Не заводить детей и собак

— А когда на Марикьяре тает снег? — Снег? — Берто тихо рассмеялся. — Я в первый раз увидел его в Лаик. Обычно идет дождь, и иногда пролетают снежинки. Я не помню, но говорят, в моем детстве снег однажды не таял два дня. — А в Васспарде снег лежит до Весенних Волн. А потом все тает, в канавах вода доверху, ручьями переливается через дороги. Из каких-нибудь дальних деревень в это время и не выехать. На "ты" говорить оказалось легче, и они говорили подолгу. Валентин лежал сейчас головой на груди Берто и слушал, как слова отдаются там, в глубине. Очередная свеча мигнула, залив подсвечник и стол воском, вспыхнула синим и погасла. Осталась всего одна, и та скоро догорит, и станет видно, что к окну подкрадывается туманный осенний рассвет. Салина не имели в Олларии своего дома и останавливались в особняке Алвы. Там и сейчас заправляла сестра Берто, Леона Ноймаринен, опекунша наследников Кэналлоа, — но Берто предпочитал спальню Валентина. — В Хексберг так же. Но там весна начинается, когда закончатся зимние шторма. В Седых Землях море на зиму покрывается льдом, иногда льдины доплывают до нас. — Нас? — В Хексберг, конечно. Я привык. Берто проводил у него все вечера кроме тех, что требовал от маркиза Салины придворный этикет; а ночи — все до единой. Прежние опасения стремительно теряли значение, и теперь они почти не скрывались. Валентин не желал слышать и не слышал перешептываний, отказался от мысли дать прием по возвращении, не замечал удивленной и хмурой усмешки Клауса. В первый же вечер дома он вызвал брата в кабинет и вручил шкатулку. Клаус, побледнев, молча принял подарок и, не открывая, вышел, а через четверть часа уехал — надо полагать, в гарнизон, к Водемону или куда-то еще. Валентину некогда было думать об этом, потому что еще через четверть часа влетел Берто, и до утра все прочее забылось. В первую "настоящую" ночь он уловил наконец то, что в Берто было непривычно и удивляло больше всего. Не откровенность, не жадность, не искусство любви — все это было знакомо. Но с Лионелем все время казалось, будто за ним наблюдают.... Или дело было не в Лионеле, а в нем самом, в родовом, вековом, подспудном недоверии? Арно тоже будто забыл об обещании снова встретиться всем вместе в Олларии. Валентин не помнил даже, встречал ли его во дворце. С Берто могло быть хорошо, иногда неловко, иногда смешно, — но были только они двое, и ничего больше. До ласк, между ними и после легко было говорить обо всем: о Васспарде, о дриксенском дворе, о братьях. И Берто рассказывал о Хексберг, обходя в разговоре разве что последнюю войну. Валентин уже знал водоизмещение и количество пушек "Франциска", названия всех фортов и причалов Хексберг, прозвища адмиралов и вице-адмиралов. Знал он и о том, как выжимают виноград в Кэналлоа и отмечают венсии на Марикьяре. Вчитываться в бумаги, потирая слипающиеся глаза, было не привыкать. Но иногда, когда осеннее солнце щекотало кончик носа, Валентин рассеянно улыбался, улетая мыслями в головокружение прошедшей ночи, трогал завязанный под самое горло платок... Лионель, погрузившись в письмо, постукивал по столу кончиком карандаша. Стук возвращал Валентина на землю, он прихлебывал давно остывший шадди и возвращался к делам. Лионель отсутствовал половину путешествия, но, судя по его замечаниям, отлично знал, кто, в каких провинциях и как приветствовал короля. Валентин не удивлялся. Он начал догадываться о его планах, когда Савиньяк запросил из тессории сведения о налогах за последние четыре года. — Почему за четыре? — рассеянно поинтересовался Валентин. — В последний раз губернаторы некоторых графств сменялись два года назад. В первый год они могли исправлять ошибки своих предшественников, но потом у них было время показать себя. Кроме того, если где-то был недород, другие три года выровняли положение, — Лионель ответил подробно, но сухо. Он был прав, подобные вопросы были бы простительны ему, Валентину, в первые времена службы в кансилльерии, но не теперь. Устыдиться, однако, не получилось: стрелка часов двигалась вниз, к вечеру, а значит, к Берто. Валентин