Не заводить детей и собак

Либо кортеж разминулся с письмами, либо их и не было — возвращаться пришлось все же в Олларию. Готье Валмон собирал слухи по дороге: король выехал из столицы… миновал Варзов… Фарнэби… должен приближаться к Савиньяку… — Мы легко можем догнать двор, — вздыхал он. — Не вы ли мечтали о спокойной поездке? — Валентин отворачивался от окна. — Если хотите, можете повернуть с Ноймарского тракта на юг. — Нет уж, я хочу убедиться, что путешествие завершилось благополучно, не то потом не оправдаюсь перед батюшкой. Да и Оллария теперь ближе. Столица была пуста и тиха так, что Валентину на миг привиделся призрак Раканы. К счастью, все было мирно — ни застав, ни караулов, ни столпотворения у ворот. Король уехал, и все, кто мог, потянулись вслед за ним. Кансилльерия, конечно, тоже была почти пуста. Валентин посидел за своим столом, положив руки перед собой. Не было смысла оставлять здесь бумаги. Стоило заехать домой, отдохнуть ночь и снова трогаться в путь… Дома его ждали письма: записка от Питера об отъезде; короткое дорожное письмо Клауса, буквально в три строки, — известие о благополучном отбытии в Талиг. И еще одно, с тремя фламинго на печати, — Валентин глазам не поверил. Тетка Мария писала, что кузина Иоланта обручилась «с известным Вам бароном Залем. Он хочет заключить брак, когда графу Манрику позволено будет оставить Надор». Валентин усмехнулся. Северин играл наверняка, не рискуя жениться на внучке Манрика, пока тот не будет окончательно помилован. Должно быть, в Надоре два лиса, старый и молодой, быстро сговорились. Иоланта была младшей из сестер, но и ее злые языки могли уже назвать старой девой. Девицы Иммануилсберг жили в Олларии тихо и незаметно, редко попадая на большие приемы, привлекая внимание разве что рассчитывавших на сундуки старого Манрика. Стать «кузеном» Заля Валентина совершенно не прельщало. От приглашения на свадьбу он отделается подарком, но было бы лучше, если бы Иоланта собралась замуж за кого-нибудь другого. Спустя некоторое время после памятной дуэли ему случилось заговорить об этом с Арно. — Признай их своими родственницами наконец, — пожал тот плечами. — Тогда у них появятся приличные женихи, вот увидишь. — Они останутся моими кузинами, хочу я этого или нет. — Но обращаешься ты с ними… — Никак. — Точно. — Ты осуждаешь меня? — только с Арно и можно было говорить полностью откровенно. — Нет, — тот качнул головой. — Мой старший-старший брат сказал бы, что ты поступаешь непоследовательно, но решать тебе. У сестер есть мать, отец, родной брат и дядя, почему заботиться о них должен именно он? И, повторяя это себе, Валентин уже знал, что решать все-таки ему. Габриэла писала, что у них постоянно то гостят, то обедают сослуживцы и подчиненные Ойгена, а уж о бергерском родственном гостеприимстве можно было и не упоминать. Вполне может быть, что среди молодых северян найдется более достойная партия. Вряд ли Заль отправится в Бергмарк за своей невестой, а если даже и решится, Габриэла и Ойген смогут его сдержать. К тому же Габриэла знала тетку Марию еще со времен своего девичества, а Валентин помнил ее слова насчет того, что прошлое должно оставаться в прошлом. «Сестрица, я снова хочу обратиться к Вам с просьбой. Вероятно, она покажется Вам странной, но…» *** После Барсины он помедлил, решая, следовать ли этой дорогой — в Савиньяк и Валмон — или свернуть на Урготский тракт, в Эр-При. Догнать двор вернее у герцога Эпинэ, но Савиньяк… В те редкие вечера, когда на Лионеля находила охота к искренности, он рассказывал порой о родных местах: виноградниках и розах вдоль пыльных дорог, юрких зеленых ящерицах, прячущихся в траву; о раскидистых каштанах и ласточках, кружащихся над дорогой к дождю; о белых фонтанах в Рафиано и Сэ. Валентин подумал, что может увидеть все это своими глазами — так естественно для человека, долго пробывшего вдали, ошибиться и не узнать, где именно сейчас двор. У развилки двух трактов он остановился еще раз, глядя на узоры, выписанные в пыли колесами телег. «С» или «Э»? Аше, которому наскучили колебания хозяина, фыркнул и потянул морду налево, туда, где трава у канавы росла гуще. Валентин усмехнулся сам над собой и свернул на Урготский тракт. *** Валентин и раньше находил баронессу Сакаци-Вейзель весьма миловидной. Теперь он, не покривив душой, мог бы назвать ее красавицей. Вечерний свет превращал рыжие волосы и карие глаза в червонное золото, домашнее свободное платье скрадывало силуэт, но не легкость походки. Валентин присматривался к ней с особенным любопытством: по дороге через Эпинэ он успел наслушаться и благословений в адрес баронессы, и слухов о гоганнской ведьме, околдовавшей герцога. В дороге он не только слушал, но и смотрел, и вспоминал доклады, поступавшие в кансилльерию. Провинция, стоявшая до Излома на пороге голода — кроме разве что графств Валмона, Савиньяка и Рафиано — за несколько лет почти догнала Придду, и не нынешнюю, а довоенную. Вдоль дороги наливались лозы, на опушках он видел стада свиней с чумазыми мальчишками-пастухами; иногда