Не заводить детей и собак

После рощи дорога изгибалась, открывая путнику замок во всю его величавую красоту. Валентин остановился именно здесь. Камердинера он еще раньше послал вперед, известить о приезде герцога, а сам ждал, когда на башне взовьется флаг. Он не собирался больше возвращаться, как странник или изгнанник: под вечер, один, никого не предупреждая. Не хотел он и видеть суету, когда слуги торопливо стараются устранить почти неизбежную в отсутствие господ небрежность. Валентин был дома после Излома дважды: так же зимой, когда возвращался из Дриксен, и еще через год после того летом, как просил Август. Тогда он объехал чуть не всю Придду, чтобы люди увидели своего нового хозяина. Прежде в Васспарде ему казалось, будто он все время дает кому-то отчет: не то покойному отцу, не то им всем, глядящим с опаской, любопытством и надеждой. Теперь Валентин, герцог Придд, собирался отчет принимать. На башне наконец затрепыхался и пополз вверх флаг. На земле было тихо, но облака быстро бежали по небу, и лиловое полотнище сразу же расправилось во всю ширину. Валентин тронул коня: не вскачь, неторопливо; а ближе к замку и вовсе перешел на церемониальный шаг. Три года без постоянного управителя — большой срок, особенно для такого поместья, как Васспард. Нет, сам замок был в порядке и встретил господина, как подобает. Но по дороге он заметил, что на стене там, где нет снега, торчит сухое былье — летом она, должно быть, вся зарастала травой. Валентин не спешил. Несмотря на холода, каждый день он выезжал в окрестные деревни или городки и был обрадован тому, как опрятно и богато они выглядели, да и в размерах заметно выросли. Следовало, однако, проверить, не свели ли где-нибудь лес, не запахали ли герцогское поле, не начали ли ловить рыбу на реке… «Мука наша — рыба ваша», — древний договор между крестьянами и герцогом повторялся ежегодно, когда начинали молоть пшеницу и рожь на водяной герцогской мельнице. Создатель знает, из каких времен дошли эти слова. — Ваша светлость! Валентин отвлекся от созерцания темного обледенелого колеса. С мельницы к нему спешила молодая женщина с ребенком на руках. Хочет на что-то пожаловаться или попросить милостыню? — Ваша светлость, сделайте милость, благословите! Первый он у нас! Валентин, слегка растерявшись и растрогавшись, наклонился, снял перчатку и коснулся детской румяной щеки. Ребенок от холодной руки поежился, но не заплакал, а засмеялся, показывая беззубый рот. В самом деле, еще при отце жил обычай подносить первенцев для благословения: на удачу, здоровье… Валентин бросил матери монету и послал коня дальше. Зимний ветер гулял над Приддой, завывал над крышами Васспарда, гудел в трубах, бился в окна. После дневных поездок еще лучше было слушать его голос, постепенно согреваясь у огня. Иногда Валентин принимал гостей, желавших выразить почтение герцогу, а иногда приказывал говорить, что он уехал в Альт-Вельдер или куда-нибудь еще. В кабинете ровно горел огонь в камине, отражаясь в начищенной решетке. Валентин приглядывался к шпалерам на стенах: кажется, или узоры выгорели? Можно было сменить, но жаль было именно этих, отцовских, памятных с детства. Отец смотрел на него с портрета. Валентин спокойно встречал его взгляд и улыбался, оглядываясь на матушкин. В Олларии надо будет заказать свой портрет и отослать сюда, пусть повесят в холле: в замке должно быть изображение хозяина. Он обводил взглядом стулья с гербами, вырезанными на спинках и вышитыми на обивке; резные панели между книгами и снова гербы; статуя мраморной девы-найери и настенные подсвечники, тоже изгибающиеся щупальцами спрутов… Смотрел и думал. Как ни странно, не будь встречи с Берто, он так и не перестал бы оглядываться на вечное «что сказал бы батюшка». Что бы ни сказал отец, будь он жив, — Валентин нашел бы, что ответить, про все, что думал и делал, потому и встречал теперь его взгляд без смятения. А в особняк в столице надо заказать портрет с братьями, втроем, чтобы не забывали, что они — одно. Слава Создателю, с Питером ни разу еще не приходилось спорить, но и младший растет… Как ни желал бы Валентин предоставить ему сердечный выбор, если он затянет так же, как Клаус, придется брать сватовство в свои руки. Вечер переходил в ночь, Валентин ждал, пока в камине останутся одни угли, и уходил в спальню. И в постели думалось: ровно, без тревог, мысли текли сами по себе, как равнинная река. В этот его приезд гости, как обычно, старались намеками выспросить, не собирается ли герцог вернуться в Придду и не хочет ли жениться. Новым стало то, что теперь многие начали интересоваться Клаусом, вкак-никак выросшим наследником. Иногда, если спать не хотелось, Валентин приказывал принести из библиотеки толстую