Не заводить детей и собак

Валентин с ностальгией вспоминал прошлую поездку в Дриксен. Он и сейчас предпочел бы путешествие налегке, но принцессу сопровождали восемь фрейлин — половина из них останется с ней, половина отправится обратно — четыре придворные дамы, несколько кавалеров и пажей, учитель дриксенского, учитель гальтарского, духовник со служками, лютнист, лекарь… И это не считая поваров с поварятами, швей, камеристок и лакеев. И, разумеется, дриксенская свита во главе с герцогом Штарквиндом, и в довершение всего — обоз с приданым. Если бы Валентин мог представить, что его ожидает, то предпочел бы Надор и Манрика. Граница Дриксен, не говоря уж об Эйнрехте, приближалась невыносимо медленно. Добрые жители всех городов, мимо которых они проезжали, выходили приветствовать принцессу, усыпая дороги первоцветами. Октавия, вопреки всей своей надменности, нередко принимала приглашения на торжественные обеды в ратушах. Валентин в глубине души подозревал, что она стремится растянуть дорогу как можно дольше, но все соблюдалось в рамках этикета, возразить было нечем. Он надеялся на герцога Штарквинда, но тот находил желание принцессы попрощаться с родной страной естественным. Кроме приемов в в городах, Октавия останавливалась на мессы во всех сколько-нибудь крупных соборах и монастырях, а то и в придорожной церквушке, никогда не видавшей столько знатных богомольцев. Валентин, стоя за спиной Ее Высочества, видел только неизменно прямую спину и высоко поднятую голову, едва-едва склоняющуюся, когда этого требовала служба. Созерцала ли принцесса неизменный лик Создателя на сводах, видела ли что-то еще, оставалось неизвестным. Фрейлины то и дело уклонялись от молитвенных бдений, но Синтия сопровождала Октавию везде. Валентин замечал порой, как она подхватывает локоть принцессы, если тот начинает дрожать. Его самого Октавия не замечала настолько, насколько это позволяли приличия, только как-то раз обронила, выходя из церкви: — Герцог Придд, я не желаю, чтобы вы изменяли своей вере. Можете не сопровождать меня в олларианские храмы. — Благодарю Ваше Высочество, — Валентин поклонился, принцесса «не заметила» предложенную руку и оперлась на локоть Готье Валмона. И все осталось по-прежнему. Валентин не думал, что кто-то захочет покуситься на принцессу, но если хоть что-нибудь случится с ней в его отсутствие… Этого ему не простит не только Карл, но и Клаус. Готье Валмона за глаза называли Валмоном-Третьим. Назначить его распорядителем в поездке посоветовал Лионель и, как всегда, оказался прав. Чуть ли не каждый день Валентин мысленно благословлял и самого Готье, и его батюшку: в большом кортеже каждый день что-то ломалось, терялось, недоставало… Готье выскакивал из кареты, как кот Леворукого из мешка, рассыпался в улыбках, находил все нужное, от плотника в ближайшей деревне до потерянного альбома фрейлины, — и возвращался на подушки, к фривольному роману и апельсинам. Валентин с любопытством присматривался к нему, сравнивая со старшим и младшим братьями — Марселем и Водемоном. Нынешний виконт Валме, Серж, отправился в Урготеллу, и Клаус с ним… Валентин надеялся, что их поездка проходит легче и приятнее. В дождливые дни он быстро привык вместо одиночества в своей карете беседовать с Готье. — Почему вашего брата, Водемона, называют Валмоном-младшим, а не четвертым? — дорожные трудности и капризы Октавии сближали быстро, кроме того, Валентин был уверен, что тот все обернет в шутку. — Потому что четвертым в Талиге может быть только Его Величество, — Готье прикрыл улыбку очередным романом. — Сударь… — В моей карете нет прознатчиков ни короля, ни кансилльера. Впрочем, погодите-ка, — Готье сделал вид, будто хочет перевернуть подушки, Валентин рассмеялся. — Я рад, что вы отправились в эту поездку. — Я верю в моего старшего брата. Дети у него еще родятся, а вот принцессы обычно выходят замуж только раз. Нельзя пропустить такое зрелище. — Боюсь, вы ожидали более приятного путешествия. — Самые красивые розы, как известно, имеют шипы, а самые сладкие апельсины — косточки. На горизонте уже синели горы. В Ноймаринен они заезжать не будут, — как предположил Готье, покойный герцог Рудольф в гробу перевернется, если хоть один Штарквинд вступит в его гнездо, — перевалят через горы пониже. Шла весна, дороги сохли, путь обещал быть легким. Можно было объехать через всю Придду, но это заняло бы еще больше времени. Принцесса в последние дни была молчалива и задумчива, почти все время ехала верхом, то и дело вырывалась далеко вперед, будто дразнила сопровождающих. Валентин старался держаться поближе, тоже на всякий случай. — Герцог, а в какой стороне ваши земли? — неожиданно обратилась она к нему. — Там, Ваше Высочество, — Валентин показал на запад, Октавия всмотрелась туда пристально, будто могла увидеть замок сквозь лиги пути. — А почему мы поехали по Ноймарскому тракту, а не через Акону? — Так пожелал Его Величество. — А я хочу навестить Приду и Васспард! — Я был бы счастлив принять Ваше Высочество, но даже у курьера такой круг занял бы несколько дней. Принцесса отъехала в сторону. Когда Валентин поравнялся с каретой Готье, тот покивал из окна. — Она заставит вас потерять эти несколько дней, так или иначе. — Не сомневаюсь. Октавия будто нарочно выбрала момент, когда он отвечал