заглядывался на конские стада — не иначе, самого герцога. Видно было, что здесь жили спокойно и весело. Естественно, что с юга, из разгромленного Агариса, в Эпинэ хлынуло много беженцев; ничего удивительного, что среди них оказалось немало гоганов. Правда, далеко не все жители герцогства знали, кто их соседи — в Талиге «куницы» одеваются и говорят по-талигойски, — но и здесь они умудрялись получать неплохие торговые прибыли. Однако крестьяне и горожане благословляли своего герцога, не думая ни о каких гоганах, и тем более не связывая процветание края со спутницей Робера. — Робер будет рад приезду Первородного. Он на лугу, следит за тем, как ставят шатры для гостей. Выходило, что он обогнал королевский кортеж на день, и, поразмыслив, Валентин даже обрадовался возможности посмотреть на Эпинэ до того, как все внимание будет поглощено придворными обязанностями. Он помнил Робера Эпинэ, приезжавшего когда-то к нему после дуэли с Окделлом; настороженного, хмурого, хотевшего и не умевшего хитрить. Позже Валентин жалел, что тогда они так и не смогли договориться, но слишком многое было поставлено на карту. После войны, вернувшись в Олларию, Эпинэ казался задумчивым и отрешенным от происходящего. Пусть за его спиной все еще стояла тень Альдо Ракана — он мог бы, если бы хотел, добиться многого. Но Робер редко появлялся во дворце, а потом и вовсе уехал в Эр-При, разводить морисков и виноград. Теперь Валентин с трудом узнавал прежнего Эпинэ в этом смеющемся человеке. Робер крутил полуседой ус, показывал приготовленное к приезду короля, делился новостями, которые еще не успели долететь до Олларии. Поздний летний вечер не спешил угаснуть до конца, но длинные тени, протянувшиеся по земле, из золота перешли в багрянец, а потом закутали все в теплые сумерки. — Здесь закончат без меня. Я веду себя как плохой хозяин, давно следовало вернуться к ужину, тем более, что вы проделали дальний путь. — Я крайне сожалел бы, если бы не увидел все это. Его Величество должен быть доволен. — Мэллит, наверное, заждалась. Рано утром она уезжает в Ла-Сель — это небольшое имение неподалеку. — Тогда мне вдвойне повезло, что я успел застать баронессу, — Валентин не покривил душой, но про себя подумал, что отъезд Мелании был разумным решением. Вдалеке светились окна столовой, у одного из них появилась женская фигурка. Робер замедлил шаг. — Хорошо, что вы приехали раньше. Завтра у нас не было бы возможности переговорить свободно. Несколько недель назад я обвенчался с Мэллит, запись об этом есть в книге церкви святого Роже, и копия — в моих бумагах. Мэллит хочет, чтобы все осталось, как было, но если что-нибудь случится… Об этом знают Арлетта Савиньяк и Бертрам Валмон, но женщина не может свидетельствовать в суде, а граф уже стар. — Я пожелал бы вам счастья, но вижу, что вы его уже обрели, — Валентин искренне улыбнулся, а Робер, напротив, нахмурился. — Мэллит носит ребенка. Кто бы ни родился, мальчик или девочка, ему будет тяжело в Талиге. — Король узаконил наследников Алвы, а герцог не был женат на их матери, — осторожно заметил Валентин. — Она не хочет быть герцогиней. Ради меня и будущего ребенка Мэллит согласилась принять эсператизм и венчаться в церкви, но… — Эсператизм? Не олларианство? — У нее есть старая Адрианова эспера. — Я знаю. — Она верит в нее. И в святого Адриана. Герцог, если случится так, что меня не будет, а Мэллит или ребенку потребуется помощь, чтобы доказать свои права… — Баронесса… Герцогиня Эпинэ всегда найдет во мне друга. *** Валентин и тревожился, и посмеивался, глядя на Клауса. Урготская мода — длинные камзолы, короткие плащи, неизбежные кружева, — была непривычна. Оказалось, брат вместе с «валмоновским» посольством догнал кортеж всего на пару дней раньше и теперь пользовался вниманием всей молодежи двора, расписывая урготские балы и праздники. Карл, и тот слушал его подолгу, потом спохватывался, вспоминал о королевском величии и надувался. Серж Валмон, официально возглавлявший посольство, казался не менее умен, чем Готье, но был тяжел и ленив. Клаус на его фоне явно выигрывал. — Твоими стараниями в Талиге впервые за последние пятьдесят лет начнутся мистерии, — сдержанно пошутил Валентин под вечер. Подарок принцессы он, конечно, оставил в Олларии и не собирался говорить о нем раньше времени, руководствуясь пословицей, что худой мир лучше доброй ссоры. Питер, прибывший вместе с Арно, подрос за эти месяцы и наконец обрел уверенность в обществе, но получив шпагу-«змейку», снова смутился, как мальчишка. Эмиль приехал вместе с Франческой, а Лионель… Лионель остался в Савиньяке. Валентин расспрашивал и Арно, и Жермона, — нет, не было ни королевского приказа, ни какого-либо негласного неудовольствия. «Дела», — коротко пожимали плечами друзья, для них этого объяснения было достаточно. Конечно же, Лионель не передавал письма, потому что не мог знать о его приезде. Оставалось снова ждать: судя по обещаниям, несколько дней, не больше. Лошадиный завод, который Карл непременно пожелал осмотреть, походил на ярмарку во