постарался собраться и с новым тщанием взяться за записку: Лионель, должно быть, все еще был нездоров и как всегда от нездоровья, особенно желчен. Он усмехнулся: дворяне, желавшие пустить пыль в глаза королю, вот-вот пожалеют об этом. — Вы нашли что-то забавное? — Лионель, казалось, не поднимал головы, но каким-то образом заметил его улыбку. — Нет, ничего нового. Когда стрелка наконец достигла вожделенной отметки, Валентин поднялся: в голове все равно ничего не задерживалось. — Доброго вечера, — ответил он на вопросительный взгляд Лионеля. — Позволю напомнить, что завтра в полдень состоится Совет. — Я отдам вам доклад завтра утром, — лучше было взять бумаги домой, а там выпить шадди и закончить. Конечно, после того, как приедет Берто, то есть после… после всего. Он не смотрел на Лионеля, пока накидывал плащ и прятал бумаги, но чувствовал взгляд так же отчетливо, как прикосновение пальцев, — плечи, окутанные плащом, застежка у шеи, воротник у щеки… — Валентин, — Лионель дождался, пока он обернулся в дверях, и продолжил. — Если вы располагаете временем, прошу вас забрать вторую часть отчетов из тессории. Отказывать было бы неловко. В конце концов, это не больше, чем на полчаса. «Целых полчаса»! — Непременно, — и снова приостановился, уловив прощальную не то усмешку, не то гримасу. — Вам не стоит переутомляться после болезни, — цвет и выражение лица Лионеля в самом деле не свидетельствовали о здоровье. – Я могу закончить ваш доклад. Лионель усмехнулся криво, краем губ. — Не беспокойтесь. Вы, кажется, хотели идти? Тессория располагалась в другом крыле. Валентин пожалел, что прибыл с утра в карете: верхом можно было бы проехать через площадь а не обходить через дворцовый сад в четыре раза больше. Пешком напрямик, однако, бегали лишь лакеи да писцы. Сад стал по-осеннему ярок, а верхушки деревьев успел оголить ветер. Валентин запахнул плащ: холодный порыв неприятно остудил тело под колетом, ставшим за последние дни слишком свободным. Он не видел себя со стороны, довольствуясь заботами камердинера, и не замечал, как глаза утратили обычное ледяное спокойствие, — теперь они темнели на обострившемся лице, как промоины на зимнем озере там, где со дна бьют ключи. К синеватым кромкам вокруг темной воды опасно даже приближаться, чтоб не обломился обманчивый лед… Между зеленых «горок» можжевельника он приостановился: быстрая ходьба отвлекала от мыслей. После возвращения в столицу Лионель не прощал ни единой, даже мелкой ошибки, но ничем не выражал недовольства, направленного на него самого. С другой стороны, такое пристальное внимание он замечал лишь в самые первые времена после вызова из Торки… Иногда, в утренней дреме или послеобеденном раздумье над шадди, Валентину казалось, что он угадывает причину, но Лионель и ревность?! В давние годы юношеской влюбленности он сам почти не испытывал ревности, поскольку и не надеялся на воплощение мечты. Ревность к чужим успехам в Лаик, в свете, в делах, — это он мог понять хотя бы со стороны. Любовная ревность, такая, как описывалась в романах, была чужда хотя бы своим грубым выражением. Валентин попытался представить дидериховский монолог в устах Лионеля – стало неловко и смешно, даже по щекам плеснуло горячим. “Мы сколько угодно можем быть противниками и даже врагами, но с чего вы взяли, что это мешает быть любовниками?” Он хорошо помнил слова, сказанные Лионелем давным-давно. Ревнуют возлюбленных, а Савиньяк и…?! Он тряхнул головой и пошел быстрее, спеша закончить с малоприятным визитом в тессорию. Еще за дверью Валентин услышал голос Заля, бранившего кого-то из писцов. Судя по всему, Северин проявлял не меньшее служебное рвение, чем секретари кансилльерии. Северин при виде его рассыпался в любезностях, откуда-то, чуть ли не из воздуха, извлек чашку шадди, — весьма дурно сваренного, как ехидно отметил он про себя; просил немного подождать, отчет-де будет вот-вот готов. Садиться Валентин не стал, чтобы не вступать в долгий разговор, но Залю его сдержанность была не помеха. — Иоланта в восторге от Торки. После свадьбы мы с ней обязательно навестим