на вопрос герцога Штарквинда, чтобы снова далеко обогнать свиту. Еще и дорога в этом месте заворачивала за рощу… Аше не подвел, Валентин догнал белого линарца прежде всех. — Ваше Высочество! Перехватывать узду принцессы было крайне неприлично, но выхода не оставалось. Когда кони остановились, Октавия вскинула голову, на бледном лице горели алые пятна на щеках — должно быть, от ветра. — Герцог Придд, я думала, вы человек благородный! Я думала, вы согласились ехать, чтобы помочь нам с побегом! — Ваше Высочество, я приносил клятву Талигу, как и граф Васспард. — Нет, — она резко мотнула головой. — Я знаю, почему вы не захотели… Потому что я — незаконнорожденная! Так?! — Кто посмел сказать вам такое?! — Я знаю! Я помню всех дам моей матери! Они думали, я мала и не понимаю, или что я сплю, а я слышала, как они шептались про меня и про Карла, когда он родился! — Октавия так сжала руки, что пальцы у нее побелели, кольца впились в кожу. — Ваше Высочество, вы никогда больше не должны так говорить. Прошу вас повернуть обратно. — Правду говорят, что у вас ледяное сердце, герцог. Нет, я ошиблась, у вас его просто нет. Я думала, Клаус похож на вас… Но это вы непохожи на него! — Буду рад, если следующий герцог Придд окажется лучше меня. Октавия хлестнула коня и умчалась обратно, навстречу выезжающему из-за рощи кортежу, высоко подняв голову: наверняка затем, чтобы ветер высушил слезы, которые Валентин успел-таки заметить. Из-за каприза принцессы, пожелавшей продолжать дорогу до темноты, остановиться пришлось в небольшой деревне. Валентин гордился про себя, что в самом глухом углу Придды и дома, и люди, и дороги выглядели подобающим образом. Даже сейчас, весной, нищих было мало, но для стольких путешественников найти ночлег оказалось нелегко. Принцесса с дамами остановилась в доме священника, с герцогом Штарквиндом пришлось посостязаться в вежливости, но в конце концов Валентин, как хозяин Придды, настоял, чтобы дриксы располагались в верхнем этаже трактира. Увидев дом, в котором предстояло ночевать ему самому, Валентин предпочел сеновал. — Это вы, герцог? — из сена неожиданно высунулась голова Готье. — Если вы не захватили попону, рекомендую вернуться за ней. Должно быть, вместо травы косили пырей, колется, как когти кошек Леворукого! — Я думал, вы будете спать в карете. — Я твердо намерен превзойти в стойкости моего брата Марселя. Когда он в следующий раз начнет рассказывать о гонке в Фельп, у меня будет чем ответить. Валентин усмехнулся и закутался в плащ. Тонко и грустно пахло прошлогодней травой, сухой полынью и тимьяном. — Если так будет продолжаться, принцесса себя загонит, — Готье пошуршал рядом. — Что вы имеете ввиду? — Вы же видите. Вечером она танцует на приеме, рано утром встает в дорогу, много проезжает верхом, да еще и не пропускает ни одной мессы. У Олларов хорошая кровь, но она слишком молода для такой скачки. — Готье, вы говорите о принцессе, будто о породистой лошади. — Я смотрю на вещи так, как они есть, и с нетерпением жду границы. Герцог Штарквинд покладистый гость, но как хозяин будет весьма тверд. Валентин не ответил. Глядя на еле различимые балки стропил, он видел перед собой алые пятна на щеках принцессы — то ли от ветра и волнения, то ли от нездоровья. Но будет ли лучше, если заставить Октавию больше отдыхать и ехать медленнее? Перемены отвлекают от душевной боли — в этом он в очередной раз убедился на себе. Впереди у нее дриксенский двор, почет куда больший, чем достался бы графине Васспард, праздники, наряды… В конце концов, Ларс Штарквинд на портрете достаточно хорош собой. Валентин от всей души просил Создателя, чтобы жизнь принцессы сложилась счастливо. *** Предсказания Готье сбылись позднее: едва вступив в Дриксен, принцесса слегла. Четыре врача — талигойский, лекарь Штарквинда и два местных, городских, — сошлись во мнении, что опасности нет, но больной необходим полный покой. От нечего делать Валентин проехался по городу, но тот неприятно напомнил ему прошлую поездку. Он навестил храм, заказал мессы о здравии сестер и братьев, а также заупокойную о родителях, и вернулся в дом. Наверху было тихо. Скрипнула дверь, что-то сказала Синтия, спустилась горничная. — Ее Высочество? — Отдыхает, ваша светлость. Готье сидел за столом в компании шадди, молочника и блюда засахаренных апельсинов. — Нас наконец догнала почта из Талига. Вам тоже есть письма. Валентин боялся увидеть руку Клауса, но письма были от Райнштайнера и Питера. Ойген писал, что ожидание наследника завершилось неудачно, однако жизнь Габриэлы вне опасности: «Баронесса еще слаба, но бодра духом и вместе со мной уповает на Создателя». Остальное Валентин быстро пробежал глазами — поклоны, ежедневные мелочи, — и взялся за письмо брата. Малыш Питер умудрился окончить Лаик вторым — как он признавался, надеялся быть первым, но подвела словесность. Тем не менее, Валентин не был так горд даже в тот день в Ноймаре, когда виконт Сэ впервые увидел его с орденом Талигойской Розы. «Эр Арно каждый день занимается со мной фехтованием, а однажды к нам пришел в зал Первый Маршал». К сожалению, о Лионеле Питер не писал ничего. Скорее всего, он вместе с Арно проводит больше времени во дворце, чем в особняке Савиньяков, но… Арно тоже добавил несколько строк, шутливо благодаря Валентина