях и под конвоем, и я не уверен, что это поможет. Валентин сдержал усмешку. — А Его Величество? — Король растерян, смущен и не знает, кого слушать. В свое время, как вы помните, он был обижен уже тем, что Штарквинды предложили брак не с Людвигом, наследником, а всего лишь с племянником кесаря. — Людвиг уже был помолвлен. — А теперь и женат. Леворукий с ними. Вредный голос внутри напомнил, что Карл и Октавия то ли незаконные дети Алвы, то ли законные потомки Марагонского Бастарда. Хуже того — внуки мэтра Капотты. Подобные мысли были достойны Мирабеллы Окделл, и Валентин от них отмахнулся. В любом случае, по меркам времен Раканов достойной невесты для Повелителя сейчас не было во всех Золотых Землях… *** Дриксенские гости во главе с герцогом Штефаном Штарквиндом прибыли, едва на улице Роз успели приготовить особняк для них. Валентин не знал, кто и каким образом уговорил Октавию вести себя достойно, но она весьма мило приветствовала будущего свекра. Со стороны все шло благополучно. По обычаю, принцесса помолилась в восстановленной часовне над гробами Франциска и своей святой тезки, посетила могилы родителей, Ноху, пару монастырей и дом призрения, везде раздавая милостыню. В трех залах, опять же по обычаю, выставили приданое: золотую, серебряную и фарфоровую холтийскую посуду, морисские ковры, платья, мебель… С утра до вечера там толпились любопытные; в отдельной зале, куда допускались только дамы, разместили кровати и белье. Валентин не обманывался видимым благоденствием: под ним скрывалась буря, отголоски которой он видел в лицах придворных от Тайного Совета до фрейлин. Лионель как-то мельком обронил, что штат принцессы временно увеличен чуть ли не вдвое. — В столице и во дворце полно народу. Будет крайне неудобно, если произойдет что-нибудь непредвиденное. В другой раз Валентин улыбнулся бы — у Лионеля не бывало непредвиденного, — но сейчас только кивнул. Побег, или хотя бы его попытка, для принцессы был бы позором, но это Дриксен проглотит, если не случится громкого скандала. Для Клауса же такой поступок будет гибелью и закончится в лучшем случае захудалым гарнизоном на границе, в худшем — Багерлее. Кроме того, бежать было попросту бесполезно: принцесса еще не достигла совершеннолетия, ни один священник не заключит брак, а венчание под чужими именами не имеет силы. Валентин был рад, что ни ему самому, ни брату не пришлось объясняться по поводу своей роли в происходящем: довольно было ежедневных домашних споров, с одними и теми же доводами и без выводов. — Но почему?! Потому, что это невозможно, потому что Штарквинды весьма щепетильны, и предложить подождать, пока подрастет принцесса Анжелика, не вызывая дипломатических осложнений, можно было бы только в случае внезапной смерти Октавии. Потому что Карл, ревниво следящий, достаточно ли почитают его королевское величие, в конце концов склонился на сторону Совета и в последние дни ходил, задрав голову еще больше, видимо, чтобы не наткнуться на кого-то взглядом и не передумать. Потому что… Он мог привести и приводил еще много причин, и все отлетали, как горох от стены. — Валентин, ты любил хоть кого-нибудь?! Хоть одна девушка или женщина была тебе дорога больше жизни?! — Я был готов погибнуть, если бы это понадобилось, ради спасения Ее Величества Катарины… как и всякий ее подданный. — Ты прекрасно понимаешь, что я имею ввиду другое, — Клаус метался по кабинету, словно по клетке. — Любил ты хоть кого-нибудь не ради того, что так велит присяга и Создатель?! На всю жизнь?! Валентин вспомнил самое первое, страстное и безмолвное чувство, о котором так никто и не узнал; тогда он тоже думал, что это будет навсегда, но по прошествии не так уж многих лет осталось только тепло на душе. Потом подумал почему-то о Лионеле, тут же одернул себя, что граф Савиньяк тут совершенно ни при чем… — Нет. Клаус смотрел на него с гневом и жалостью. — Слава Создателю. Услышать такое от Лионеля можно было крайне редко, и Валентин взглянул вопросительно. — Ее Высочество поклялась в присутствии кардинала исполнить свой долг и отправиться в Дриксен для вступления в брак с Ларсом Штарквиндом. — Мэратон. — Как вам угодно. — Создатель совершил чудо по молитве Агния? — Скорее, принцесса все-таки предпочла белое платье черному. Я знаю, вам не потребуется много времени на сборы, но все же поторопитесь. Сопровождать дамский кортеж — совсем не то, что путешествовать в одиночку. — Мне?! — Что вас так удивляет? Дриксен прислала за принцессой брата кесаря. Увы, у Октавии нет совершеннолетних родственников по мужской линии для достойного сопровождения. — Есть Жермон Ариго. Хорошо, герцог Эпинэ, — Валентин знал, что он есть в списке лиц, которые могли бы действовать от имени Талига при заключении помолвки, но был уверен, что обойдется без этого. — Ариго отказался, он весьма привязан к своему бывшему оруженосцу и находит такое путешествие неудобным для себя. Валентин сжал зубы и пригляделся к Лионелю, ища усмешку, но тот был — или казался — серьезным. — Должно быть, граф не предполагал, что таким образом перекладывает этот долг на вас. Далее, Валентин, вы всерьез предлагаете возглавить посольство герцогу Эпинэ?! Напомню, что этот человек должен привести в должный вид договор о поставке мушкетов, разузнать, что с конклавом кардиналов и магнусов, присмотреться, что происходит у Фельсенбургов, и так далее. Вы доверите все это Роберу Эпинэ? — Нет. — Я не могу сейчас покинуть Талиг, как вы прекрасно знаете. Отправить в Дриксен Первого Маршала было бы весьма неудобно со всех сторон. Граф Рафиано все реже выходит из дома, даже в Ургот на праздник по случаю рождения наследника он послал Сержа Валмона. У вас есть еще идеи? Валентин не мог ни возразить, ни согласиться. Лионель вздохнул. — К кошкам. Не желаете — оставайтесь. Пусть едет Эпинэ, приставим к нему секретарем достаточно умного и пронырливого человека. — У вас есть такой на примете? — Есть. Я собирался послать его в Надор в качестве чиновника тессории, проверить мануфактуры, угодья и шахты Манрика, но если вам так претит дриксенский шадди — кстати, вы правы, он у них все-таки скверный — можно сделать все наоборот. — Вы не назвали имени. — Барон Заль. Северин. Помнится, вы знакомы. — Да. Вы полагаете, он справится? — Особенно не навредит, во всяком случае. Так что, Валентин? Едете вы в Дриксен, или надо посылать срочного курьера в Эр-При? — Не стоит беспокоить герцога Эпинэ. *** — Я тебе этого никогда не прощу, — Клаус застыл в дверях, как статуя Франциска на Фабиановой площади. — Как хочешь. Дай мне слово, что ты не будешь пытаться увидеть принцессу или написать ей. — Нет. — Закрой за собой дверь. Клаус поколебался, не остаться ли с той стороны двери, но все же вошел. — Ты уверяешь, что любишь Ее Высочество. — Если бы у тебя было сердце… — Сделай одолжение, дослушай. Принцесса не может отказаться от договора ни ради тебя, ни ради кого-либо еще в Талиге. Единственный жених, которому должны будут уступить даже Штарквинды, — Создатель. Ты согласен, чтобы она стала монахиней? — Это правда? — Клаус сжал руки. — То есть только если… — Да. — Что бы ты сделал на моем месте? Валентин отвел глаза. Он не сомневался, что иного выхода нет, но смотреть на Клауса было тяжело. — Пусть у нее будет хотя бы возможность стать счастливой. Клаус кивнул, резко, неловко дернул шеей. — Я не буду просить у тебя письма принцессы, но ради нее же позаботься, чтобы их никто никогда не смог увидеть. Лучше всего, пожалуй, сжечь. Хорошо, решай сам. — Какая глупость, — Клаус неожиданно рассмеялся, Валентин, решивший было, что тяжелый спор окончен, поморщился. — Какая глупость все ваши договоры именем короля и Талига, согласия за чужой спиной и по чужой воле, вся эта бумага… Кого спасла свадьба Алисы Дриксенской? — Дело не в этом. — Неужели? — Не только в этом. Клаус, ты давал присягу как и я, как и все остальные. Ты думал, она обязывает тебя умереть на поле боя? Это легче всего, а вот отказаться от своих желаний ради Талига… Валентин ярко увидел вдруг горы, окрашенные синеватым цветом подступающей зимы, услышал храп коней, звонкий в холодном воздухе, вспомнил одну из десятка развилок, на которых колебался, свернуть к трактиру, где ждет отряд, или проследовать дальше, до тракта к морю и Ардоре… Уголок рта дернулся, Клаус заметил и помрачнел еще сильнее. — Вполне возможно, ты станешь герцогом Приддом после меня, тогда с тебя спросится еще больше. — Не пугай меня. Я знаю, отец… — Не тебе судить отца! — Валентин повысил голос и встал, Клаус вскочил следом. — И не мне. Он делал то, что считал необходимым. Сядь, — он дождался, пока брат неохотно опустился обратно. — Есть клятвы, которые должны стать твоей плотью и кровью, чтобы даже в мыслях ты не мог их нарушить, иначе… — стены