Не заводить детей и собак

Покидая кансилльерию, Валентин оглянулся на кресла для посетителей в приемной: хорошо было бы сейчас упасть в них и уснуть прямо тут. По вечерам он завидовал дежурным теньентам, которые могли после дежурства подремать в небольшой комнате, примыкавшей к кордегардии. Увы, что пристало теньенту, не подобало кансилльеру. В карете перед глазами снова поплыли буквы, слились в чернильные пятна, навалился темный, черно-лиловый сон — цвета ночи — сквозь шторки кареты... Дома он все чаще отказывался от ужина, позволял камердинеру вертеть себя, раздевая, и падал в кровать, чтобы утром снова отправиться к делам. Лучше было думать о налогах из провинции, о докладе для Совета, чем о Лионеле. Лучше бы — но под шуршание пера, под шадди, под бой часов все равно думалось. Все ожидали, как поведет себя новый кансилльер, а Валентин не спешил. Проходя к королю, он отмечал, как перед ним распахивают двери, уступают дорогу быстрее и почтительнее, чем несколько месяцев назад. Он не обманывался — его назначение далеко не всем пришлось по вкусу — но выжидал, что будет, когда уляжется вызванное переменами волнение. Лучше было допоздна работать, чем возвращаться домой засветло и, глядя на слуг, гадать, кто из них состоит на службе: в лучшем случае Лионелю, в худшем — Дриксен, Гайифе, Кагете, исключая разве что Холту. — Хотел бы ты вернуться в Придду? — спросил он как-то камердинера, одеваясь к завтраку. Герберт осторожно расправил на нем манжеты, выпуская кружево из-под рукавов. Еще при батюшке он был мальчишкой-посыльным в Васспарде, потом младшим камердинером, потом попал в Олларию... — Я чем-то не угодил вашей светлости? — Наоборот. Я доволен тобой и хочу отпустить тебя к семье. — Моя семья гордится тем, что я имею честь одевать вашу светлость. Если вы хотите наградить меня, позвольте остаться при вас. Валентин взглянул сверху вниз в почтительное, по-северному длинное лицо. Кого подозревать: камердинера, горничную, истопника? Довольно: так можно лишиться ума. Лионель не оглядывался ни на кого, руководствуясь только соображениями целесообразности. Валентин был уверен, что ни Эмиль, ни Арно, ни кто-либо еще из близких ему людей не знакомы с существованием этого ящика. Порой он тоже сожалел, что ознакомился с его содержанием. Как Лионель мог знать все это и ничем не выдавать знания, по-прежнему пожимать руки и приветливо раскланиваться с теми, кто отпускал в его адрес не одну ядовитую фразу? Савиньяк не был мстителен, но ничего не забывал. Перебрав записки в другой раз, он нашел листок-дополнение: «В случае необходимости рекомендую Вам обратиться к старшему секретарю, господину Жильберу. Он записывает донесения неграмотных и вполне заслуживает доверия». Лионель и доверие сочетались с трудом, но он присмотрелся к старшему секретарю внимательнее. — Господин Жильбер, вы знакомы с содержанием этого ящика? — Да, монсеньор, - ординар из Пуэна был сообразителен, почтителен и не по-южному молчалив. При Лионеле Валентину этого было достаточно, но не теперь, когда этот человек должен был стать проводником его воли… Или не стать, если он решит иначе. — Я никогда не видел, как он открывается, но регулярно передавал графу Савиньяку записанное мной со слов тех, кто не умеет писать. — А последние? — Граф поручил мне держать их у себя, пока монсеньор не распорядится иначе. — Все правильно. С завтрашнего дня прошу вас подавать все вместе с утренней почтой. Кстати, как давно вы служите здесь? — В этом году будет десять лет, монсеньор. — Благодарю. Вы свободны. Десять лет, 398 год Круга Скал... Чьим человеком был тогда еще не старший секретарь — Дорака, Штанцлера, Манриков? "Найдите кого-нибудь, кто сможет говорить с осведомителями, вы этого не умеете..," Валентин очень хорошо представлял себе, как господин Жильбер может взять за пуговицу хоть лакея, хоть теньента. Лионель подготовил все, должно быть, в то время, когда он, Валентин, уезжал в Васспард, — и широким жестом оставил в наследство, добровольно ушел