за замечательного оруженосца: «Я уверен, мы с ним поладим. Не беспокойся ни о чем и возвращайся скорее». *** Эйнрехт четко вырисовывался на горизонте со всеми своими башнями, острыми куполами соборов, флагами, напоминая волшебный город с гравюры. Валентину, однако, любоваться видом было некогда. Октавия уже спускалась к выезду. Платье дриксенского темно-синего с пеной белых кружев взрослило ее, лицо застыло в спокойствии. Валентин не удивился бы, если бы она надела ройю, но шею обвивали только жемчуга. — Ваше Высочество, прошу вас накинуть плащ. Сегодня холодное утро. — Мне не холодно. — Я отвечаю за ваше здоровье перед Его Величеством. Поднимается ветер, а ваша коляска открыта. Спокойствие рассыпалось на осколки, голубые глаза приобрели воистину ледяной оттенок, но возразить Октавия не успела. — Герцог прав, Дриксен холоднее Олларии, — вовремя подоспевший Штарквинд нес на руке белый бархатный плащ с меховой оторочкой. — Дитя мое, это вам прислала в подарок моя супруга. Она с нетерпением ждет встречи с вами. Принцесса дала себя закутать в седоземельские меха и усадить в коляску, Валентин мысленно осенил себя Знаком и вскочил в седло. *** В прошлый приезд Валентин хорошо запомнил только дворец да улочку, на которой располагалось посольство. Эйнрехт утопал в торжествах, как будто действительно встречал будущую королеву. Когда она выезжала на прогулку с женихом или со старой герцогиней Штарквинд, матерью кесаря, горожане бежали следом, разглядывая талигойскую невесту, бросали в экипаж цветы. По странному совпадению — впрочем, не такому уж странному — в увядшем, морщинистом лице герцогини Элизы временами проступало несомненное сходство с внучатой племянницей. С тех пор, как принцесса поселилась во дворце, Валентину почти не приходилось близко видеться и говорить с ней. И все же он подспудно ожидал чего-то, волнуясь, до того самого момента, когда Ларс Штарквинд надел наконец браслет на руку Октавии. Серьезные разговоры и дела были отложены до конца праздников. Проезжая улочками, Валентин обращал порой внимание на обилие серых ряс, но мирный, чистый, веселый город радовался безо всякой фальши. Вспомнив разговор с Лионелем, он свернул к порту, туда, возвышался купол единственной на всю Дриксен олларианской церкви. Дело было не только в любопытстве: перед отъездом Лионель подсказал, кому из талигойских купцов следует уделить больше внимания. Церковь была выстроена возле самой торговой площади. Он повторял про себя приметы нужного человека, пока останавливал Аше у крытых прилавков и придирчиво осматривал товары. Те, кто порасторопнее, замечали герб на плаще и торопились выложить самое лучшее. Шепоток бежал впереди, но Валентин не спешил: задержался у ювелира, выбрав сестрам по жемчужному ожерелью; спешился у оружейника. Все-таки дриксенские пистолеты уступали только морисским, да и шпаги были хороши. Валентин повертел в руках шпагу-змейку. Сворачивать клинок в кольцо, как в Багряных землях, здесь еще не научились, но гнулся и выпрямлялся он отменно. Гарду обвивала плетеная змейка: легкая, удобно лежащая, не мешающая в хвате. Цена была достойна работы, но Питер заслужил подарок к окончанию Лаик. — Настоящий местный товар, ваша светлость. Другие клеймо налепят и что попало домой везут, а я не где-нибудь беру, у самого Файермана. — И не обидно вам, сударь, возить дриксенское в Талиг, а не талигойское в Дриксен? Пожилой купец, одетый скромно, но с золотой цепью на шее, хитро прищурился. — Чем кошель тяжелее, тем обида легче. Простите, ваша светлость, наше дело торговля. — Мы первые бы обрадовались, кабы наши мастера переплюнули «гусей», — подал голос его сосед, — а то ведь дерут, знают, что за морисскими не поплывем. — Почему же? — усмехнулся Валентин. — Спаси Создатель, — купцы осенили себя Знаком. Выбрав подарок для Августа, остальное он отложил на потом и добрался наконец до невзрачного, невысокого человека, протирающего выставленный на прилавке алатский хрусталь. Валентин взял изящное зеркальце в хрустальной оправе, словно рассматривая работу, проверил, нет ли кого за спиной. — Есть серебряное, ваша светлость, хоть принцессе сгодится. Недоверчиво усмехнувшись, он поднял хрустальную чашу для святой воды, украшенную многоцветной эмалью. — Эта чаша уже куплена, ваша светлость. — Я дам дороже. Беру на вклад в церковь святого Франциска. Полуприкрытые веки на миг приподнялись, купец быстро взглянул по сторонам. — Ради святого Франциска не могу отказать. — Принесешь вечером в талигойское посольство. Там же получишь плату. Валентин приказал разбудить себя пораньше: наутро Фельсенбурги устраивали охоту. Сон, однако, не шел. Перечисляя в вечерней молитве всех близких, он беспокоился отсутствием писем от Клауса. Готье уверял, что по пути в Урготеллу все было благополучно, видно, брат просто не пожелал писать. Свидеться им предстоит еще нескоро, а если Клауса отвлечет какая-нибудь знатная девица — он, Валентин, не будет возражать против урготской невесты. Писем от Лионеля он и не ждал, но, закрыв глаза, будто вживую мог увидеть, как солнечный луч пробивается сквозь щелку в белых шторах, скользит по золотистой голове, склоненной над столом, оттеняет профиль… Лионель не удовольствуется перечислением приемов, на которых он побывал — захочет знать много