Не заводить детей и собак

Год был тихий, спокойный и сытый. Вовремя пришла осень, за ней — зима. После Излома, случилась оттепель и морозы чуть было не погубили озимые, но весной солнце согрело землю в положенный срок. В Талиге было мирно, и даже в Олларии все притихло после «нохской осады». Валентин успешно наводил порядок в собственном доме и в кансилльерии. Питеру оставался год службы оруженосца, потом Арно признает его достойным службы королю — в чем заранее никто не сомневался — и младший выйдет в теньенты гвардии. Привыкнув к дворцу, Питер перестал смущаться в обществе, но при девицах по-прежнему терялся. Арно порой поддразнивал оруженосца поклонами от племянницы Летты, Питер краснел и уверял, что питает всяческое почтение... Валентин улыбался, если присутствовал при этом. — Чего бы ты хотел, когда Арно освободит тебя от присяги эру? — Я бы поехал в Придду. — В Придду? — Валентин только покачал головой. Клауса, когда тот стал теньентом, в родовое гнездо было бы и пряником не заманить. — Надолго? — Нет. Долг Человека Чести служить королю, но я уже целых два года не видел Васспард. И Альт-Вельдер, и сестрицу Ирэну. Они с Августом ведь скоро вернутся? — Да, скоро должны приехать. — Я бы съездил домой, повидал старую Берту, Тобиаса, всех остальных... И вернулся. — Думаю, Арно охотно даст тебе отпуск через некоторое время. Валентин был рад, когда Ариго вызвал в столицу Райнштайнера. Особняк строился на выкупленном месте недалеко от ворот Лилий, а сам Ойген с семейством проживал пока что в нанятом доме. — У нас часто живут все вместе, это правда. Но в Талиге говорят, родственные чувства тем крепче, чем сильнеее расстояние, — Ойген по-прежнему показывал в улыбке лошадиные зубы. — Я весьма ценю твое предложение, Валентин, но удобнее будет, если мы поселимся отдельно. Валентин успел привыкнуть и к бергерским шуткам, и к откровенности, и не обиделся, а Питер успевал навещать сестрицу Габриэлу по два раза на дню. Сложнее всего было опять-таки с Клаусом. После еще одного бурного спора наедине Валентин взял наконец с брата обещание вступить в брак не далее чем через три года. Из предложения покинуть гвардию ради экстерриората, однако, ничего не вышло. — А может быть, в геренцию? В тессорию? Почему нет? — Клаус ядовито усмехался. — Если будет надо, пойдешь и в тессорию! — Валентин с силой опустил ладонь на стол, уперся в брата взглядом. — Раньше служба была службой, а не развлечением! Ты намерен до старости кутить до утра и зевать на плацу?! — Я не прошу у тебя оплачивать мои долги! — Клаус вспыхнул. — Это меня и настораживает, — хмуро ответил он. — Чем тебе не угодил экстерриорат? — В отличие от тебя, я не святой и не способен выдержать графа Савиньяка ежедневно. Валентин усмехнулся про себя, имя Лионеля ослабило накал ссоры. — Кстати, граф Савиньяк ценит тебя выше, чем я. — В жизни не поверю, — брат вдруг смутился, как унар от похвалы ментора. Оба молчали, Валентин искоса разглядывал брата. Жестами, чем-то неуловимым Клаус и вправду был очень похож на Джастина... Продолжать спор не хотелось. — Ступай. И, пока не поздно, подумай. Ради встречи с Лионелем теперь надо было отправляться почти через весь дворец. Несколько раз Валентин наведывался туда — более-менее серьезные дела, ради которых было прилично прийти самому, а не послать человека с запиской, случались редко, — холодно оглядывал встававших при нем секретарей. Даже если Лионель был свободен, уже не получалось, как прежде, подолгу обсудить что-то, поспорить, велеть принести шадди и закрыть двери... Неприятную и недостойную мысль, остается ли кто-то еще за дверьми, когда экстерриор занят, Валентин гнал от себя, как мог. Как-то раз за секретарским столом он увидел Рафле. — Рад встрече, Валентин, — Франсуа приветливо протянул руку. — Взаимно. Вас давно не было в Олларии. — Я путешествовал. Ургот, Фельп, Бордон... Кстати, в Урготе я имел честь познакомиться с вашей сестрой, она с супругом еще не вернулась? Только собрался доехать до Кэналлоа, как батюшка решил, что мне пора послужить любезному отечеству, и отдал на растерзание кузену, — Франсуа засмеялся. Да, конечно, графиня Савиньяк — урожденная Рафиано. Глупо, но он привык думать о Рафле исключительно как о кузене Арно. — И как вы нашли любезное отечество? — Мне еще не дали времени познакомиться с ним заново. Валентин, я надеюсь, мы увидимся? Я намерен