Фрамбуа. Валентин, как и любой дворянин, понимал в лошадях, но не любил их так беззаветно, как Арно. Оказалось, что Его Величество вырастал завзятым лошадником. Сейчас он упоенно спорил с Эпинэ о статях гнедого мориска — потомка Дракко, коня самого герцога, — а Валентин от нечего делать приглядывался к серому красавцу в яблоках. Как бы он ни дорожил Аше, не за горами время, когда пора станет отправить его на вольный выпас… — Этого не выбирай, — вдруг заметил Питер, проследив его взгляд. — Почему? — Валентин улыбнулся. — Чем он плох? Круп, ноги, лопатка… — Все хорошо, — Питер смутился, — мне так показалось. Вон тот, «горностаевый», должен быть лучше. Валентин усмехнулся по-доброму и потрепал брата по голове. Кажется, Питер успел научиться у своего эра не только фехтованию. И, кстати, оказался прав, — на скачках «горностаевый» обошел того, которого присмотрел он сам. *** Сквозь ткань шатра едва успели пробиться первые солнечные лучи, когда Валентин проснулся. В таком стечении людей вокруг полной тишины не было и быть не могло, и спать ему это вовсе не мешало. Но будто что-то сказали рядом… или проходя за тонкой стеной… Быстро одевшись, — сам, не дожидаясь появления лакея, — он вышел наружу как раз вовремя, чтобы увидеть Клауса, шествующего среди нескольких гвардейцев, в компании… виконта Дарзье?! Мадлен, младшая из сестер Дорак, была чуть старше Клауса, но яркой южной внешностью не уступала Франческе Савиньяк, — да не нынешней, а той, что когда-то приехала в Талиг. Муж ее — Валентин не смог с ходу вспомнить его имя, — в поездке отсутствовал, потому что не мог отлучиться со службы, и веселая красотка могла себе позволить прогуливаться по вечерам с кавалером. Увы, виконт Дарзье мнения сестры не разделял, и вызвал Клауса на дуэль. Закончить ее, правда, противники не успели: Арно проверял посты с раннего утра. Карл торопился на проездку нового жеребца — подарка Эпинэ — и от доклада отмахнулся, Клаусу снова все сошло с рук. В другой раз Валентин не преминул бы отчитать брата и за себя, и за короля. Тот, видимо, так и ждал выговора, сверкая глазами из-под сведенных бровей. В другой раз, но не теперь. Валентин выждал паузу и заметил только: — У тебя тоже есть кузины. И не у всех из них рядом в нужный момент могут оказаться братья. Клаус, ожидавший другого, смутился, проглотил приготовленное возражение, и Валентин поспешил кивнуть: — Иди. Он опустил голову на руки, но не просидел так и нескольких минут, как полог шатра колыхнулся — Арно заглянул внутрь. — Ты свободен? Что-то случилось? Все же обошлось? — Ничего, — он неохотно выпрямился. — Когда я думаю, что Клаус, возможно, станет следующим герцогом Приддом, то начинаю бояться будущего. — Это легко поправить, — Арно улыбнулся. — Каким образом? — Оставив законного наследника. Или ты боишься такого будущего еще больше? Почти против воли он улыбнулся в ответ. — Будь жив батюшка… Следовало бы хотя бы обручить Клауса. — Но не сейчас? — Да. Меня утешает только то, что есть еще и Питер. Скоро и он подрастет… Арно вдруг фыркнул. — Что? Только не говори, что у него есть возлюбленная. — Ерунда, — Арно принялся разглядывать траву за откинутым пологом. — Для меня — нет. Я ничего не скажу Питеру, если хочешь. — Можно и сказать, — Арно усмехнулся. — Сам увидишь, это только детские глупости. Когда король останавливался у нас, в Савиньяке, старшая Эмиля выходила к гостям вместе с Франческой. Важная, ты бы видел, гордая, что позволили. Карл и все остальные отдыхали перед вечерними танцами, а мы сидели внизу в гостиной. Приходит эта кроха и трогает меня за рукав. Я спрашиваю: что тебе, Летта? Дал ей конфет, а она — нет, дядюшка, наклонитесь, я хочу вам сказать что-то важное. И шепчет: дядюшка, девице неприлично самой обращаться к кавалеру, но вы скажите вашему оруженосцу, чтобы он не женился, подождал, пока я вырасту. Я говорю: об этом надо бы сперва посоветоваться с матушкой, да и отцом. — А она? — Нет, говорит, матушка не советовалась с госпожой Гампана, когда собиралась замуж за батюшку. А у него я сейчас спрошу, — и бежит к Эмилю. Он как раз разговаривал насчет вечера и не стал слушать, сразу кивнул: конечно, можно. Валентин не выдержал и рассмеялся, Арно расхохотался еще громче. — Если родители девицы согласны, я тоже даю благословение, — тревога рассеялась. — О чем мы с тобой говорим, — Арно, все еще смеясь, покачал головой. — О свадьбах, благословениях… Будто дядюшка Рафиано со старым Валмоном. Но я и вправду иной раз себе места не нахожу. Лионель грозится, что, если я не женюсь до тридцати лет, он найдет мне невесту сам… Леворукий побери! Я же пришел к тебе не за этим! Пойдем скорее, ты не представляешь, кто приехал… Валентин ожидал увидеть совсем другого человека — настолько, что в первый момент не узнал. Черные волосы, четкий профиль — быстрый поворот головы, смуглое лицо, синий, простой по сравнению с придворными камзол… — Маркиз Салина?! — Валентин давно так не удивлялся. Впрочем, он тут же вспомнил про экспедицию в Седые Земли: должно быть Альберто прибыл именно в связи