больше. Валентин уже мысленно составлял отчет, выбирая самое важное, вспомнил вечернюю краткую, но важную беседу с торговцем хрусталем. — Прибыли нынче хороши — надорский песок идет прямо в Алат, хрусталя белого и цветного делают много. Шерсть из Надора тоже отменная, тут ее теперь берут наравне со своей. Да еще, ваша светлость, наперед заказывают, не иначе, сукно на мундиры готовят. — А мушкеты? — Мушкетов много наготовлено, пуль не хватает. Свинца недостаток. Да еще что, ваша светлость, видели, сколько «серых» в городе? Недели две как съехались, говорят, скоро главного выбирать будут. — Говорят? — Валентин задумался, не задержаться ли ему до выборов Эсперадора, если те и впрямь вот-вот случатся. — Если не рассорятся. Они ж, ваша светлость, уже не первый год, как Агарис сгорел, белую мантию делят, да каждый раз то Слава с Истиной поссорятся, то Чистота с Милосердием. Теперь вроде сговорились. Старый кесарь стоял за Чистоту, Штарквинды — за Милосердие, Фельсенбурги — Знание, а после Излома Слава в Эйнрехте в силу вошла. — А кого поддерживает кесарь Иоганн? — Кесарь отмалчивается. Но и у него теперь духовник из Славы. Стоило самому навестить Адрианову обитель. На охоте можно невзначай расспросить о ней Руперта Фельсенбурга, а через день-два и заехать, посмотреть своими глазами на будущего Эсперадора. Валентин покачал головой, сминая подушку. Эсперадор, послушный воле кесаря, и восстановление первоначальных заповедей, — можно ли это совместить? *** Время для охоты было не самое лучшее, но и собравшиеся думали не о той добыче, что бегает на четырех ногах или летает в небе. Кесарь благосклонно беседовал с герцогиней Шарлоттой Фельсенбург, Ларс Штарквинд красовался на гнедом мориске перед невестой, — свесившись с коня на скаку, сорвал дикую лилию, обвязал золотой лентой и преподнес ей. Октавия улыбнулась и приколола цветок к поясу. Прочие дамы смеялись и любезничали, дожидаясь возвращения ловчих. Валентин незаметно поправил перстень: погнутый ободок давил палец. В посольстве поселили трехцветную «фельсенбургскую» кошку, та пробралась в комнату, пока его не было, и закатила перстень под кровать. Валентин намеревался надеть его вместо родового; выкатывая кочергой из-под кровати, лакей-растяпа умудрился погнуть, исправлять было некогда, и он решил, что на охоту и так сойдет. Перстень не был старинным — всего лишь в «гальтарском» стиле, похожий на кольца Повелителей, но на печатке вместо камня — знак Волны. Валентин заказывал его еще в бытность оруженосцем, когда двор во главе с королевой Катариной сходил с ума по древностям… Валентин искал случая оказаться рядом с Рупертом Фельсенбургом, но неожиданно тот сам направился к нему. — Кажется, вы не слишком любите охоту, герцог? — Отец запретил мне охотиться, когда я стал наследником. — Понимаю. Моя мать не сходила с башни, когда отец выезжал в лес. Однако в Фельсенбурге охотничьих трофеев предостаточно. Герцогиня Шарлотта, стоящая у башенного окна, была бы вылитой сестрицей Анной, или еще какой-нибудь сказочной героиней. Валентин вежливо улыбнулся. Следовало торопиться, Руперт, как вежливый хозяин, не сможет слишком долго уделять внимание одному гостю. — Если я не ошибаюсь, вон тот господин в сером колете — духовник Его Величества? — Совершенно верно. — Непривычно видеть монаха на охоте. — Брат Тарквиний принадлежит к Славе, — усмехнулся Руперт. — Как вы знаете, им не запрещено носить оружие и применять его. Разговаривая, они отошли от стола с закусками к краю поляны. — Герцог Придд, я был бы весьма рад, если бы вы согласились уделить мне некоторое время после охоты, — Руперт слегка понизил голос. Совпадение, случайность, ловушка? Валентин кивнул. — В любое время к вашим услугам. — Было бы хорошо, если бы вы незаметно отстали от всех. То, что я имею вам сообщить, не является тайной, но я желал бы пока что сохранить это в секрете. Веселые голоса затерялись вдали. В начале лета ночи в Дриксен были светлые, с дороги не сбиться, особенно если перед этим про ней проскакала кавалькада, но на обочинах все тонуло в густой тени, а Фельсенбург направил коня как раз к обочине. — Не беспокойтесь, там дальше есть тропинка. Тропинка и впрямь была, стежка по лесу, а потом по заросшему травой лугу, высокие стебли хлестали Аше по бабкам. Вряд ли ее легко найти и днем, если не знать заранее. Нечто темное впереди, похожее на купу деревьев, оказалось домом. В окнах не светилось ни огонька, словно тот был необитаем. Но кто-то, еле видный в сумерках, отозвался, когда Руперт тихо свистнул у коновязи. — Коней можно спутать. — Не надо. Аше без меня не уйдет. Кто-то, пока они распрягали, вздул свечи и оставил их на столе в небольшой комнате. Валентин быстро оглядел убранство: мебели немного, но дорогая, стол резного темного дуба, с коротким мечом со стены мог ходить на вепря еще Эктор Придд. Охотничий домик, он же место для тайных встреч? Судя по всему. — Благодарю вас за согласие встретиться таким образом. Прошу подождать еще несколько минут, сейчас нам принесут вино. После этого можно будет говорить спокойно. Кажется, на охоте вы интересовались братом Тарквинием? — Да. Прежде мне ни разу не приходилось видеть на охоте духовное лицо, в серой или черной рясе. — В рясе неудобно мчаться за оленем и разделываться с кабаном, — Руперт