наверстать время своего отсутствия в Олларии. — Разумеется. Господин экстерриор может меня принять? — Жаль, но он отлучился, — Франсуа оглянулся на дверь кабинета. — Оставите письмо? — Я пришлю записку позже, — он вежливо склонил голову и вышел. Холодная жгучая тяжесть сидела в груди, и пока Валентин гнал одну дурную мысль, подсказывала еще две. Усилием воли он заставил себя думать о другом, но развеять хмурость не выходило. Вечер он твердо решил провести дома и заперся было в кабинете, но спустя пару часов в дверь поскреблись и доложили о приезде графа Савиньяка. — Франсуа докладывал о вас. Отчего вы не пришли потом? — Ничего важного, необходимые сведения уже нашлись. — Вы мне не нравитесь сегодня. С вами все в порядке? — Я устал, — Валентин ни за что на свете не признался бы в причинах хандры, но от поцелуев и веселой иронии Лионеля она таяла, как весенний снег. Мирный, спокойный год был отмечен свадьбами: в Придде троюродная кузина наконец доросла до брака с племянником Гогенлоэ, а Иоланта Манрик так и не вернулась из Торки, выйдя замуж за Катершванца из Катерхаус, то ли Дитриха, то ли Эриха — Валентин путал дядей Норберта и Йоганна. Кажется, брак был счастливым. Северин Заль пару недель производил впечатление съевшего лимон и раскланивался особенно вежливо, а потом неожиданно исчез. Не успел Валентин порадоваться, как он вернулся из Ардоры с Анной-Ренатой, единственной дочерью герцога Колиньяр. — Вот увидите, скоро Его Величеству будет подано прошение об утверждении титула наследника за бароном Залем, — лениво предрек Лионель. — У герцога есть брат, — сдержанно возразил Валентин. Колиньяры избежали наказания только потому, что вовремя отреклись от маркиза Сабве и тихо сидели в Ардоре. Клаус успел принести слухи, что герцог Жоан Колиньяр на старости лет держал дочь при себе, ожидая какого-то невиданного жениха, и за Северина она буквально сбежала. — Возникает любопытный казус для законников, когда титула лишен наследник, а не глава рода, причем решением регента, а не упомянутого главы, — посмеивался Лионель. — Подобные происшествия имели место быть в Золотой империи, после в Дриксен при Людвиге Гордом, а также в Талиге при Карле Втором в случае с наследником Фукиано, — спокойно перечислил он. — Возможно, Никола Карваль не знаком близко с этой областью истории права, но у него очень хорошая память. — И он помнит, что графиня Амалия Маран была урожденной Колиньяр, — усмехнулся Лионель. — Я не так близко знаю Заля, как вы, но он не решился бы жениться без определенных видов на будущее. — А что скажете вы? — Если хотите, ешьте Колиньяров хоть вместе с Карвалем, хоть в одиночку под "Змеиную кровь". От Манрика польза была, от них — нет. Как вам, к слову, молодая баронесса? — Весьма хороша, но производит впечатление очень робкой дамы. Кажется, она не привыкла к обществу. — Робкая не решилась бы на такой брак. Ну да Создатель с ней. Поделитесь сообщениями из Дриксен? — Охотно, — в письме Фельсенбурга не было ничего предназначенного ему лично, и Валентин протянул бумагу. Известия о свадьбе принцессы Октавии уже дошли до Талига, дриксенский посол давал прием в честь праздника, и Фельсенбург только прибавил подробностей. Свадьба состоялась торжественно и пышно, молодых супругов успели окрестить воплощением весны и всеми положенными поэтическими именами. Штарквинды устроили рыцарский турнир в духе середины прошлого Круга, Ларс, конечно, вышел победителем боев и возвел юную жену на трон королевы красоты... Лионель улыбался, читая, а Валентин надеялся, что принцесса забыла первое увлечение и наконец обрела счастье. Каждый раз, получая почту с севера, Валентин ждал известий о возвращении экспедиции, хотя было еще рано: они тронутся в обратный путь только летом. С охотниками, прошлой осенью вернувшимися в Дриксен и Гаунау, пришли вести, что корабли достигли Седых Земель благополучно, а дальше оставалось ждать. Завершалось другое ожидание: в Альт-Вельдер наконец-то возвращались Ирэна с Августом. Можно было объехать Придду не осенью, а в самом начале лета, зато наконец-то увидеться с сестрой и другом. — Плох тот хозяин, без присмотра которого все идет вкривь и вкось, — подтрунивал Лионель, когда Валентин сообщил о предполагаемом отъезде. – Насколько я помню, не прошло и двух лет, как вы посещали ваши обожаемые земли. Он только улыбнулся в ответ. Лионель не меньше