от созданного дела. Может быть, когда он доживет до этого возраста… Валентин давно не думал о разнице лет, но сорок один все еще казались очень, очень далеки. Помнится, Арно после получения должности говорил, что чувствует, будто его пинком закинули наверх. Сейчас он испытывал нечто подобное. Лионель подготовил все… Впору было подумать, что и рассчитал заранее каждый шаг, от вызова полковника Придда с севера семь лет назад до нынешних событий; от каждой ссоры до тех редких вечеров, которые Валентин особенно ценил... В иные тяжелые моменты он готов был в это поверить. Что до недавних событий — если бы их готовил сам Лионель, то наверняка заранее отослал бы Эмиля из столицы. Нет, пора было усмирить разгулявшееся воображение. Второй стол теперь был чист, только на краю высилась закрытая чернильница. Валентин избегал стоять у окна — слишком непривычно было обернуться и увидеть пустоту. Целую жизнь назад дамы весьма увлекались красивым капитаном охраны Фердинанда, а Генри Рокслей любил дамское общество. Юный оруженосец, на которого обращали не больше внимания, чем на Питера теперь, наслушался сплетен, не рано ли граф Савиньяк получил алую маршальскую перевязь. После Каданы сомневаться перестали. Валентин покосился на закрытые двери, отодвинул стул Лионеля и сел. Как бы он хотел найти сам заказчиков пресловутого письма! Раскрыть заговор, подписать новый Золотой договор, совершить такое, чтоб Лионель понял, что... Валентин поднялся и вернул стул на место; окно, за которым стояла ночь, отразила подобающе-спокойное лицо. Он не стал вызывать лакея — опустил шторы сам. Украдкой от самого себя он иногда рассчитывал по карте: неделя дороги до Сакаци, да неделя там, да еще одна обратно… Прошло три недели, потом четыре, а в один день без стука открылась дверь. — Судя по вам, ничего плохого не произошло, — Лионель, как ни в чем не бывало, кивнул с порога, улыбаясь. — Кажется, нет, — впору было ущипнуть себя, вдруг он все-таки уснул от усталости прямо за столом. — Как Сакаци? — Сперва ваши новости. — С чего начинать, с Олларии или Талига? — первым побуждением было шагнуть к нему, но Лионель уже уселся за свой стол, а в памяти мгновенно всплыл вечер накануне отъезда. — С Олларии. — Ничего плохого, но нечто необычное, — если Лионель настроен на “маршальско-кансилльерский” тон, то и он не намерен переходить границы, а тем более жаловаться на суровые будни. А в Сакаци, должно быть, уже стояло лето, даже будто пахнуло луговыми травами... — Вы не проезжали мимо Нохи? — Нет. Только не говорите, что ее опять пришлось осаждать. — Не совсем. Теперь Ноху осаждают жаждущие исцеления от могилы Ее Величества. — Валентин, вы не имеете обыкновения шутить такими вещами. Рассказывайте с начала. — Если с самого начала — пару месяцев назад где-то в Надоре некая незрячая девочка увидела во сне прекрасную женщину в белом, которая пообещала ей исцеление. Девочка и ее мать долго добирались до Олларии то пешком с нищими, то на телегах. — А почему Катарина Оллар, а не святая Октавия, к примеру? — Вмешался то ли случай, то ли провидение Создателя. Женщина в белом носила корону. Крестьянки из глуши просили указать могилу королевы — разумеется, их послали не в Драконий парк, а в Ноху. — И в самом деле. Итак, чудо произошло? — Судя по всему, да. На следующее утро девочка прозрела. В соседнем с постоялым двором доме был мальчишка, заикавшийся с раннего детства. На него, в свою очередь, снизошло исцеление, и в тот же день в Ноху отправилась половина улицы. Сейчас по моему указу в Нохе усилена охрана, к могиле не подпускают пьяных и безумных. У могилы также стоит караул: увы, в суматохе первых дней с угла надгробного покрова срезали золотую кисть. — Вы видели лично кого-либо из исцеленных? — Лионель первым нарушил паузу, достаточно длинную, чтобы Валентин успел вспомнить, как застал его однажды в обществе четырех свечей и двух бокалов. — Самых первых, увы, нет. Они отправились обратно в Надор. Курьер за ними послан, но легко может разминуться