север, не сразу, конечно. Судя по всему, Заль воспринял приглашение Габриэлы как молчаливое одобрение брака Приддами. Валентин усмехнулся про себя, заранее представив, какую гримасу скорчит Северин, когда свадьба расстроится. Однако от Габриэлы довольно давно не было писем; подводит почта, или что-то случилось? Часов, хотя бы солнечных, здесь не было. Приходилось считать про себя, изредка роняя короткие ответы. — Вот и все. Сожалею, герцог, что задержал вас и кансилльера, — как будто он, Заль, уже единолично распоряжался тессорией! – Если мое любопытство не будет слишком предосудительным, было бы интересно знать, неужели граф Савиньяк намерен взять на себя дополнительные труды? В его годы и с его здоровьем… «А еще знать, кого из вельмож можно припугнуть всемогущим кансилльером». Валентин кивнул: — Все может быть. Обещаю, вы, барон, узнаете об этом в числе первых. Доброго вечера. — А в Хексберге пьют пиво, — Берто вспомнил об отставленном пару часов назад бокале вина. — Привык к северу, а к пиву привыкнуть не могу. Хорошо, что Рамон — не бергер. Валентину был непривычен то ли морской, то ли марикьярский обычай знакомств без церемоний. Мало кто, хоть бы и за глаза, называл Первого маршала "Эмиль". — А ведьмовка? — Ведьмовка — другое дело, — Берто подмигнул. — Я тебе привезу. Настоящую, можжевеловую, чтобы горела! Увлекшись, он качнул бокалом, темное вино плеснулось на него самого и на живот Валентина. Прыснув над своей неловкостью, Берто тут же изогнулся и слизнул винную полосу, — не спеша, до малейшей капли, до поджимающихся пальцев ног и вновь сбившегося дыхания. Ближе к полночи Валентин, собрав всю силу воли, наконец поднялся. — Спи, если хочешь. Я закончу и приду, — нехотя начал одеваться. Берто, смеясь, пытался стянуть только что накинутую рубашку. — А если завтра утром? — Утром я должен отдать, — чуть было не сказал "Лионелю", — графу Савиньяку. Завтра Совет. — Как думаешь, решат завтра насчет экспедиции? — Вряд ли, это первый Совет после возвращения. Знал бы ты, сколько просьб и жалоб подано по дороге… Заря едва вставала, и ее блик — прохладный после желтого свечного — высветлял смуглое лицо Берто, делая его бледнее и серьезнее. Губы слегка ныли, Валентин потянулся во весь рост, просыпаться отчаянно не хотелось. — Тебе уже пора? — Да, Лионель приезжает засветло, — спросонья он все-таки оговорился. — Валентин... А тебе очень надо сегодня в кансилльерию? — У меня отчеты к Совету. — Ты же можешь отослать их с посыльным? Давай поедем за город? Мне кажется, я год не видел ничего, кроме стен Олларии. Валентин потер глаза. Строго говоря, он мог бы оставаться с бумагами дома, — Лионель часто так и делал и прежде, и теперь, — но... Берто ждал ответа, сидя на краю кровати, белея в полумраке загорелым телом. — Едем. — Вручишь пакет графу Савиньяку. Если он уже уехал — найди его во дворце, в кансилльерии. Лично в руки. — Будет сделано, ваша светлость. Солнце выкатилось из-за туч, когда они выезжали из городских ворот. — А там Лаик. — Упаси Создатель, — Берто понесся вскачь через убранные и вытоптанные скотом поля, к каштановым рощам. Валентин не собирался отставать. В рощах под копытами то и дело мягко лопались спелые каштаны, еще не съеденные проворными свиньями. Хорошо и свежо пахло лесом. На опушке Берто остановился. — Летом здесь хорошая трава. Под ветром волны ходят, будто по морю, — Валентин обвел рукой. — Хочу в море и не хочу уезжать, — вздохнул Берто. В придорожной таверне, не на тракте, а дальше, на крестьянской пыльной дороге, было пусто и бедно. Вино, поставленное на дощатый стол, Берто решительно отодвинул после первого глотка. — Пиво было бы лучше. Хозяюшка, налей-ка молока! Молоко было холодное и вкусное. Солнце все еще карабкалось вверх ио небу, они переглядывались, как заговорщики. Валентину казалось, будто он снова недавний унар, едва ставший оруженосцем, — нет, корнет, едва вступивший в службу, — не тот и не другой, потому что подобного опьянения свободой у него не было ни в Олларии при Рокслее, ни в Ракане при Альдо. Сейчас он осознавал только, что молод, силен и счастлив. В