книгу в черной коже — хроники герцогов Придд. Многое из того, что было в ней, давно забылось всеми, кроме самих Приддов и нескольких архивистов Академии. Он читал о Юстиниане Проклятом, под конец кровавой жизни оставленном даже близкими родственниками, и его сыне Юстиниане Справедливом; о братьях, остервенело деливших титул и власть. Думая них, Валентин в очередной раз благодарил Создателя, что Клаус, каким бы он ни был, не стремился стать первым. Уже не раз в поездках ему подносили детей благословить; теперь Валентин не терялся, касаясь рукой детских головок. Этот обычай тоже был древним, старше герцогов и самого имени Приддов, пришел из непредставимой глубины времен. В других местах Валентин не замечал такого во время королевского путешествия и очень хотел бы знать, сохранилась ли традиция на юге. Просят ли благословения жители Савиньяка, когда Лионель посещает дом? Расспросить Арно, что ли… Здесь, вдали, о Лионеле тоже было легче думать и легче мысленно спорить-разговаривать с ним. Как герцог и Повелитель, Валентин имел в Придде власти даже больше, чем Лионель в Савиньяке. Кроме случаев, подлежащих королевскому суду, вроде фальшивой монеты, он имел право не просто судить, но и отменить решение какого-нибудь барона или виконта. «Осколок древнего права, — комментировал Лионель в мыслях. — Был восстановлен Октавием Добрым для Рамиро Алвы.» Должно быть, ни Ноймаринен, ни Савиньяк не попытались за все эти годы изменить закон только потому, что взрослых Повелителей осталось всего двое, а Робер Эпинэ вряд ли пошел бы против своего вассала. Валентин слегка хмурился: с точки зрения кансилльерии он признавал необходимость единого права, а с герцогской — намерен был отстаивать обычай, если понадобится. «На несправедливого господина люди могут пожаловаться герцогу, — мысленно отвечал он. — Куда им идти, если королевский чиновник подкуплен?» «А если и сюзерен несправедлив? — Лионель усмехнулся бы, ожидая ответа. Если бы разговор шел в кабинете — положил бы руки перед собой, если дома — приподнялся бы на постели. — Вы многого хотите от людей, Валентин». «Всего лишь, чтобы они исполняли то, что должны». Чем он сам, Ариго, Савиньяки отличались от Залей, Манриков, Колиньяров? Соблазн сослаться на кровь Людей Чести был велик, но еще со времен королевы Бланш это утверждение стало сомнительным. Все дворяне рождаются равными перед Создателем, то, что выходит из них потом — дело родителей и менторов. Валентин не мог, конечно, не навестить основанный Габриэлой монастырь. Настоятельница, дальняя родственница Райнштайнера, светловолосая и деловитая, приняла его немедленно. Валентин отметил аскетическую простоту кельи и одеяния. Как обычно, он заказал заупокойные мессы по родителям, Джастину. Заздравные — за друзей… Валентин заколебался, а потом решительно вписал имя Альберто. Кэналлийцы и марикьяре считались олларианцами, хотя Берто много рассказывал о языческих по сути празднествах и обычаях. «Эномбрэдастрапэ»! Так говорят перед боем или важным делом, так наверняка проводят и отплывающих. Как бы там ни было, молитвы в таком долгом и дальнем плавании не повредят. Он хотел заказать отдельные службы о Габриэле — она должна была уже разрешиться, кто явился на свет, племянник или племянница? — но оказалось, что в монастыре и так ежедневно молились за его учредительницу, а настоятельница переписывалась с ней. — Быстро доходят только дурные вести. Наверняка баронесса занята материнскими хлопотами. Валентин кивнул, благодарный за утешение. — Могу ли я чем-то помочь монастырю? — У нас все есть, а лишняя роскошь отвлекает от служения Создателю. За окном послышались веселые детские голоса. — Монастырская школа, — настоятельница поймала его взгляд. — Ваша сестра пожелала, чтобы мы обучали девочек основам грамоты, счета и рукоделия. С родителей мы берем небольшую плату, но несколько сирот учатся за счет баронессы Райнштайнер. — А мальчики? — Те, кому родители позволяют не работать, ходят в город, там есть школа при монастыре святого Карла. Валентин задумался ненадолго. — Прошу вас принять мой вклад на учреждение еще одной школы. Если надо, я подам в Олларии прошение кардиналу, чтобы он прислал сюда священника, который мог бы вести занятия. — Это будет самый угодный дар Создателю, — настоятельница серьезно кивнула. — Не тревожьтесь. Создатель знает, как устроить все на благо. Валентин сдержал неуместную улыбку, представив, как Лионель не преминул бы заметить что-либо в ответ. — Пользы от этого будет больше, чем вы думаете, — настоятельница помедлила. — Вы придерживаетесь эсператизма, но все мы чтим Создателя. Вы знаете, должно быть, что крестьяне соблюдают многие языческие обычаи? — Так было всегда, — улыбнулся Валентин. — В