или обогнать. Хозяйка постоялого двора знает по рассказам, что девочка была слепа не с рождения, но потеряла зрение после большого пожара в деревне. Что до прочих детей, соседи подтверждают, что они действительно страдали разными недугами до молебна. — Воистину чудны дела Создателя. А Его Величество? — Возникает некое затруднение. Ноха, как вы помните, считается эсператистским храмом со времен Левия. Так что теперь Нохский аббат доказывает, что королева всю жизнь хранила в душе заветы эсператизма, а Агний — что Ее Величество прилежно исповедовала олларианство. Король еще не склонился к единому мнению. — Но вцепится в это событие руками и ногами, — Лионель усмехнулся. — А вы, Валентин? Этот стул еще не кажется вам пыточным? — Нисколько, — он улыбнулся ровно настолько, чтобы ответ не прозвучал слишком самоуверенно. Лионель задержал на нем взгляд и кивнул. — Рад за вас. Завтра с утра я буду во дворце. Лионель исчез так же внезапно, как и появился, Валентин выглянул в окно: Грато был привязан у изгороди, и пыль на его боках и упряжи была слишком густой для города. Неужели Савиньяк прямо с дороги отправился во дворец?! Вернуться к недописанному письму и согнать улыбку удалось не сразу. Весеннее тепло превращалось в летнее, аллеи дворцового парка были полны гуляющими, на лужайках сидели и играли группы детей и молодежи — младшие Оллары, близнецы Алва, фрейлины и пажи тех и других. Валентин радовался, что окна кансилльерии выходят в другую часть парка и шум толпы не мешает работать: закрывать окна по такой погоде было равносильно самоубийству. Увы, не только его привлекало уединение. Время от времени под окнами шуршал гравий и доносились обрывки разговоров. Валентин пропускал их мимо ушей, пока не услышал имя Савиньяка. — ... отвез любовницу в Сакаци. — В самом деле? — Конечно. Рыженькая, настоящая гоганни... Дождавшись, пока разговор отдалится, Валентин осторожно сдвинул штору, вглядываясь в спины. Одного он не узнал, но Салигана трудно было спутать с кем-либо. Валентин нахмурился, рассеянно вырисовывая кончиком карандаша замысловатые фигуры. Лионель упоминал вскользь, что Эпинэ не мог отлучиться и просил его сопровождать Мэллит в Сакаци. — ...Принцесса Матильда все еще крепко держит вожжи в руках. Удачно вышло и то, что баронесса Сакаци решила навестить Ее Высочество именно сейчас. — Баронесса? — В Алати ей лучше быть баронессой Сакаци, а не Вейзель. Лионель то ли не знал о заключенном браке, то ли не хотел упоминать о нем. Промолчал и Валентин. — Она осталась в Алати? — Да, через месяц Эпинэ приедет за ней сам. ...Если Робер и дальше будет потакать нежеланию Мэллит оглашать брак — доказать права его потомства будет не так просто. А Салиган? Распускает маркиз слухи из любви к искусству или по чьей-либо воле? Почта расщедрилась: пришло несколько писем, и кроме того — длинный футляр с пылающей «Ф» на крышке. Валентин вскрыл первым письмо с гербом-лисом. «Прости, что долго не писала: лекари запрещали вставать и даже сидеть. Боюсь, других детей у меня не будет, но Ойген говорит, что одного наследника нам вполне достаточно. Младенца нарекли Ульрихом-Вальтером. Благодарю тебя за письмо...» Валентин повернулся к небольшой иконе и осенил себя Знаком. Надо выбрать и послать в Бергмарк достойный подарок. В том возрасте, когда большинство женщин уже оставляют материнство, Габриэла произвела на свет первенца и, несмотря на перенесенные трудности, писала, как всегда, бодро. Второе, бросившееся в глаза, было с лебедем на печати. Валентин взглянул на него с сожалением: художник, которому он заказал портрет для Васспарда, являлся ровно в назначенное время, не стоило и открывать. «Закон, вера, золото и этикет есть четыре камня, на которых покоится государство». Валентин приказывал читать вслух Теония, пока художник трудился над портретом, иначе становилось невыносимо скучно. Под чтение можно было оттачивать в уме задуманные им преобразования в кансилльерии, прежде чем рассказать о них кому-либо. На шум он невольно повернул голову. Чтец смолк, живописец отнял кисть. — Здравствуйте, герцог. Продолжайте, я подожду, — Лионель кивнул и сел у дверей. Валентин видеть его не мог, но с неудовольствием отметил, что Лионелю с его места удобно наблюдать и за ним, и за портретом. — Свет ушел, монсеньор, — извинился художник через некоторое время. — В какое время я могу прийти завтра? — Точно так же. — Хорошо, что вы приехали, — с облегчением поднявшись, Валентин наконец распечатал письмо из Дриксен. Лионель приостановился у неоконченного портрета, рассматривая, пока он пробегал глазами приветствие. — ...