темных сенях Берто вдруг прижал его к беленой стене, припал к губам, будто не было ни ночи, ни утра, — пока не загремела позади какая-то утварь... Клаус почти не появлялся дома в последние дни, но Валентин все равно приказывал подавать ужин в кабинет или спальню. Церемонно сидеть за длинным столом вдвоем с Берто — какая глупость! Усталость нескольких полубессонных ночей нахлынула как-то вдруг, на недоеденном жарком. Валентин лежал на постели, желая и жалея спать, и скоро провалился в сон.. В рыжем закатном свете его разбудил шорох по ковру: под дверь подсунули письмо. С гербом кансилльерии, — разглядел он; должно быть, сочли срочным, но будить герцога не осмелились. Валентин полежал, глядя вверх, еще немного. День снова мешался с ночью, несколько часов сна принесли почти утреннюю бодрость. Он поднялся и прошел к двери, с улыбкой оглядев спальню — не то бивуак, не то гальтарский пир: поднос с мерцающим серебром посуды и остатками еды на столе, разбросанная одежда, их шпаги, брошенные на кресло после прогулки... Лионель кратко выражал благодарность за присланные отчеты и уведомлял о принятых на Совете решениях. Берто тоже проснулся, и Валентин дочитывал, устроившись в кольце рук. — В следующем году заканчивается льготный срок для разоренных после Излома земель. Список графств, где решено продлить его на четыре года... Снятие губернатора... Берто, смотри, "Его Величество и Совет всячески одобрили плавание в Седые Земли под командованием адмирала Вальдеса и выразили согласие на..." Берто, это же все, что ты перечислял! — И правда, — тот сунул нос в бумагу. — А ты говорил, что нескоро! — И должно было быть нескоро, это же не военная или торговая экспедиция. — Я думал, все утвердят не раньше, чем к Излому, а теперь еще неделя, ну две, и можно будет ехать, — с середины фразы Берто изменился в лице и говорил все тише. — Недели две, — сказал Валентин после молчания. — А может быть, и три, — с надеждой предположил Берто. — Еще нескоро. — Может, и три. — Поцелуй меня? Дни понеслись еще быстрее, чем до того, а Берто стал приезжать по вечерам позже на час, а то и на два. — В казначействе как будто только меня и ждали. А еще бранят столичных чиновников! Снаряжение экспедиции в самом деле шло необыкновенно легко и быстро, как по маслу. Уже грузились обозы, находились нужные люди, только что лошади еще не запрягались. Иногда Валентину представлялось все это круговращение приказов и бумаг в виде огромного корабля, который, скрипя и покачиваясь, съезжает со стапелей в неведомое белое море. В другие минуты он подозревал, что к этой легкости приложил руку Лионель, но зачем бы ему? То объяснение, которое находилось, Валентин отбрасывал, встряхивая головой и проводя рукой по лицу. Если рассуждать разумно, ускорить дела могло и письмо Первого адмирала — такого же члена Совета, как и граф Савиньяк. — До Олларии я мечтал о Седых Землях, — Берто хмуро смотрел куда-то вдаль, стоя у камина. По меркам Валентина было еще не холодно, но для марикьяре он приказывал топить. — Почему? Берто наклонился над его креслом, положил руки на плечи, прижался щекой к щеке. — Это самые дальние берега, которые я знаю. Обойти их, увидеть море с той стороны, — еще никто не делал этого. — Разве это возможно? — Может быть, не теперь. Когда-нибудь, когда мы научимся плавать во льдах или ходить по ним... Может быть, мы пройдем Седые Земли напрямик и увидим новое море изнутри. — И создадите там Новый Хексберг? — Валентин улыбнулся, невольно завороженный чужой мечтой. — Или новую Марикьяру, если может ли там жить и расти хоть что-нибудь. Лионель, бегло пролистав указ об экспедиции, — толщиной и пухлостью тот уже напоминал Эсператию, — сдал его Валентину: заверить печатями все необходимые места. Пролистывая, Валентин по привычке так же бегло просматривал содержание. — Здесь ошибка. — В чем? — Последний корабль, "Северная чайка", — это не барк, а каравелла. Лионель долго и непонятно смотрел на него. — Будьте так любезны, подготовьте новый лист. Прошла неделя и еще чуть-чуть, и вот уже Карл, чинно сидя на троне, в последний раз принимал