любил Старую Эпинэ и, конечно, Савиньяк, а он сам с годами все больше начинал скучать по серым замковым стенам, дубу под окном герцогской спальни и влажному, полному ветру на башне. Он не хотел бы вернуться туда насовсем, прикипев и к Олларии с ее узкими улочками и фонтанами на площадях, но после долгого отсутствия понимал, что должен ехать в Васспард. — Если бы видели их, может быть, вы бы меня поняли, — светлая прядь волос щекотала плечо, Валентин осторожно отодвинул ее. — Это предложение, герцог Придд? Лионель усмехался, и он, поддавшись настроению, кивнул. — Буду рад принять вас. — Я запомню, Валентин, — Лионель притушил улыбку, зорко вглядываясь. – Вполне возможно, мне придется навестить север, а оттуда не так далеко до Внутренней Придды. Не передумаете? — И не надейтесь. *** В Придде весна запоздала, в Олларии яблони уже отцвели, а здесь только набирали бутоны. Утомившись от дорог, Ирэна, укуталась в алатскую шаль, спрятавшись в кресле-качалке. Веки опустились, тонкая рука с обручальным браслетом свесилась с подлокотника — Август глазами показал Валентину на дверь, и оба тихо вышли. — Прикройте окно в гостиной. Только тихо, — приказал Август горничной по пути. — И скажите, чтобы шадди подали в мой кабинет. В старом кабинете, как всегда, было уютно, здесь почти ничего не изменилось со времен его детства. Валентин разглядывал зятя, отмечая изменения после нескольких лет разлуки, а тот, в свою очередь, тепло смотрел на него. — Ты все больше походишь на отца. Наверное, тебе многие это говорят? — Нет, — он улыбнулся. — Я сам заметил только, когда привез в Васспард портрет и увидел два изображения рядом, но художник мог придать сходство и там, где его нет. — Есть. Когда герцог Вальтер был моложе и не носил бородки, он был почти таким, как ты сейчас. Как Клаус? Питер? Валентин вздохнул. Рассказывать о Клаусе подробно не хотелось, и он ограничился несколькими фразами. Август наверняка заметил, но промолчал. Зато о Питере можно было говорить много. — Если бы у нас с Ирэной был сын, я бы хотел, чтобы он был таким. Ирэна не писала тебе? Если нам не суждено будет иметь наследников, она хочет завещать Альт-Вельдер Питеру. — Это не так легко сделать. Ты же знаешь, имение привязано к титулу виконта. — Но ведь можно? Когда ты женишься, графом Васспардом станет твой наследник, Клаусу придется самому завоевывать себе имя, а Питер останется и вовсе ни с чем. — Я подумаю об этом, обещаю. Не спешите решать, Габриэла старше Ирэны, но в прошлом году произвела на свет сына. На все воля Создателя. — Конечно, — Август сдержанно кивнул. — Я задерживаю тебя после дороги. Может быть... — Я не устал. Я все-таки солдат, — улыбнулся зять. — Кстати, что скажет Первый маршал, если я вернусь в службу? — Ты? — Валентин изумился. — Ариго не откажет, конечно, и Савиньяк бы не отказал, но... Мне казалось, тебе хочется жить самому по себе. А что Ирэна? — Она поняла. Мы говорили об этом на пути из Ургота. Я не прошусь в какой-нибудь из столичных полков и согласен на службу в Марагоне. Тогда я останусь неподалеку отсюда. — Помнишь Ракану? — тихо спросил Валентин. — Помню, — Август кивнул без улыбки. — Я тобой гордился. — Мне было страшно, — впервые за всю жизнь он признался в этом. — Страшнее, чем потом в Марагоне. — Ты очень хорошо это скрывал. Воцарилась тишина, такая, что слышно было потрескивание свечных фитилей, да время от времени на стол мягко капал оплывающий воск. Валентин задумчиво смотрел на Августа, вспоминая, как когда-то, юнцом, мечтал заслужить его одобрение и был счастлив, когда это получалось. Легкая грусть тронула сердце: время бежало незаметно, порой он сам не узнавал в себе прежнего Валентина, то, что было важно, уходило в прошлое, оставляя только теплые воспоминания. — Ты не рассказал, как тебе новая должность — Август поднял голову. — Признаться, раньше я думал, что ты вернешься в военную службу. — Теперь — вряд ли. В конце прошлого года король наконец подписал указ. Кансилльерия теперь разделена на «кабинеты», но это не главное. В талигойских законах все еще много противоречивого, даже Кодекс Франциска устарел и не всегда может быть пригоден. Почти в каждом городе свои особенности права, ты же знаешь, и не только права: сбора налогов, торговли, поставки рекрутов... Чем больше противоречий, тем шире простор для злоупотреблений. Королевский закон должен быть един и