с ней. — Герцог Придд, — Салина склонил голову в ответ, но Валентин успел уловить в глазах такое же удивление. Арно рядом тихонько фыркнул, веселясь над церемонным приветствием. Валентин с интересом разглядывал украдкой бывшего соученика. По Арно прошедшие после Лаик годы были почти незаметны, себя он со стороны не видел и, может быть, только теперь, по Альберто, понял, как далеко отступили унарские времена. Салине время и недавнее капитанское звание прибавили властности — не надменности, которая проглядывала порой в Лаик, но явного умения приказывать. Ни прежде, ни теперь им не было причины враждовать, но Валентин чувствовал, что ответный внимательный взгляд точно так же сравнивает его самого с тем, прошлым. Вскользь он припомнил, что Диего Салина не так давно лишился титула соберано, а Альберто, стало быть, — маркиза Алвасете. Хорошо, что он по привычке обратился к нему как прежде. Останься они вдвоем, разговор то и дело спотыкался бы, — слишком мало у них общего, — но Арно, как ни в чем ни бывало, поворачивал голову то влево, то вправо, вспоминал, смеялся, и неловкой тишины не возникало. Постепенно разговор перешел на лаикские воспоминания, и он расслабился, воскрешая в памяти строгие унарские кельи, холодные галереи аббатства, огромный зал столовой. Салина тоже перестал присматриваться исподтишка, а Валентин думал, как редко им с Арно приходилось в последние месяцы так просто посидеть вдвоем, — и еще более удивительно, что удалось теперь, когда хлопот у капитана королевской охраны прибавилось вдвое, если не в четверо. Арно и теперь едва пригубливал вино, то и дело прислушивался к звукам снаружи — и, не услышав ничего подозрительного, мгновенно отбрасывал настороженность, со смехом вспоминая унарские каверзы. — Жаль, мы так и не узнали, кто принес мешок в Старую Галерею, — Салина покачал головой. — Как это?! — Арно живо обернулся к Валентину. — Ах да, неужели я тебе не писал? — Нет, — Альберто даже наклонился вперед, с любопытством ожидая ответа. — Не я, не ты, не Паоло… — А вот он, — расхохотался Арно. Валентин, слегка смутившись, наклонил голову, подтверждая, и усмехнулся про себя, увидев поистине неописуемое изумление Альберто.Тот помолчал и неожиданно протянул руку, — горячую, твердую. Уступая настойчивости Салины, Арно рассказал и про остальных претендентов на титул Суза-Музы, а потом, подняв полу шатра, выглянул в сумерки. — Проверю посты. — Я с тобой, — Салина легко поднялся. Валентину не хотелось снова оставаться одному. *** Кортеж двигался почти так же медленно, чем свита принцессы Октавии. Поначалу Валентина развлекало наблюдение за местными дворянами, приветствующими короля, но вскоре праздная, беспечная, неустроенная дорожная жизнь стала утомлять. По вечерам перед сном особенно хотелось поскорее достичь Олларии, где он почти не был после Дриксен; вернуться в тишину и строгий порядок своего дома; сесть наконец за свой стол в кансилльерии… Лионель все еще не присоединился к кортежу. Гонец извещал, что граф Савиньяк нездоров и прибудет при первой возможности. Должно быть, в очередной раз сказались последствия дриксенской отравы. Теперь Валентин еще больше жалел, что не свернул в свое время на Савиньяк. Для него у гонца писем не оказалось. Лионель наверняка уже знал о его возвращении, но, видно, решил отложить расспросы до личной встречи. Не стал писать и Валентин, но дорога казалась все более скучной. Несколько развлекали только беседы с Питером, когда Арно не нуждался в оруженосце, да с Альберто. Улучив момент, Валентин спросил, возможно ли будет примкнуть к экспедиции бывшему адмиралу цур зее. — Альмейда взбесится, — Альберто усмехнулся. — Но запретить не сможет. Экспедиция не военная, подчиняется только королю. — А кто ее возглавит? — Адмирал Вальдес. Решать дела экспедиции Альберто, конечно, приехал не один, — с кем-то еще из флотских, чью фамилию Валентин никак не мог запомнить.Но король, поглощенный праздниками, все откладывал решение, Совет был не в полном составе, и уже виделось, что ехать Салине с ними до Олларии. Мысленно Валентин сравнивал его с другими южанами: Эпинэ, Савиньяками… Повзрослев, в чем-то Альберто остался таким же унаром, и он гадал, марикьярская ли это кровь, или то, что его отец жив и здоров? Он хотел бы спросить и о том, как отнесся Диего Салина и вся страна к явлению из варастийских степей наследника Алвы. По чести говоря, герцог Кэналлоа стоял выше герцога Придды хотя бы потому, что южане в любой момент могли закрыть перевалы. Да! Пусть Кэналлоа оказалась бы один на один с морисками, у которых ее и получил когда-то первый герцог Алва, — право на то у них было. Валентин о нем не мог и мечтать. Герцоги Алва были верны Олларам: по причине кровного родства или еще каких-то соображений. Потому Талиг и обхаживал Диего, когда тот принял титул соберано; потому и юный маркиз Алвасете, невольно потеснивший Альберто, воспитывался в Олларии: пусть привыкает к талигойской речи, обычаям, политике. Все это Валентин передумывал, конечно, про себя, подолгу ожидая по