отплывающих. После короля произносил речь ректор Королевской Академии. Экспедиция, шальная идея Вальдеса, на глазах превращалась в большое государственное дело, обещающее своим участникам то ли славу, то ли гибель, то ли то и другое вместе. Валентин суеверно старался не загадывать наперед После приема он остановился на крыльце, дожидаясь, пока выйдет Берто. Тот появился очень скоро. — Ты будешь присутствовать на молебне? — Конечно. — Ты же не олларианец. — А ты? — Валентин рассмеялся. Они стояли у всех на виду, оба высокие, стройные, прямые, и не смотрели по сторонам. Кто-то косился на них украдкой, кто-то глазел в открытую. Все шло чинно, молебен "о плавающих и путешествующих" служили торжественно и пышно, Агний вручил в дар специально созданную по этому случаю икону — "Создатель на водах". Лик на ней как бы парил над волнами, благословляя дальний туманный берег. Обстановка олларианского храма и толпа вокруг не располагали к глубокой молитве Привычно замкнувшись, Валентин думал о своем — вспоминал прошедшую, последнюю ночь. Берто отер бедра краем простыни, откинулся на подушки. Валентин губами поймал улыбку, блаженную и усталую, спрятал лицо в растрепанных черных волосах. Надо было поспать хоть немного перед новым, последним и сложным днем. — Валентин, ты спишь? — Нет. Не могу. — Я тоже, — Берто повернулся к нему лицом. — Хочешь, поедем со мной в Хексберг? Или сразу на Марикьяру? У нас есть места, каких не найдешь и в Кэналлоа. — Как?... — Рамон будет рад, если я откажусь от плавания. Отец тоже не хотел меня отпускать. В этом Валентин очень понимал Диего Салину, провожавшего единственного прямого наследника. Есть еще Хулио Салина, но он тоже моряк, уже не молод и не женат.. — Как ты его уговорил? — Я не дитя. Если со мной что-то случится, Марикьяра присоединится к Кэналлоа окончательно. — И твой отец согласился?... — Ты не понимаешь. Алва в Кэналлоа намного больше, чем Оллары в Талиге. Даже если пройдет еще Круг, вряд ли Салина станут настоящими соберано. С одной стороны, отец был рад, когда Савиньяк нашел Луиса, — вместо него могли запросто появиться самозванцы, — с другой... Луис наш родич и будущий властитель, но он до сих пор не видел Кэналлоа. На месте отца я бы настоял на том, чтобы он рос в Алвасете, как подобает Ворону. Оба долго молчали. Наконец Берто тронул его плечо. — Ты не ответил. За эти минуты Валентин успел передумать, представить и почти пережить многое. — Поезжай. Я готов молиться всем твоим Абвениям, чтобы они дали тебе легкую дорогу и счастливое возвращение. Берто сел, отбросил назад волосы. Валентин тоже поднялся. — Я вернусь, — Берто улыбнулся чуть-чуть грустно. — Так и будет. Валентин молча налил вино. — Так и будет! - бокалы стукнулись друг об друга звонко, предвестием прощальных колоколов. Вино должно было быть терпким, но пилось, как вода, не имея вкуса. *** Как-то враз, за одну ночь, пришли дожди. Начинать работу по утрам приходилось при свечах. В окно стучал холодный ветер, шевелил белые занавеси за спиной Лионеля. Валентин почти не замечал сквозняка, одновременно читая бумагу и думая о том, как закипит работа в огромных корабельных доках, когда Берто со спутниками вернется в Хексберг. Потом, весной, едва солнце станет ярче, корабли и лодки будут смолить, красить... В плавание пустятся не сразу: у берегов Седых Земель море в это время еще сковано льдом. Потом они долго еще будут плыть вокруг всей Дриксен, и наконец достигнут Полуночного моря. Он надеялся, что Берто сопровождает хорошая погода, все-таки дорога лежит южнее Олларии. Иногда Валентин поднимал голову и смотрел на большую карту Талига, мысленно отмечая проделанный путь. Дожди и холод не располагали к верховым поездкам. Аше Валентин жалел больше, чем себя, и мориск стоял в теплой конюшне, хрустел сеном и яблоками, а сам он почти не смотрел окно кареты, отправляясь во дворец и обратно. Смотреть было и не на что: лишь редкие фонтаны еще били, смешивая струи с дождевой водой. Вся Оллария казалась Валентину похожей на унылую цветочницу, жмущуюся под мокрый козырек фасада с букетиком поздних