В Эйнрехте наконец состоялся конклав кардиналов и магнусов. Новым Эсперадором большинством голосов избран магнус ордена Милосердия Теофил. Несколько дней назад он назначил дату Полуденного бдения, а также выпустил указ, извещающий о пути, по которому должна следовать эсператистская церковь. Копию указа я прилагаю. Орден Чистоты возражал против избрания Теофила и намерен отстаивать «старый» эсператизм. Вам, как приверженцу нашей общей веры, будет радостно узнать, что принцесса Октавия под влиянием бесед с духовником кесаря решила принять эсператизм, чтобы вступить в брак в одной вере с будущим супругом, — Валентин замолчал, услышав смешок Лионеля. — Читайте, я слушаю. А указ? — Здесь. Это еще не все… К сожалению, не все братья ордена Славы отличаются такими талантами, как духовник Его Величества. Некий брат сейчас направляется в отдаленный горный монастырь, где у него не возникнет искушения предаться гайифским грехам. Я имею ввиду не тот, в котором часто укоряют монахов, а как-то пристрастие к посещению одиноких охотничьих домиков. Не могу пока сообщить ничего более важного, но если... — Гайифа... — протянул Лионель. — Что вы об этом думаете? — Вы утверждали, что не стоит останавливаться на первой очевидной версии. — Верно. Вполне может быть, что ваш граф Фельсенбург пытается отвести глаза. — Граф Фельсенбург ни в коей мере не является «моим». — Читайте. Или это все? — Почти. «Известная Вам Гудрун найдена. Я выполнил обещание и увеличил вдвое расходы на ее содержание. Увы, она разделяет Вашу нелюбовь к зимним лилиям и первым делом разбила вазу с ними». Валентин улыбался, дочитывая про себя, а Лионель хмыкнул-усмехнулся. — Кстати, Валентин, вы уверены, что это письмо — не подделка? — Настоящее, — уверенно возразил он. Лионель любопытно глянул, но спрашивать больше не стал. Указ Эсперадора был толще письма. — Прочитаете сами? — Сделайте одолжение, перескажите главное. Вчитавшись, Валентин забыл о чьем-либо присутствии. Лионелю пришлось окликнуть погромче. — Суть... Если начать с второстепенного, Эсперадор признал Адриановы комментарии. Помните, о зависти и так далее, те, что в свое время были объявлены ересью, но признаны Франциском. Далее, Эсперадор объявил, что церковь Создателя не должна иметь имущества на земле. — Совсем? — Но может принимать что-либо во временное пользование. — А я уж думал, что незаметно попал в Рассветные Сады. Валентин усмехнулся в ответ и продолжил: — Далее, на усмотрение священника отдано, на каком языке служить. На гальтарском теперь обязательны только воскресные и праздничные, в будни он может учить паству «на том языке, какой ближе их сердцу». Если я правильно угадываю направление Эсперадора, он хочет создать нечто вроде олларианства без Олларов. — Эгидианство по примеру Норуэга? — Возможно. — Новый Эсперадор либо весьма умен, либо в ближайшее время присоединится к блаженному Оноре. Ставлю на первое, но боюсь второго. А что вы, Валентин? Вы намерены согласиться? — С вашего разрешения, я воздержусь от немедленного ответа и предлагаю перейти к земным делам. Например, к ужину. Валентин отвлекся от беседы, раздумывая, как предложить Лионелю остаться. Он не изменил мнения — но не видел смысла бесконечно держаться на расстоянии. Лионель был таков, как есть, и с этим можно было только согласиться либо отвергнуть раз и навсегда. — Я совсем забыл о посылке. Это должны быть дриксенские