усмехнулся. — Пусть вас не обманывает внешность, брат Тарквиний хорошо знает не только Охотничий устав, но и труды древних. — Весьма достойно. Весь орден Славы отличается такой широтой познаний? — В меру сил каждого брата. Как гласит Эсператия, могущий вместить да вместит. — Я начинаю жалеть, что еще ни один брат этого Ордена не обосновался в Талиге. — Магнус Славы, несомненно, поддержит это благое начинание. А вот и наше вино. Кажется, вы любите красное? — Не всегда. В открытую дверь незаметно проскользнула кошка, снова трехцветная, и прямиком направилась к Руперту. — Гудрун, уйди, — тот попытался отпихнуть ее, но безуспешно, Валентин удивленно приподнял брови. — Это Гудрун-старшая, — Фельсенбург рассмеялся. — Ее сестра проживает в талигойском посольстве. Мельком пронеслось в голове: не спросить ли о судьбе Фридриха? Может быть, потом, под конец разговора? Вино было кэналлийским, не «Кровь», но плохих вин в Кэналлоа просто не бывает. Такую лозу Валентин еще не пробовал — задержал глоток во рту, смакуя вкус, пытаясь распознать некий цветочный оттенок. — Здесь нас никто не слышит, поэтому не буду ходить вокруг да около. Я знаю, что в Талиге снаряжают экспедицию к Седым Землям. Валентин, помедлив, кивнул. Снаряжение кораблей для путешествия велось открыто, но не касалось напрямую ни кансилльерии, ни Придды. Насколько он знал, конечная цель пути не называлась, но сообразительный человек мог догадаться и сам, а в сообразительности Фельсенбургу не отказывал еще Лионель. — Год назад я предлагал кесарю план подобной экспедиции. Увы, наш флот все еще не оправился после Хексбергской битвы. К тому же Готфрид, а следом за ним и дядя Иоганн, упирали на фрегаты и линеалы. Из купцов тоже мало кто сейчас готов раскошелиться. Я предвижу, как Дриксен будет кусать локти, когда Седые Земли станут талигойскими. — Экспедиция предполагает изучение берега и морских путей, а не самого материка. — Бросьте. Изучать побережье и не забраться вглубь хотя бы на десяток хорн? Не может такого быть. Кто-то в Золотых Землях давно должен был взяться за эти края основательно, а не просто посылать туда охотников за мехами. Талиг нас опередил, и это крайне печально — для меня, разумеется. Руперт сделал глоток из своего бокала, и Валентин тоже пригубил. Неведомый цветочный привкус исчез. — То, с чем я хочу к вам обратиться, — мое личное пожелание. Если хотите, просьба. Гудрун! Кошка, устроившаяся было у Фельсенбурга на коленях, внезапно соскочила с них, на прощание полоснув когтями, и перебралась на подоконник, настырно тычась круглой мордой в закрытый ставень. — Леворукий тебя побери, — Руперт встал и приоткрыл окно. Задержался у него он не менее, чем на минуту, а повернулся так медленно и тихо, что Валентин невольно нашарил эфес. — Подойдите, только тихо, — шепотом позвал Фельсенбург. — Чувствуете? Пахло дымом — не слишком сильно, но струйка дыма в свежем ночном воздухе различалась явственно. — Может быть, с кухни? — Здесь нет кухни, — так же тихо выговорил тот. — И печей нет, единственный камин в этой комнате и, как видите, он не затоплен. Валентин неожиданно для себя зевнул. Руперт глянул на него, кошкой, метнулся к столу, принюхался к кувшину. — Слава Создателю, хотя бы не понсонья… — он потер глаза, тоже, видимо, почувствовав сонливость. — Герцог, убираемся отсюда немедленно. У вас есть достаточно приметная вещь, которой вам не жаль было бы пожертвовать? Валентин сорвал с пальца «гальтарский» перстень. — Подойдет? — Вполне. Лезьте в окно, я за вами. И прошу вас, как можно тише. Неведомая дрянь начинала действовать, тело казалось тяжелее обычного, Валентин прыгнул вниз неловко, ударившись правым плечом об землю — и не смог сдержать вдох сквозь зубы: какой-то дурак бросил под окном не то мотыгу, не то что-то еще с острым металлическим краем. — Держитесь правее, — шепнул он вверх. Руперт приземлился более благополучно. Прижимаясь к стене дома, они заглянули за угол. У коновязи кто-то был, но… — Лошадей нет! — Руперт отшатнулся назад. — Аше не дастся в руки чужим. Может быть, вырвались и убежали? — Делать нечего. Я не знаю, что нам подлили, снотворное или яд, но предпочитаю проверить это в лесу, а не здесь. Один из стоящих у коновязи направился в их сторону, неся в руках охапку хвороста. Запах дыма становился сильнее, Руперт быстро отступил назад, и Валентин за ним. К счастью, от этой стены до кустов было не более ста локтей, но показалось, что вчетверо больше. — Мы вовремя убрались, — шепнул он, глядя из подлеска, как ставень, который Руперт как-то умудрился притворить за собой, подпирают палкой, а под ним наваливают хворост. — Уберемся, когда окажемся в хорне отсюда, не меньше. Если кто-то догадается послушать под дверью… — Собак у них нет. — Герцог, сразу видно, что вы привыкли к городу. Опытный следопыт разберется и без собаки, — они перешептывались уже на ходу, Валентин удивился было, откуда у спутника такие познания, но вспомнил, что Фельсенбург стоит среди горных лесов. За деревьями затрепетало зарево, а с другой стороны послышалось конское похрапыванье. Валентин насторожился было, но тут же тихо свистнул, подзывая серую гривастую тень. Еще никогда, даже на Мельниковом лугу, он не был так рад своему мориску, и от души обнял конскую шею. — Мой Ветер, видимо, оборвал перевязь