кабинета снова растворились, но теперь это были другие горы, ночные, осень сменилась зимой, снег, которым он вытирал окровавленную руку, казался жгучим. — Иначе ты не станешь Повелителем. — Тогда я не хочу этого, — Клаус ответил очень тихо, Валентин еле расслышал. — Обещаю, что сделаю все, чтобы эта цепь досталась тебе как можно позже. Прошло много времени после ухода Клауса, прежде чем он вышел в гостиную, и с удивлением обнаружил там спящего в кресле Питера. — Почему ты здесь?! — тот захлопал глазами спросонья. — Разве у вас сегодня выходной? — Ну да. Сколько времени? Я еще не опоздал? — Почти. Идем вниз, я провожу тебя. — Подожди, Валентин, я ждал, чтобы спросить. Клаус… вы помиритесь? — Не знаю, — он ответил не сразу. — Может быть, если он поймет когда-нибудь… Не думай об этом, у тебя скоро Фабианов день. — Батюшка говорил, что главное, чтобы мы все были между собой дружны. — Когда? Тебе? — Не мне. Я был мал, но помню. Мы играли с Клаусом в саду. Мяч улетел через кусты на соседнюю аллею, я побежал за ним и увидел батюшку с Джастином, они разговаривали. Мяч укатился им под ноги, я испугался, что батюшка будет недоволен, но он позвал меня, погладил по голове и велел забрать. А потом сказал Джастину, чтобы он никогда не ссорился с нами, потому что нет ничего важнее своего рода. — Ты хорошо помнишь Джастина? — Нет, — Питер виновато покачал головой. — Он много смеялся… Мне казалось, что он очень высокий. — Да, — Валентин обнял младшего. — Мы помиримся рано или поздно. Жаль, что я не смогу быть на Фабиановой площади, но я позабочусь, чтобы все прошло как следует, а ты мне напишешь. Проводив Питера, Валентин вернулся в гостиную, хотел позвонить в колокольчик, но забылся, скрестив руки и глядя в огонь. Отец… Он представлял эту сцену так хорошо, будто видел своими глазами. Отец ставил на первое место род, а не Талиг, но он не дождался Излома и никогда не говорил с выходцами. И все же, правильно ли он, Валентин, поступал все эти годы? Несомненно, положение и влияние Приддов упрочились, но сделал ли он все, что мог? Какой-нибудь Манрик или Заль, несомненно, вцепился бы в возможность породниться с Олларами, перевернул бы всю столицу и дворец, разыскал самые крохотные лазейки в договоре с Дриксен, не разбираясь, возможно ли это и бывало ли. Мог ли он сделать так, рискнуть и поставить все на удачу Клауса? И прав ли был, что не сделал и даже не задумался до сегодняшнего вечера? Лионель был другим. После покойного Рудольфа Ноймаринена Валентин не знал человека, более преданного Талигу и более пекущегося о его благе — по крайней мере, так, как Лионель это благо понимал. Савиньяк не был корыстен, но его братья занимали виднейшие должности в королевстве. Валентин не сомневался, что в этом в первую очередь было желание обеспечить спокойствие в стране и во дворце, что бы ни говорили за спиной, но все же… Почему, учась у Лионеля столько лет, он не научился этому умению? И прав ли был еще раньше, когда принял приглашение в кансилльерию, когда восхищался умом и способностями Савиньяка и с головой ушел в новые дела, нередко забывая о семье? И даже после службы предпочитал проводить время в его компании — вечер за вечером, а то и ночь за ночью, за спорами, поцелуями или тем и другим… Сегодня в кансилльерии они попрощались сдержанно: Валентин молча злился и на него, и на самого себя. Что, если Лионель вздумает приехать? Он помнил сказанное когда-то: страсть — только страсть, не награда, всего лишь желание, разделенное на двоих. Лионель, как всегда, был прав, но сейчас Валентин предпочел оставить свои желания при себе. Приказать не принимать графа Савиньяка было бы странно… — С этого вечера и до отъезда в Дриксен я буду занят и не принимаю никого. Он действительно был занят и возвращался домой на ночь глядя. Но в несколько минут между раздеванием и сном он невольно прислушивался, если мимо ворот цокали копыта, и засыпал, не успев одернуть себя. Лионель так и не приезжал, и когда стало ясно, что наедине они в ближайшие месяцы уже не увидятся, Валентин не сразу смог подавить противоречивое сожаление. *** Он внимательно наблюдал за происходящим, не потому, что боялся что-нибудь пропустить — просто по привычке. Резало глаза, хотелось спать. Оставалось только выстоять церемонию, и… увы, нет, до отдыха было еще далеко, как до Нухутского султаната пешком. Слава