пистолеты, желаете взглянуть? — Разумеется, — Лионель прятал улыбку в уголках губ, но недостаточно хорошо. — Файерман? — Лионель вытянул руку с пистолетом, попробовал курок, перебросил в левую. — Неплохая марка, но не лучшая. Хотя, должен сказать, эти выглядят неплохо. Жаль, уже слишком темно, чтобы попробовать их в деле. — Можно сделать это завтра утром, — Валентин невольно позавидовал умению Савиньяка одинаково пользоваться правой и левой руками. Пистолеты и вправду были хороши, а оплачены вдвойне: благодарность приютившему дому за пироги с черникой, запах лимонной мелиссы от подушки и уютное звяканье колоколов святой Моники. Или Марты? Надо же, он умудрился забыть. — Это предложение? — Лионель глянул зорко, как кот, заслышавший шорох. — Если вы его примете. Теперь улыбка заискрилась и в глазах. — Вы так и не спросили, Валентин, а у меня есть для вас подарок из Алати. Распорядитесь, чтобы его принесли из кареты. Футляр был довольно большим. Внутри оказалось что-то, обернутое в несколько слоев бархата. Валентин развернул один, другой... — Что это?... — Лучший тюрэгвизэ Алати, как утверждает принцесса Матильда, а ей можно доверять. — Я о графине, а не о содержимом, — Валентин вздернул бровь, разглядывая лучший, судя по бликам свечей, алатский хрусталь, исполненный в самой неприличной форме, какую можно было представить. — На выбор предлагали в виде сердца, — Лионель усмехался открыто, — но это выглядело бы невыносимо пошло, если вам будет угодно выбросить или разбить. Только перелейте напиток, если соберетесь уничтожить графин, другого такого тюрэгвизэ в Талиге не найти. Валентин, вы превратились в ледяную статую? — Боюсь представить, что вы привезли бы из Бергмарк или Торки. — Если мне случится туда попасть, постараюсь не обмануть ваше любопытство. Так желаете попробовать? — Отказываться от подарка принцессы — вопиющее нарушение этикета. Надеюсь, графин — не выбор Ее Высочества? — Ни в коем случае, — Лионель взял графин, снимая крышечку. Выглядело это еще более непристойно, щеки потеплели, и Валентин быстро опустошил небольшую, вложенную в тот же футляр рюмку. Тюрэгвизэ оказалась крепче касеры, огнем прокатилась по горлу и взорвалась внутри, на миг исказив очертания комнаты. — Хорошая вещь, не правда ли? Но весьма коварная. Если вы намерены продолжить, рекомендую дополнить закуской. — Я прикажу подать в спальню. Кстати, Лионель... — Да? — Я вспомнил, что читал описание чего-то подобного в доабвениатские времена. — Вы о тюрэгвизэ? — Нет. О ритуальных сосудах сходной формы. Описатели добавляют, что кроме полых, существовали и цельные, предназначенные для более... ммм, естественных действий. Что вы об этом думаете? Бровь Лионеля взлетела высоко, очень высоко. С полминуты, не меньше, он изучал лицо Валентина. — Если к утру вы не передумаете, обещаю найти для вас хоть из холтийского нефрита. Валентин устало опустился в любимое кресло. Не велеть ли подать ужин в кабинет?.. День выдался тяжелым. Около часа совет убеждал короля, что планы по празднованию Летнего Излома лучше оставить или хотя бы сократить. Денег, которые должны были на это уйти, вполне хватило бы на то, чтобы наконец устроить как следует конный завод под Фрамбуа по примеру герцога Эпинэ. Этот довод и стал решающим. После Совета Лионель попросил личной королевской аудиенции — судя по всему, недолгой, через четверть часа Валентин встретил его у Алатского подъезда и мысленно даже посочувствовал. До того момента, когда Лионель любезно осведомился, здоров ли граф Васспард, в который раз нынче утром опоздавший на плац. Валентин в ответ поинтересовался, не желает ли господин экстерриор вспомнить прошлое и сменить нынешние утомительные обязанности на должность коменданта Олларии, и откланялся. Незаметно такие стычки с Лионелем перестали выводить из себя, скорее, веселили, если не затягивались надолго. Подумав об этом, Валентин улыбнулся и все-таки спустился в столовую. Ужин еще не успели подать, когда явился брат. Клаус был красив, весел и