утрам, когда кортеж тронется дальше. Арно чаще всего был занят с утра до вечера, и невольно они с Салиной, еще больше бесившимся от скуки, проводили много времени вместе. Валентин предпочитал не опираться на прежние унарские впечатления. Пусть Северин раздражал его, как и прежде, а Арно привлекал, несмотря на мальчишеские ссоры, — Салину стоило понять хотя бы затем, чтобы понять юг, далекий, неизвестный и неинтересный ему прежде. Лионель умел договориться и с марикьяре, и с кэналлийцами. Помогла ли ему в этом давняя дружба с Алвой? Но здесь Лионеля не было, и потом… Едва ли не впервые Валентин вскользь, краем сознания, подумал о том времени, когда Лионеля рядом может и не быть. Поначалу они нередко сталкивались у палатки Арно. Потом, зная, что того на месте не будет, Валентин сразу приглашал к себе, и уже Арно забегал, врываясь в беседу уставший, даже осунувшийся, но неизменно жизнерадостный. Альберто охотно рассказывал о Марикьяре. Валентин ожидал, что тот, годами пропадая в Хексберг, не слишком хорошо знает дела полуострова, но Диего, судя по всему, не давал наследнику забыть о долге. Втайне Валентин удивлялся и тому, что Альберто, так любящий свой юг, не просто отправляется в Седые Земли, — служба есть служба, от нее не отказываются, — но и рассказывает о них так же горячо. Даже Клаус, если оказывался при разговоре, заслушивался, а однажды обмолвился в шутку перед сном: — Жаль, меня не взял в оруженосцы никто из Хексберг. Валентин поднял бровь. — Зачем? — Возьму у Давенпорта отпуск и уйду с экспедицией. — Боюсь, в Седых Землях урготскую моду оценить будет некому. Спи, — усмехнулся Валентин и задул свечу. По утрам Валентину все чаще хотелось сказаться нездоровым и остаться в экипаже с книгой. Раз за разом он подавлял это желание и присоединялся к свите, окружающей короля, заранее зная, как пройдет день: впереди поскачет кавалькада, позади потянутся экипажи и обоз. Местная знать будет преподносить подарки, представлять Карлу своих наследников, вручать жалобы; девицы будут стрелять глазками в столичных кавалеров. Где-нибудь в особенно красивой роще король захочет сделать привал, который затянется, пока всем враз не надоест сидеть на траве и болтать; к вечеру их встретит какой-нибудь город либо раскинутся шатры на лугу, запахнет дымом от костров… Лионель, верно, сказал бы, что все идет, как надо. Юный король успешно очаровывал провинции, от крестьян с мещанами до их владельцев. Теперь должны притихнуть и слухи о незаконном рождении молодых Олларов. Лионель был бы прав, как всегда, но Валентин скучал и нередко ловил себя на том, что вглядывается в уходящую даль: не приближается ли оттуда скачущий галопом всадник… От безделья, должно быть, одолевала не только душевная тоска, — по ночам то и дело не удавалось уснуть. Телесные желания можно было преодолеть, но слишком давно, слишком долго приходилось ждать. Душа и тело требовали действия. Валентин не узнавал сам себя: в теплом, праздничном, сытом позднем лете талигойского юга он беспокоился больше, чем в наполненной страхом Ракане. Впору было поверить в предчувствия, — но оба брата находились на глазах, живые и здоровые. Клаус то и дело оказывался в кружке, сопровождаюшем короля. Урготские истории уже не блистали новизной, но брат умел вовремя пошутить — иногда остро, несколько раз чудом избежав новой дуэли. Валентин смотрел на это отстраненно. Что было ему до веселой толпы, окружающей короля? Герцогом Приддом и Повелителем можно только родиться, и ни один из выпрошенных титулов с этим не сравнится. Что было до этой охоты на должности и земли ему, владельцу Васспарда, стоившего больше, чем иное мелкое баронство?! К лицу приросла маска ледяной учтивости, исчезавшая лишь для нескольких: братьев, Ариго, Арно… Впрочем, Салина, кажется, ее не замечал, — он и сам нередко мрачнел посреди разговора. Валентин разделял его злость на вынужденное безделье. Они наконец покидали южные графства. К великому счастью Валентина, в Варасту решено было не ехать, Гальтару обогнули слева. Валентин надеялся, что в преддверии осени король не захочет ехать и на север. Надежда почти сбылась, Надор должны были миновать. Увы, от встречи с Манриком это не спасло. Бывший тессорий, которому разрешили покинуть свою ссылку и отойти на покой, встречал короля, согнувшись в низком поклоне. За его спиной на лугу пестрели расстеленные ковры, покрывала, цветочные горки. Карл, не спешиваясь, милостиво кивнул, принял подарки, но руку для поцелуя не протянул. Свита вокруг короля — все больше молодежь, выросшая уже после Излома, — разглядывала полуседого старика с веселым и безжалостным любопытством, сдерживая коней. Наконец Карл тронул поводья, направляясь к лугу. Валентин смотрел сверху вниз, сжимая узду и не чувствуя боли в пальцах, сдерживая безумное желание не то промчаться мимо, подняв тучи пыли, не то вздыбить конские копыта и бросить на эту все еще согнутую спину. Манрик выпрямился, взглянул вверх — и отшатнулся, странно подняв руку, будто желая осенить себя Знаком. На пару секунд они встретились