и убежал следом. — У вас есть какие-либо планы? — Здесь ждать больше нечего. Сейчас мы отправимся в надежное место. Вы согласны считаться погибшим или пропавшим еще некоторое время? Я хотел бы кое-что проверить. — Полагаюсь на вас. Кони всхрапывали, чуя кровь. Вскакивая в седло, Валентин охнул — прыжок отдался болью в плече. — Что с вами? — Ерунда. Поранился, когда выбирались. — Вы уверены, что доберетесь до Эйнрехта? — Да, — ткань рубашки залепила рану, кровь больше не текла. Править было неудобно, но умница Аше слушался и легкого движения поводьев. — Придется въехать через другие ворота, — пояснил Руперт через пару часов, когда они оказались у города. — Герцог, мне крайне неловко, но не найдется ли у вас нескольких золотых, желательно местных, а не таллов? Я, должно быть, обронил кошелек либо на охоте, либо в этом проклятом доме. — Держите. Но если кто-то заплатит больше, стражники вспомнят обо всех, кого они «не видели». — Это будет не раньше утра. Нам хватит времени. Валентин не стал спорить и проследовал через довольно-таки подозрительные ворота, у которых раньше не бывал. Он знал в Эйнрехте надежное место, где можно переночевать, но явиться туда в компании Фельсенбурга — сделать его ненадежным раз и навсегда, а Лионель будет крайне недоволен. Руперт здесь хозяин, пусть и решает, куда стоит ехать. Пока они выбирались из леса, сонная тяжесть наконец-то развеялась. Видимо, дурман подсыпали только затем, чтобы спящие не попытались выбраться, когда дом загорится. — Благослови Создатель Гудрун и ее потомство. — Что? — Фельсенбург вздрогнул. — Если бы ваша кошка не захотела на свежий воздух… — Я прикажу ее разыскать и кормить вдвое лучше, — серьезно пообещал Руперт. Ясность мысли возвращалась вместе с силами, но сведений пока был слишком мало, чтобы сделать какие-либо выводы. Кого из них хотели уничтожить настолько, чтобы пожертвовать и вторым? Или это был кто-то, желающий уничтожить их обоих? Но чего он добивался, кроме очевидного ухудшения отношений и, возможно, срыва помолвки Октавии? Последнее было на руку только Клаусу, но Валентин скорее заподозрил бы самого себя. Что до принцессы, то вряд ли очень юная девица сумела бы устроить такое покушение за несколько дней в чужой стране, тем более, что Фельсенбург просил тайного разговора. Лионель предложил бы еще один вариант: все, что произошло, — хитроумная ловушка, расставленная на него, Валентина. Ложное «спасение», доверие и… Валентин поморщился: это уже граничило с помешательством, да и причин для подобных хитростей он не видел. Кажется, они проехали церковь святой Урфриды. Или святой Моники — в белых сумерках легко ошибиться. Руперт кивнул на мещанский дом довольно скромного вида, спешился и заглянул через плетень. Хозяйственные горожанки торопились урвать светлые летние часы. Дородная женщина развешивала белье на высокой яблоне. Руперт приложил палец к губам, спрыгнул с коня через плетень и обнял женщину сзади. — Хлопочешь, Габи? — Спас… Господин…! — Тссс. Открой нам дверь. Габи? Габриэла? Валентин невольно улыбнулся, несмотря на растревоженное плечо. Отчего-то это показалось ему добрым предзнаменованием. — Господин Руперт?! Спаси нас Создатель и помилуй, кого вы собрались вытаскивать из тюрьмы на этот раз?! — седой старец в огромном кресле всплеснул руками. — Почему же сразу из тюрьмы? — с тех пор, как они вошли в этот дом, Руперт заметно повеселел. — Потому что если фок Фельсенбург крадется в ночи, как тать, Эйнрехт ждут веселые деньки. Глаза меня подводят, не могу признать вашего спутника. — Герцог Придд, — в ответ на удивление Валентина Руперт кивнул. — Здесь можно называть имена. — Не думал, что доживу до дня, когда мой дом посетят сразу два герцога, настоящий и будущий… Габи, тащи кубки! Те самые! И зайчатину, и пироги с вареньем! — Корпию, горячую воду и бинты, — подсказал Фельсенбург. Валентин вытерпел отмачивание присохшей ткани и жгучий укус касеры. Куда неприятнее было находиться полураздетым перед малознакомым человеком. За последние годы его таким видели разве что камердинер и Лионель… — Вам не стоило себя утруждать. — Вы все равно не справились бы одной рукой, к тому же левой, а я изучал медицину. Лионель одинаково владел обеими руками, по его словам — с рождения. Валентин как-то пробовал писать левой, но выходило не слишком хорошо, и он забросил пустое занятие. — К счастью, порез ровный и не слишком глубокий. Вот и все, — ножницы резко звякнули, обрезая бинт. — Благодарю вас. — Я ваш должник. К тому же, если бы я выбрал для разговора другое место, ничего бы не случилось. — Вам не кажется, граф… — Руперт, если не возражаете. — Нисколько, — отступление и впрямь сближает. — Вам не кажется, Руперт, что покушение было подготовлено не слишком хорошо? Если бы злоумышленники догадались послушать под дверью и выставить караульного под окном… — Вы хотите сказать, что оно должно было испугать, но не навредить? Возможно. Но расследование все равно будет. — Боюсь, проверить можно было бы, только оставшись в доме, — Валентин усмехнулся. Серебряные кубки, выставленные на стол хозяином, были достойны герцогского стола, Валентин не постыдился бы иметь в Васспарде подобные. Дриксенские оружейники в самом деле жили неплохо. Чернью на серебре снова разворачивалась охота, на сей раз