наряден, проходя мимо зеркала, он приостановился, смахнул невидимую пылинку со светлого рукава и лихо отбросил прядь — тоже каштановую, но чуть-чуть светлее, чем у Валентина. — Вот сюрприз! Ты сегодня дома так рано? Не желая начинать спор за столом, Валентин только поздоровался в ответ и молча ужинал, ожидая, пока подадут шадди. Клаус лукаво поглядывал на него, видно, желая что-то рассказать, но при виде строгого лица сдерживался. Наконец он вздохнул: — Я слушаю тебя, брат мой. — Ты опять опоздал на дежурство? — А, ты об этом... Старик меня даже не наказал, только выругал. — И как тебе нравится, когда наследника Приддов отчитывают перед всем гарнизоном? — спокойно поинтересовался Валентин. Улыбка Клауса съежилась. — И не называй Давенпорта стариком, он едва старше меня, — добавил Валентин. — Зато зануден, как старый бергер, — проворчал брат. — Ты не видел старых бергеров, — невольно улыбнулся он. — Однако я серьезно говорю тебе: оставь шалости. Тебе пора вникать в дела Придды — и жениться. Клаус посерьезнел и положил ложку, которой ковырял пирожное. — Давай не будем об этом снова? Если со мной или с тобой что-то случится, есть еще Питер. — У нашего отца было четыре сына и толпа кузенов, дядей, племянников... Нас осталось очень мало после этого Излома и может остаться еще меньше. Я доверяю выбор невесты тебе, все равно в Талиге нет ни одной герцогини, которую я хотел бы видеть твоей супругой, но жениться ты должен. — В Талиге нет ни одной женщины, с которой я хотел бы связать себя. — Хорошо. Выбирай в Урготе, Фельпе, Гаунау, там много дочерей и сестер аристократов. — Я не женюсь, Валентин, и ты это прекрасно знаешь. — Ты должен. — Ты не отец, чтобы заставить меня. — Я не только твой брат, но и герцог, если ты забыл. — И что? Лишишь титула? А кому отдашь все? — дерзко поинтересовался Клаус. — Заведу бастарда. И узаконю. Клаус расхохотался. — Ты сперва заведи. От ничего даже кошки не родятся, а ты... Валентин молча смотрел на него. Под ледяным взглядом тот стушевался и замолчал, а потом порывисто поднялся. — Я... пойду. С твоего позволения. Валентин так же молча кивнул. Остыв, он порадовался, что даже в сердцах не упомянул возможности передать титул Питеру. Меньше всего он хотел бы, чтобы между младшими легла хоть тень раздора. За два года, прошедших с тех пор, как Клаус стал теньентом гарнизона Олларии, за ним накопилось немало грехов: и обычных шалостей гвардейской молодежи, и более серьезных. Вместе с Валмоном-младшим, а с недавних пор и с виконтом Дарзье, они то и дело привлекали внимание света. Валентин подозревал, что еще больше остается от него в секрете, если не заканчивается дуэлью либо гауптвахтой. На удивление, Клаусу все сходило с рук, недавний скандал, и тот остался для брата практически без последствий. И даже сам Валентин, нередко будучи недоволен, еще ни разу не высказал ему все, что мог бы. Причину такой снисходительности ему объяснил как-то под настроение все тот же Савиньяк. — Он очень напоминает мне одного человека, которого я некогда знал, — Лионель задумчиво крутил в руках бокал. Валентин вопросительно посмотрел на него. — Я неплохо знал графа Васспарда — Джастина Васспарда, теньента Западной армии. Вы, наверное, были очень привязаны к старшему брату? — Лионель спокойно и понимающе взглянул на него. — Да. Клаус походил на Джастина куда сильнее, чем он сам, — и все-таки Джастин был другим, он знал, когда следует остановиться. Или нет? Или так ему кажется по детским воспоминаниям, когда старший брат был идеалом? — Должно быть, довольно скучно нынче служить, — усмехнулся Лионель. — Даже в Торке все притихло. В гарнизоне теньент Васспард доберется разве что до полковника, да и то нескоро. Вы согласны? — Я размышлял об этом, — про себя он поморщился: не слишком приятно, когда кто-то, даже Лионель, — особенно Лионель — указывает на семейные промахи и недочеты. — Если он захочет сменить гвардейский мундир на посольский, то может принести куда больше пользы. — Вы серьезно? — Вполне.