глазами. Валентин не видел себя со стороны: всадник в лиловом, в плаще с гербом, бледный, выглядящий сейчас лет на десять старше… Выдохнуть и снова вдохнуть он смог не сразу, голова горела, сердце билось. Разглядев, что Клаус снова сидит поблизости от короля, Валентин счел возможным уйти в шатер. Он приказал достать походный образ святой Ангелики и задернуть полог, — но, оставшись один, не молился, а молча смотрел в лицо святой, видя за ним материнское. Он не слышал ни шагов снаружи, ни голосов, и вынырнул из созерцания, лишь когда полоса вечернего света пересекла икону, затмив огонек свечки. — Валентин? Простите, я не хотел вам помешать, — Салина остановился у самого порога. Валентин медленно поднялся. Отчего-то видеть сейчас Альберто было легче, чем других, даже чем Арно. — Я размышлял. А что заставило вас покинуть Его Величество? — Король желает отдыхать до вечера, чтобы потом смотреть фейерверк. Поддерживать пустой разговор не хотелось, но и оставаться одному — тоже. Салина так и стоял у порога, Валентин, чтобы не быть неучтивым, шагнул к нему, и несколько мгновений они стояли молча, глядя друг на друга. В палатке было темновато, в сравнении с открытым воздухом. — Как вы полагаете, Арно будет свободен сегодня вечером? — Вряд ли. Он рассказывал мне о том, как старый барон Катершванц заставлял вас вместе со своими племянниками упражняться в фехтовании. Если у вас найдется время для небольшого поединка, я буду очень рад. — Я не фехтовал уже несколько месяцев, но весьма благодарен за приглашение, — лучше боя сейчас была бы только долгая скачка верхом, но покидать лагерь без особого дела запрещал этикет. Салина отдал приветственный салют четко, словно на параде. Чуть-чуть небрежности, и жест вышел бы надменным либо оскорбительным, но выполнен он был идеально. Валентин ответил точно таким же. К вечеру тянуло свежестью, но холодок по спине пробежал не от нее — от волнения и предвкушения. Альберто окончил Лаик лучше, чем он, но это было давно. Пусть в Дриксен было не до фехтования, — Валентин чувствовал себя собранным, как никогда, замечая каждое колебание острия шпаги, каждый взгляд, противника. Салина долго прожил в Хексберг, он имел возможность фехтовать с Вальдесом. Валентин не пытался превзойти марикьяре скоростью, но успех зависит не только от нее — проникнуть сквозь оборону он не позволил ни разу. Примятая трава под ногами потемнела, на звон клинков подтянулись несколько зевак. Скоро усталость притупит реакцию, пора действовать — Валентин ожидал от Салины недовольства такой медлительностью, нетерпения и ошибки, но тот продолжал атаковать. Он в очередной раз отвел удар, качнулся в сторону, намереваясь пропустить и зайти со спины, чтобы нанести укол в горло… И маневр удался, если не считать того, что Альберто замер вполоборота, приставив клинок к его груди. Черные глаза вспыхнули, Альберто улыбнулся, но не торжествующе, а радостно, и Валентин невольно ответил улыбкой. Ничья с таким противником стоила дорого. — Благодарю за честь, — теперь он поклонился первым, накинул колет и хотел потянуться, но заметил подошедшую Франческу Савиньяк и выпрямился. Графиню сопровождал Питер: Франческа слегка опекала его в путешествии, то ли по просьбе Арно, то ли сожалела об отсутствии сыновей. Брат, в присутствии женщин всегда терявшийся, держался очень прямо. Валентин порадовался, что не проиграл при нем. — Я пригласил бы вас выпить чего-нибудь, но хороший шадди, кажется, остался в Сэ, — Альберто внимательно осмотрел кончик шпаги и вбросил оружие в ножны. — Мой лакей варит его не так уж плохо, — Валентин повел рукой, приглашая к себе. Дверной полог был откинут, в шатер долетал запах дымка и готовящегося напитка. Альберто вдохнул его с видимым наслаждением. — Я думал, на севере, кроме Хексберг, не любят шадди. — Я уже много лет живу в Олларии, — Валентин подумал, что для марикьяре, должно быть, и Оллария — север. Когда внесли поднос с чашечками и зажженными свечами, Валентин приказал закрыть вход: на свет летела мошкара. — Как будто в Хексберг летним вечером, — Альберто мечтательно улыбнулся. — Я не мог дождаться, когда вернусь, а теперь… — Теперь? Альберто осекся, отпил большой глоток и закашлялся, видимо, глотнув гущи. — Благодарю, но мне пора. Если к вам зайдет Арно, передайте, что я хотел бы его видеть. — Непременно. Надеюсь, навстречу холодам мы поедем быстрее и доберемся до Олларии, пока еще не раскисли дороги. Они вновь стояли у порога, и вновь Салина на глазах помрачнел. — А я хотел бы задержаться, потому что… Он шагнул вперед и прижался губами к губам. Валентин опешил: и от неожиданности, и от того, что тело отреагировало было на поцелуй, — но губы были другие, и манера целовать, и запах кожи… Салина резко отстранился, даже отшатнулся. — Простите. Я не должен был… Доброй ночи, герцог. Над головой рассыпались сияющие цветы и звезды. Валентин, почти не глядя вверх, искал глазами Альберто, но поблизости его не было, а в сумерках, там, где не освещали огни фейерверка и факелы, сам себя не узнаешь. Восхищенных