астр. В кабинете было тихо, а дома еще тише. Все стало как раньше, в строгом порядке и в свое время, но впервые в жизни одиночество из удовольствия превратилось в тягость. Он не скучал по Берто, раз и навсегда приняв решение, — точнее, это была не скука, а просто как будто что-то и в нем, и в доме уснуло. Арно обещал заехать как-нибудь, как только сможет, но все не давали дела. Прибегал Питер — Валентин всегда встречал его тепло, даже если был занят. Младший смотрел с неизменным доверием и уважением, охотно рассказывал, чем занят его эр. Об Эмиле брат говорил с восхищением и почтением, о Лионеле — с почтением и восхищением, и уж тут ничего толком рассказать не мог. С Клаусом говорить о чем-то, кроме обиходных фраз, было труднее. Нередко за ужином Валентин хотел — и не знал, с чего начать живой, настоящий разговор. Он жалел порой, что когда-то посматривал свысока на подростка-унара и не постарался подружиться с братом. Правда, ему самому было тогда всего двадцать три, и унарские годы после войны казались ужасно далекими, но теперь и те времена ушли далеко… А потом наступили холода. Копыта больше не чавкали по мокрым листьям, а звонко цокали по побелевшим от инея булыжникам. Король собирался устроить большую охоту, Валентин сомневался, принимать ли участие. И по подмерзшему, почти зимнему пути наконец пришло долгожданное письмо Габриэлы. "...Ойген на некоторое время уехал в пограничную крепость. Я бы написала тебе, как она называется, но я все еще лучше говорю по-бергерски, чем пишу. Иоланта очень скрашивает мое одиночество. Эта девушка заслуживает большего, чем ей уготовила жизнь. Может быть, из нее не получится хорошей придворной дамы, но выйдет отличная жена и мать. Между прочим, такой рыжий цвет волос здесь — редкость, и, боюсь, многие сослуживцы Ойгена не просто навещают меня из вежливости в его отсутствие, но засматриваются на мою кузину..." Валентин улыбался, читая письмо. Габриэла все правильно поняла, а Северину не видать Иоланты как своих ушей, и, получив отказ от одной сестры, вряд ли он посватается к другой. О самом Манрике Валентин не беспокоился. В путешествии он убедился, что и Карл не забыл, кто буквально выкрал его из дворца и хотел отвезти в Ардору. Едва ли не впервые Валентин испытал нечто похожее на благодарность юному королю. "...Когда ты получишь это письмо, я, наверное, уже произведу на свет дитя. Лекари обещают сына, и я молюсь о том же. Ойген не хотел оставлять меня одну сейчас, но женщины нашей семьи достаточно сильны, чтобы справляться с трудностями. На этом заканчиваю писать. Валентин, я очень хотела бы увидеться с тобой. Надеюсь, в ближайшие годы это будет возможно. Передай Питеру, что я скучаю по нему и, конечно, по Клаусу, Ирэне и Августу". Валентин решил завтра же заказать молебен о здравии и благополучном разрешении Габриэлы. Ему очень не хватало ее и в Олларии, и в Васспарде, — ее всегда деликатно вовремя высказанного мнения, ее кровного, ничем незаменимого участия, наконец, ее помощи в доме и в имении. "P.S. Один из кузенов Ойгена недавно проезжал через Придду. Я дала ему рекомендательное письмо к управляющему Альт-Вельдера, поскольку не знала, кто сейчас распоряжается в Васспарде. Судя по его словам, за замковой стеной нынче следят не так внимательно. Конечно, времена теперь спокойные, но мне было бы тяжело осознавать, что я пренебрегла своим долгом дочери герцога Придда и оставила Васспард в жертву запустению. Прошу тебя, сообщи мне истинное положение дел. Любящая тебя сестра Габриэла" Печи кансилльерии были вынесены во входную комнату, чтобы избежать копоти и дыма. Та стена, к которой они примыкали, была теплее других, и Валентин греясь, останавливался возле нее. — Я намерен взять отпуск. — Надолго? — Лионель пристально взглянул на него. — Я еду в Васспард. Камина в кабинете не было по той же причине, а Валентину иногда хотелось, чтобы хоть треск дров нарушал тишину, которую тиканье и бой часов только подчеркивали. Лионель поднялся и подошел ближе. — Разумеется, вы можете ехать. Но помните, Валентин, что вы нужны здесь. Даю вам два месяца, не больше.