большинстве своем они добрые олларианцы. — Поэтому воспитание и обучение детей, — первая обязанность Его слуг. И еще кое-что. Вы молоды, сын мой. Вам следует знать, что большая часть ваших подданных приписывает нынешнее благополучие именно смене «старого"герцога на «молодого». Очень важно, чтобы люди видели, что вы соблюдаете уставы церкви. — Благодарю вас. Я приму это к сведению. Валентин улыбался, вспоминая вечером разговор. Он с детства видел и принимал как должное то, что днем слуги вместе с господами слушали мессу, а вечерами зажигали четыре свечи, носили угощение на перекрестки, обматывали шелковинками иголки… Это было привычно, как и двойные церковные службы: для всех — на талиг, тайно — на гальтарском. Придда была упряма не меньше Бергмарк или Надора, она приняла когда-то эсператизм вместе со своими Повелителями, но втайне верила Ушедшим. «Лэвон лэвайе Абвениэ, Лэвон лэвайе Ундиэ…» После Излома Валентин шарахался от «гальтарщины». Потом времена Альдо поблекли в памяти, а Берто заставил вспомнить о них с улыбкой. Настоятельница, однако, была права. В древних временах тьма сплеталась со светом, прекрасные истории — с жуткими. Выкорчевывать поверья бесполезно, с болотом не воюют, а роют канавы, пока трясина не обмелеет и не высохнет. Именно так создали хороший кусок Придды… Стоит возвести новый храм, который говорил бы простецам больше, чем теологические труды. «В честь святого Валентина? — подумал он, улыбнулся и качнул головой, отвергая. — Примут за гордыню. Разве что придел, а храм — в честь святого Адриана». Стояла оттепель, настоящая весна была еще далеко, но по всем приметам должна была прийти рано. Задерживаться надолго не стоило, иначе он может не выбраться отсюда вовремя. Он все еще не мог найти управителя. В Васспарде никогда еще не хозяйствовал чужой человек, но все дальние кузены и дядюшки были либо молоды, либо стары, либо глупы, либо таковы, что Валентин не доверил бы им и кошку. После его приезда рвения слуг должно хватить до лета, а там вернутся Август с Ирэной, можно будет посоветоваться с ними. Некий торговец из Приды просил принять его. Речь шла о заливных лугах по ту сторону реки, которые почтенный Верхувен желал взять у герцога внаем. Выглядел он скромно, в темном опрятном платье, низко кланялся, и только пальцы, как отметил Валентин, то и дело пошевеливались. Да еще — входя, цепко оглядел комнату, словно прикидывая стоимость вещей. Он держал маслодельню и сыроварню, нуждался в хороших пастбищах и давал за них приличную цену. Договор сроком на четыре года был заключен, от нечего делать — на улице шел дождь — Валентин расспрашивал его о торговле и сортах сыра. — Более шестнадцати сортов, ваша светлость. Еще батюшка мой учился, как варить сыр, в Крионском монастыре. Дырявый, острый, с плесенью, соленый… — Соленый? — Соленый, ваша светлость. В Дриксен его любят, через Марагону много туда везем. — Не припомню такого. — Его для не господ берут, для солдат, чтобы лежал лучше. — Вот как? Хорошо, ступайте, почтенный. После Валентин узнал, расспросив, что сыровар был одним из самых богатых людей Приды. Вспоминая эти беспокойные пальцы, он решил, что тот, должно быть, жаден. Торговцу нужны луга, Залю — богатая невеста… Валентин не видел особой разницы между ними, как и смысла в накоплении денег ради денег. Вещи, окружавшие его, он любил ради их красоты и древности, а не цены. Изысканный стол, морисское оружие, урготское сукно, алатский хрусталь, — все это нужно было не столько ради него самого, сколько ради поддержания имени Приддов на должном уровне. Лишь от Аше Валентин не смог бы отказаться даже в случае нужды. Нужен был храм, то, ради чего стоит оторвать глаза от полей, рыбных сетей, сыроварен. И что бы ни говорил Лионель, — эсператистский, возможно даже, с настоятелем из ордена Славы. Дворянин преклоняет колени только перед Создателем, наставлял когда-то отец. Честь дворянина есть соблюдение достоинства даже перед королем. Другого отец не говорил, но Валентин понял сам, вынес из наблюдений всей жизни: еще более необходимо держать себя перед низшими, для которых ты — пример и образец. Потому он мог иногда прикрикнуть на Клауса в споре, но почти никогда не повышал голоса на слуг. Потому, путешествуя, не отвечал на зазывные женские взгляды: не одна, верно, согласилась бы согреть постель красивого, еще молодого герцога за таллы или даже без них… Но он был верхом, и горячие взгляды не долетали, оставались внизу. Разве что иная горожанка посмелее бросала из приоткрытого окна цветок — ранний, расцветший в домашнем тепле раньше времени. Валентин ловил, кивал, закалывая за пряжку плаща, — только серебряная монета летела обратно и холодно блестела в негреющих солнечных лучах.