возгласов вокруг он почти не слышал, занятый своими мыслями. Многое и многое из прошедших дней теперь виделось и понималось иначе, и не замечал он ничего, наверное, только потому, что и предположить не мог… Разочаровавшись, он отправился было к себе и у шатра встретил камердинера с запиской. Вскрывать при прислуге не хотелось, но тот непонятливо медлил, не уходил. — Ступай. — Маркиз велел дождаться ответа. — Хорошо, — он наклонился к свече, разбирая размашистый почерк. «Я ни в коей мере не желал оскорбить вас и приношу извинения за необдуманный поступок. Если Вы желаете удовлетворения, я готов явиться в любое указанное Вами место и время». Свой камердинер, слыша разговор, уже расставил на столе чернильницу, подставку для пера, бумагу. Валентин зачем-то разгладил рукой лист. «Полагаю, — он задумался. — Мы не поняли друг друга…» Или лучше написать: «Произошло недоразумение?» «А зачем писать вообще?» — он сам удивился простоте этой неожиданной мысли. — Маркиз у себя? — Да. — Я отвечу лично. Салина вскочил навстречу, одним взглядом отослал камердинера, — в шатре флотских, к счастью, не было больше никого. — Валентин… Герцог Придд, я сожалею. — Не стоит. Я не понял вас, а вы — меня, — он протянул руку. Альберто, прояснев лицом, крепко пожал ладонь, но еще не успел отпустить, когда он за руку притянул к себе. — Валентин? — шепот обжигал почти соприкоснувшиеся губы. — Я не хотел, чтобы вы оставались в заблуждении до завтра… В следующие несколько минут было не до слов. *** Скука безделья растворилась в тревожном ожидании. Тогда, в палатке, они еще не успели вдохнуть воздуха после поцелуя, как за стенкой послышались шаги. Валентин мгновенно отстранился и, когда вошли, вежливо кивнул: — Доброй ночи, маркиз, буду рад угостить шадди вас завтра утром. Доброй ночи, господа. Увы, дело пока только и ограничивалось угощением шадди да редкими, лихорадочными поцелуями. Можно было, конечно, приказать, чтобы не впускали никого, но Валентин не хотел привлекать лишнего внимания. А на ночь в любой момент мог явиться Клаус, — гвардию порой размещали чуть ли не на сеновалах или вовсе у костров, и брат охотно сбегал ночевать в шатер; да и Арно порой отправлял Питера к нему, если ночлег оставлял желать лучшего… И это не говоря о постоянных голосах снаружи и о том, что походная складная кровать для любовных радостей была предназначена еще меньше, чем кресло. Альберто окидывал мечтательным взглядом кусты. Валентин посмеивался: уединенными они могли показаться только моряку, привыкшему к открытым просторам. — В ближних мы можем застать и смутить кого-то еще. — А в дальних? — Альберто хмурился, нетерпеливо приподнимаясь в седле, чтоб оглядеть горизонт. — А в дальних встретится старуха, собирающая хворост или пасущая козу. Или просто любопытные крестьяне, которым интересно посмотреть на короля. — Иными словами, только в Олларии…? — Боюсь, что да. — Валентин, — Альберто еще понижал голос. — Скоро я начну подозревать вас в кокетстве самого дурного тона. — Как вам будет угодно, — главное говорилось глазами, Валентин подавлял вздох. Ночами он спал мало и плохо, но королевский кортеж, который лучше было окрестить холтийским табором, совсем не располагал к тайным встречам. Разумеется, многие дамы и кавалеры успели за время поездки начать роман, а то и не один, редкое утро не приносило сплетен, и Валентин совсем не желал подобного. Оллария близилась. Он внимательно, будто зрение и сознание тоже обострились, разглядывал окружающую местность. По утрам становилось прохладно, и хорошо было в утренней свежести как будто невзначай встретиться с Альберто, обменяться несколькими словами, улыбками, может быть, урвать десяток минут наедине… О том, что ждет в Олларии, о доме, делах, приемах, он пока и думать не хотел. Дриксенская поездка отодвинулась далеко в прошлое, все сводилось к ожиданию. Иногда Валентину казалось, что он все-таки не сдержится, поддастся на уговоры, и будь что будет. Накануне последней ночевки в дороге он весь вечер буквально не мог найти места, пока не наткнулся на Арно. — Вот ты где, а я тебя ищу. Пойдем. — Куда? — Мне удалось занять в трактире отдельную комнату. Крохотная, конечно, но втроем поместимся. Карл отдыхает перед завтрашним торжественным въездом, все спокойно, Эмиль обещал присмотреть. Хотя бы пару часов посидим напоследок. Деревенская улочка была короткой, Валентин не успел и подумать, стоит ли проводить вечер так близко с Альберто при третьем. Даже Арно, особенно Арно, он не мог и не хотел выдать происходящее, — но было поздно. Комната и вправду была чуть больше лаикской кельи. Арно сидел между ними, но ноги под небольшим круглым столом все равно соприкасались, глаза Альберто были слишком близко, — Валентину казалось, будто он сидит на муравейнике. Бокал вина не приглушил жар, и следующий, — тоже. Он почти не участвовал в беседе и думал уже, что надо предложить прогулку, когда в дверь постучали. — Монсеньор, — дежурный теньент мялся на пороге, явно не желая отвлекать начальство. — Вас зовут… — Первый маршал? — Арно