Создателю, Клаус еще позавчера уехал сопровождать Сержа, виконта Валме, в Урготеллу. В белом платье принцесса выглядела не лучшим образом: и так хрупкая, она совсем осунулась, бледность пытались скрыть румянами, но блеск запавших глаз не скроешь: то ли с одра болезни, то ли из усыпальницы. В высокой прическе, делавшей ее взрослее, сверкали бриллианты, но других драгоценностей не было. Под скрипки маэстро Алессандри, одряхлевшего, но не желающего уступать звание придворного композитора, Карл вручил руку Октавии герцогу Штарквинду. Тот от имени сына надел на нее обручальный браслет. Это было красивым жестом, настоящая помолвка будет заключена в Дриксен, но дамы тихо ахали, обсуждали и самого герцога, и выставленный тут же портрет жениха. — Мы вверяем нашу сестру вашему попечению и уповаем на мир и любовь, которые отныне неизменно будут царить между нашими державами. Пышные фразы сегодня отчего-то резали слух. Клаус прав, на свадьбе Алисы тоже наверняка все уповали на «мир и любовь», свадьба Фердинанда должна была примирить «навозников» и Людей Чести… Сбылись ли эти пожелания хоть когда-нибудь? Валентин знал, что неправ, но сейчас не желал подбирать подходящие исторические события. А Карл тем временем откуда-то, чуть ли не из кармана, вынул сверкающую красную каплю на тонкой цепочке. Ройя! Ройя Катарины! Валентин помнил ее слишком хорошо: на Совете Меча, на последнем ужине Фердинанда, потом… Неистовый, кровавый камень должен был храниться вместе с прочими драгоценностями короны в сокровищнице и, судя по лицу Лионеля, никак не входил в список подарков. Октавия присела в реверансе и замерла, пока Карл застегивал замочек. Алый румянец, будто отсвет, пробился на ее щеках даже сквозь краску. Дворец напоминал разворошенный муравейник, все было вверх дном и не так, как следует. Валентин с трудом пробрался сквозь толпу — получить последние подписи и занять свое место в кортеже. Кареты уже выстраивались у дворца, должно быть, они займут всю площадь. В суете он с трудом добился у камердинера, что Его Величество причесывают в малом будуаре. Крохотный коридорчик между галереей и дверями самого будуара был единственным местом во дворце, где не было больше никого, — стража пропустила герцога Придда, но все куаферы, камердинеры и лакеи, видимо, были внутри. Придется немного погрешить против этикета и доложить о себе самому, благо дверь приоткрыта. — … в сокровищнице, разумеется. — То есть Ваше Величество ее стащили. Валентин прикусил губу. То ли причесывание уже завершили, то ли Лионель выслал всех, но так говорить с королем он мог только наедине. — Взял. Это моя ройя, и все остальное, что там есть, — тоже! Моя, а не ваша или герцога Ноймаринена! И страже я запретил докладывать, чтобы вы, да, граф, именно вы не вмешивались не в свое дело! Под страхом казни! — Осмелюсь уточнить, Ваше Величество, — Лионель был сдержан, — вы запомнили имена или хотя бы лица охраны, чтобы выполнить обещание, если бы они нарушили приказ? Судя по молчанию, Карл осекся. Спустя некоторое время, Лионель заговорил еще более ровно. — Ваше Величество вправе распоряжаться всем, что принадлежит короне. Осмелюсь только напомнить, что этот камень считается приносящим несчастье. В сокровищнице есть не менее ценные и красивые вещи, достойные Ее Высочества. — Суеверия, — Карл поколебался. — Мы живем не в прошлом Круге, граф Савиньяк. Вы, должно быть, очень заняты, я вас больше не задерживаю. Валентин быстро, не заботясь о тишине, отступил обратно, за двери, чуть ли не на алебарды стражи. Даже ему не следовало слышать этот разговор. Лионель появился в тот же миг и был бледен — впрочем, возможно, так казалось, окна выходили на теневую сторону. Встретившись глазами, он кивнул. — Его Величество может меня принять? — Верительные грамоты? Думаю, да. Благополучного вам пути, герцог. — Счастливо оставаться. Лионель быстро пошел прочь. Валентин, забыв, куда и зачем направлялся, провожал его взглядом: больше всего он сейчас хотел догнать, захлопнуть двери кансилльерии… или хотя бы оттеснить за штору, взять за запястья, добиться ответа… «Страсть — не награда и не кара, ведь так, Лионель? Только желание. Лионель, почему вы…» — Герцог Придд! Карл выглядел недовольным: судя по всему, оклик пришлось повторить. Валентин опомнился: непростительно было так забываться у королевских дверей. — Грамоты, Ваше Величество.