глухариная. Охота… Почему поездка в Дриксен вновь оборачивается охотой, только теперь непонятно, кто он, ловчий, дичь или приманка? Или это воздаяние за ложь, которое ему теперь нести до конца дней? Или просто разгулялись нервы от всех событий вечера и от густого запаха большого букета дриксенских лилий, стоявших на клавесине? Валентин чихнул раз, потом другой… — Вам хуже? Постели, должно быть, уже готовы. — Это не болезнь. Но я попросил бы хозяев вынести букет. С детства не переношу запах дриксенских лилий, — он приметил скользнувшую по губам Фельсенбурга улыбку. Цветы немедля вынесли, дышать стало легче. — Вы собирались высказать какую-то просьбу, Руперт. — Мы можем перенести разговор на утро, когда вы будете чувствовать себя лучше. — Нет необходимости, — рану тянуло, но гораздо меньше, чем когда-то после дуэли. — Я хотел просить о разрешении добавить к экспедиции еще один корабль: снаряженный лично мной, на мои средства. Не как корабль подданного Дриксен, а как судно негоцианта, если хотите. — Кесарь не будет возражать? — Это вас не должно беспокоить. Валентин ненадолго задумался. Снаряжение и отправка зависели от Первого Адмирала и тессории, но в конце концов, почему бы и нет. — Я сделаю все, что будет зависеть от меня. — Благодарю вас. Это не все. Праздники скоро закончатся, и кесарь пожелает видеть вас, чтобы утвердить договор о поставке оружия. Я знаю, что Талиг желает внести в него изменения, и предлагаю вам заключить дополнительный договор, — Руперт помедлил. — Еще до Излома мой дядя ездил в Седые Земли вместе с охотниками. Он привез шкуры и несколько кусков железной и свинцовой руды, гораздо богаче, чем те, что добывают у нас. Я готов поделиться картой и описанием мест, где их нашли, — не из великодушия, разумеется. Взамен я хочу согласие Талига на поставку свинца и железа, добытого там, дешевле, чем в Ургот, Фельп и прочие страны. — Вам знакома гаунасская поговорка о шкуре неубитого медведя? — Если вы доберетесь туда, все равно найдете руду, но легче искать черную кошку в темной комнате, зная, что она там есть. — Я отвечу вам завтра утром. — Хорошо. И напоследок… — Руперт неожиданно смутился, — у меня есть к вам еще одна просьба. Личная. Я прошу о разрешении присоединиться к экспедиции для адмирала… бывшего адмирала цур зее господина Кальдмеера. Валентин невольно вскинул бровь. — Насколько я помню, господин Кальдмеер немолод? — явное преуменьшение, его ровесники в Талиге один за другим уходят на покой. — Он вполне здоров телом, но не душой. Нет, поймите меня верно, он в ясном рассудке и памяти, но глубоко переживал и переживает потерю Западного флота. Плавание в Седые Земли — его давняя мечта. — Оно будет тяжелым. Я ценю опыт, знания и рвение господина Кальдмеера, но что, если трудности окажутся непосильными для него? — Для меня это будет самым большим горем за последние годы, — Руперт нахмурился. — Но я знаю, что он предпочтет скончаться на берегу новых земель или хотя бы на пути к ним, чем в своей постели в Эйнрехте. — Не могу ручаться за решение Первого Адмирала, но постараюсь помочь. — Вы крайне меня обяжете. — Я это запомню. Теперь Валентин почувствовал и вкус зайчатины в сметане с луком, и сладость черничного пирога. Сонно и мирно звякал колокол святой то ли Урфриды, то ли Моники, летняя светлая ночь дышала теплом, усталость была приятна. — Скажите, смогу ли я навестить Адрианклостер? — Почему нет? — Руперт поднял брови. — Я ни разу не бывал в эсператистских аббатствах. Странно, не правда ли? — Да. Я никогда об этом не задумывался. И церковь Адрианклостер, и само аббатство в любое время открыты для всех, желающих войти. Слава — особенный Орден. Они сохранили многое из Адрианова наследия — Что же? — Валентин насторожился, но задал вопрос спокойно. — Лучше спросите в аббатстве. Я не так хорошо знаком со старыми книгами, как хотел бы. После всего, что произошло этим вечером, особенно после заключительной просьбы Руперта, решился. — Могу я узнать о здоровье принца Фридриха? Руперт вскинул глаза, мгновенно блеснувшие сталью. — Он живет в аббатстве в горах. Это здоровая и спокойная местность. Ему не позволяют навредить себе, но в остальном ни в чем не ограничивают. Вы хотите его видеть? Не стоит, он никого не узнает. — Нет, не хочу. *** Адрианклостер встретила его густыми звуками органа. Пока шла служба, Валентин с любопытством разглядывал строение, сравнивая со старыми церквями в Васспарде. В Олларии после Излома построили один эсператистский храм, но Эсперадора не было, и некому было назначить в Талиг кардинала, который опекал бы свою паству и возводил новые церкви. Те, кто раньше молился тайно, по привычке довольствовались домашними мессами и молебнами в аббатствах, где настоятели были рукоположены в истинную веру еще до сожжения Агариса. Над входной аркой красовался алый лев с золотой свечой в лапе. Алое и золотое, цвета Савиньяков… Валентин безотчетно вздохнул про себя и сам не знал, к чему относится этот вздох: к тому ли, что они с Лионелем так и не увиделись наедине перед отъездом; к тому ли, что в сдержанной переписке, проходящей через десятки рук не выскажешь того, о чем думаешь. Разгневается ли Создатель, если в храме Его помянуть олларианца? Впрочем, олларианства придерживался и Ариго, молиться — так либо обо всех, либо