со вздохом обреченного поднялся. — Его Величество. — Ждите снаружи, я иду, — обернулся к ним. — Вряд ли я скоро вернусь. Наверстаем в Олларии, — все-таки подмигнул и вышел. С минуту после его ухода они сидели молча, не глядя друг на друга, потом почти одновременно повернулись. Валентин погасил лампу и хотел дунуть на свечу, но Берто заслонил огонь. — Оставь. Хочу видеть тебя… Расстегивая колет Альберто, Валентин снова помедлил: другой рост, движения, и непривычно было, что надо чуть-чуть наклонить голову, а не поднять. Голова и так шла кругом, он глубоко вдохнул. Альберто, что-то уловив, поцеловал: сперва осторожно, потом, когда Валентин ответил, — жарко, настойчиво. Мгновенное замешательство испарилось, он уже уверенно положил ладони на поясницу, сдвигая рубашку, провел, как давно хотелось, — вдоль по спине, прижимая к себе, — и вниз, к бедрам. Вздрогнул и откинул голову, когда язык коснулся шеи. — Берто, позволишь? — Ты знаешь…? — тот отклонился, глянув в лицо, брови вскинулись в удивлении. — Да. — Да, — согласие, как эхо, он еле услышал сквозь очередной поцелуй. Кровать была узка — неважно, ширины как раз хватило на одного, раскинувшегося на спине, огонек свечи плясал от сквозняка, причудливо разбрасывая тени, глаза Берто, — удивление, желание… Благо масло в прикрытой лампе уже остыло, и можно стало войти между раскинутых, расставленных — подставленных бедер. Почти по наитию, ловя ответное движение, Валентин спохватился чуть-чуть приподнять, сунуть под поясницу скомканное покрывало, — и угадал. Теперь не было ничего, кроме жажды, той, которой он всегда пытался пренебрегать, заглушать дорогами, делами, не сдаваясь самому себе, — а она ждала и копилась, и теперь взяла свое, будто перетекая из губ в губы, от тела к телу, удваиваясь в отражении в зрачках. Он проснулся, будто от толчка или отклика, и в первый момент удивился сквозь сон, что в комнате светло. Покрывало еще ночью улетело куда-то на пол, вся постель сбилась, перед глазами была щека, черная растрепанная прядь… Где-то под утро они так и уснули, тесно прижавшись, не успев подумать об одежде. Теперь, просыпаясь окончательно, Валентин понял, что сквозь сон ему померещился тихий возглас и стук двери. Если Арно заходил… Неважно. С Арно они объяснятся потом, если будет нужно. Он блаженно потянулся, насколько позволяла кровать, и неожиданно для самого себя поцеловал-лизнул шею. Смуглая кожа была солоноватой, и в этом было что-то от моря, от рассказов Берто… Берто, еще не проснувшись, поймал его руки, потянул к себе. — Валентин… Мне приснилось, или это был ты? — А кто же еще? — Если бы я не знал, что «девочки» Вальдеса не любят покидать Хексберг, то засомневался бы. Надо было вставать, потребовать воды, смыть следы ночи, одеться, — Валентин давно так не мечтал о завтраке, — найти Арно, и не пропустят ли они так королевский въезд в Олларию… Оказалось, что, если смотреть в лицо Берто снизу, четче видится контур красивых, припухших и с ночи, и с утра губ. В своем шатре он торопливо переодевался, благо камердинер уже разложил и парадный колет, и воротник, и цепь. От голода подводило живот; что-то он проглотил, не заметив, пока на нем застегивали цепь и причесывали растрепанные волосы. В небольшом серебряном зеркальце, вделанном в щетку для волос, отразился вполне приличный вид, если не считать выражения лица. Валентин нахмурился, глубоко вдохнул и выдохнул и поторопился вон из шатра, к уже оседланному Аше. Вокруг торопливо убирали палатки, его ночлег оставался едва ли не последним нетронутым. Голова процессии уже вытягивалась на дорогу. Он выискивал глазами Арно: не для разговора, другу сейчас не до того, — просто переглянуться. Берто оказался, конечно, среди «своих», во флотском мундире, — потом когда процессия въедет в Олларию и раздробится в улицах, можно будет отстать и присоединиться к нему. Клауса не видно, наверняка он среди гвардейцев. — Герцог? В первый момент Валентин подумал, что ему померещилось. Нет, Лионель собственной персоной поравнялся с ним и приподнял шляпу, приветствуя, улыбнулся краешками губ. — Лионель? Откуда вы?! — Валентин только теперь осознал, что в какой-то момент перестал не то что ждать, даже вспоминать… — Я подумал, что пропустить такое торжество будет досадно. В последний раз на моей памяти так встречали только герцога Алву после Варасты, — Савиньяк знакомо-ехидно усмехнулся. Он был прав. Церемонимейстер расстарался. Оллария, отвыкшая от больших торжеств, встречала короля, будто Карл возвращался не из увеселительной поездки, а по меньшей мере с войны. — А как ваши успехи, Валентин? — Я полагал, вы знаете о них лучше меня, — он не собирался язвить, просто вспомнил разговор после прошлого возвращения из Дриксен. Лучше было сказать не так, но Лионель уже взглянул в лицо остро и внимательно, кивнул: — Несомненно. До скорой встречи, герцог. Солнечные лучи иногда прорывались сквозь облака, озаряя ликующих горожан, по сторонам выкрикивали имена тех, кого узнавали, бросали цветы. И всю дорогу Валентину мерещился взгляд в спину.