ни о ком. Когда хор умолк, он не спешил выйти, разглядывая старинные потемневшие иконы и размышляя, просить ли встречи с аббатом. Священник, служивший мессу, все с тем же львом на плече, спустился с алтаря и остановился напротив. — Вы желаете исповедоваться, сын мой? Герцог Придд, если я не ошибаюсь? — Совершенно верно. Я хочу сделать вклад в память своих родителей и заказать заупокойные и заздравные мессы. — Я провожу вас к аббату. Аббат носил алого льва на стальной цепи и принял талигойского герцога немедленно. Он не был ни лисой, ни львом, но что-то в нем напоминало покойных Левия и Сильвестра одновременно. — Мои родители были лишены возможности исповедоваться перед смертью. — Святой Адриан позволял живым рассказать о делах умерших. Если вы уверены, что знали их мысли, он примет исповедь. — Не уверен. Я знаю, что должен идти вслед за ними, но времена изменились. Наши крестьяне отвыкли от молитв на непонятном им языке, и я разрешил моей сестре создать для них олларианский монастырь. — Франциск Оллар совершил и зло, и благо, когда отторг Талиг от власти Эсперадора. Люди лишились утешения, но их не коснулось то, чем Агарис запятнал себя. Грядет новая заря нашей веры. Тверды ли вы сами в эсператизме, сын мой? Валентин не ответил сразу, задумавшись над ответом, и аббат кивнул. — Только Создатель свободен от ошибок. Если вас терзают сомнения… — Нет, — как ни странно, именно сейчас Валентин понял, понял, что готов защищать от любых нападок и Талиг, и короля, и даже Лионеля, если понадобится. Должно быть, Савиньяк усмехнулся бы, если б мог знать об этом. *** — Вы заняты? — Укладываю бумаги. Можете войти. Готье Валмон, неизменно довольный жизнью, весело улыбнулся. — Я надеюсь, вы нас пощадите, герцог, и не заставите проделать обратный путь вдвое быстрее? — А вы совсем не соскучились по Талигу? — Талиг преспокойно простоит без меня еще несколько недель. Я подумываю, не позволит ли мне батюшка вместо посещения отчего дома нанести визит старшему брату? — Тогда пишите с дороги, так будет надежнее, — Валентин улыбнулся. — Вы мудры, как Эсператия. Кстати, возможно, возвращаться нам придется не в Олларию. — То есть? — Водемон пишет, что что вся Оллария гудит от слухов о новом замысле короля. По примеру своего великого предка Франциска Карл намерен совершить путешествие по всему Талигу, дабы все подданные имели возможность лицезреть монарха. Еще ничего неизвестно наверняка, но это будет весело. — Если будет. — Его Величество дал себя уговорить при отъезде принцессы, теперь он захочет настоять на своем. Что ж, не буду вам мешать, пойду начну письмо батюшке. Валентин закрыл на замок шкатулку с самыми важными бумагами, повесил ключ на шею вместе с эсперой и остановился в раздумье. Поездка заканчивалась лучше, чем он ожидал. Руперт сдержал слово, Талиг получит отменные мушкеты. В Олларии наступит его черед выполнять обещания. Жаль, что расследование покушения пока не дало ничего, разве что ему вернули перстень. Завтра их торжественно проводит весь двор, но приличия требуют хоть раз посетить принцессу самому. Лучше уж не тянуть и распрощаться с этим раз и навсегда. — Ее Высочество нездорова, — Синтия сдержанно поклонилась. — Я спрошу, примет ли она вас. Ждать пришлось недолго, через пару минут она вернулась с большим ларцом в руках. — Принцесса благодарит вас и сожалеет, что не может выразить благодарность лично. Герцог, могу я попросить вас передать этот подарок моему папеньке? — Рад служить, сударыня. — Если вы не слишком спешите, проводите меня в сад? Валентин взял у нее ларец, довольно тяжелый для девичьих рук, — внутри что-то глухо стукнуло, — и помог накинуть мантилью. Пока они спускались со ступенек, Синтия нервно оглядывалась по сторонам. — Вы хотите что-то передать еще вашему папеньке? — Здесь никого? — она огляделась. — Откройте ларец, она не заперт. Внутри оказалось еще две шкатулки, одна побольше, другая поменьше. — Вторую Октавия просит вас отдать графу Васспарду. Она хочет, чтобы вы дали слово, что исполните ее просьбу. — Ее Высочество может не беспокоиться. — Дайте слово, герцог, иначе я не уйду отсюда. Валентин сдержал улыбку. — Клянусь Ее Высочеству, что в точности выполню ее желание. — Это все. Прощайте. — Прощайте, сударыня. Валентин ходил по спальне, глядя на шкатулку с изящным замочком и привешенным рядом ключиком. Будет ли разумно отдать подарок Клаусу, не зная, что там? И стоит ли отдавать вообще, бередить душевные раны? Об этом, однако, стоило думать раньше, в саду. Он знал, что не простит себе, как бы ни поступил, и знал, что должен сделать. Шкатулка открылась легко. Сверху, прикрывая содержимое, лежал листок с крупно выведенным обращением. «Герцог Придд!» Валентин взял его — и выронил, увидев в шкатулке алую искру. Когда и где Октавия успела найти мастеров, чтобы оправить ройю в форме сердца?! Пылающего… или кровоточащего? Он поднял письмо. «Я не сомневалась, что Вы откроете шкатулку. Моя душа принадлежит Талигу, а рука — Дриксен, но это — только мое. Благодарю Вас за все Ваши хлопоты и надеюсь никогда больше с Вами не увидеться.» Вместо подписи стояли две сплетенные «О», похожие на те, что венчали балдахин, под которым праздновали помолвку… Валентин поднес тонкий листок к свече, потом бросил в камин оставшийся закопченный обрывок.