понятен даже крестьянину. Конечно, на это уйдет не один год... — Тебе все-таки надо был стать супремом, а не кансилльером, — Август улыбнулся. — Карваль неплохо справляется со своими обязанностями. Конечно, при отце все было иначе, но... Времена изменились, Август. Я много думал, когда составлял черновик указа. Я не надеюсь на одну волю короля. Каждый человек должен осознавать, что он совершает в жизни и зачем. — Ты многого хочешь от людей, Валентин. Он вздрогнул, когда Август почти точно повторил слова Лионеля. — Если невозможно желать, чтобы все руководствовались разумом — тем, кто способен на это, стоит объединиться в некое общество. Братство, если хочешь. Много людей, разумных, образованных, устремленных к лучшему, способны совершить великие дела. Как та соль мира, что в Эсператии, так и они... Ты смеешься? — Я горжусь быть не только твоим родственником, но и другом. — Я был удивлен, когда узнал, что Савиньяк уступил тебе должность, — заметил Август. — Не пойми меня неправильно, я никогда не сомневался в тебе, но добровольно уйти из кансилльерии... Или так решил король? — Не король, — Валентин усмехнулся. — Так решил Лионель. Август не мог, конечно, не заметить имени и глянул удивленно. — Должно быть, ты привык за столько времени рядом... — Именно так, — Валентин поколебался, охваченный мгновенным желанием сказать хоть кому-то. — Рядом. На самом деле ничего не изменилось. — Прости, я не понимаю тебя. Ты хочешь сказать, что Савиньяк... на деле все еще руководит кансилльерией? — Нет. Он может дать совет, если посчитает нужным. Или не дать. Я имел ввиду, что... — как назвать их отношения?! Единственным подходящим было «любовники», но оно казалось и грубым, и неверным. — Лионель и я... Словом, мы стали делить постель вскоре после того, как я вернулся в Олларию. Август чуть не уронил чашечку шадди, уставившись на Валентина так, будто видел его впервые. — Если бы это было тебе чем-то неприятно, думаю, ты бы... — Ни в коей мере, — когда слово было сказано, он вдруг успокоился, говорить стало легко. — Не скажу, что я был полностью в трезвом уме, но осознавал и осознаю, что происходит. Август молчал, покачивал головой, пару раз беззвучно шевельнул губами. — Я слышал про... Извини, я не хотел об этом говорить. — Про Салину? — Да. — Это... — Валентин глубоко вздохнул. — Это было совсем другое. А Ирэна знает? — Надеюсь, нет. Я не счел нужным сообщать, — Август улыбнулся. — Но Савиньяк? В Олларии же все на виду. — Скорее всего, знает Эмиль Савиньяк и догадывается Арно. Клаус — вряд ли. Ты не поверишь, но больше, кажется, никто. — Но зачем? Теперь с ответом помедлил Валентин, пытаясь и не желая обдумать ответ. — Я так хочу. Я хочу, чтобы так было. — Конечно, — Август снова чуть-чуть улыбнулся и склонил голову низко, почти в поклоне. В прошлый приезд Валентин не поднимался в башню: зимой там было слишком холодно на ветру. Сейчас снег давно растаял, каменные плиты были выметены, только несколько занесенных ветром цветочных лепестков сбились по углам. Проходя винтовой лестницей, он трогал на ходу камни, помнившие прадеда маршала Эктора. Сверху было видно далеко, и даже в пасмурную погоду Валентин мог простаивать здесь часами, созерцая под собой колышущееся темное море лесов, разделенных волнами светло-зеленых заливных лугов. Кое-где одиноко поднимались холмы, виднелись пятна болот, черепичными и соломенными крышами пестрели деревни... Разглядывая даль, он не заметил, как одинокий всадник вынырнул из-под лесных ветвей, и обратил внимание, только когда тот приблизился к воротам. Шляпа скрывала лицо, но фигура, посадка... Валентин перегнулся через ограду, вглядываясь. Нечему было удивляться после приглашения, но все равно не верилось, что Лионель... Восторг захлестнул вместе со смятением — почти как в тот день, когда Лионель исполнил-таки обещание отыскать холтийский нефрит. Валентин шагнул назад, под укрытие стен, будто от неожиданного и несвоевременного воспоминания можно было уйти. Беспокоить его на башне запрещено, следует самому сойти вниз и встретить гостя. Стоило ожидать, что Лионель исполнит обещанное — Валентин негромко рассмеялся и шагнул в проем лестницы. — Поделитесь новостями столицы? — первое волнение встречи схлынуло, Лионель сидел напротив, и так странно было видеть его здесь. — Я уехал вскоре после вас. Единственное, что могу сообщить, — кажется, церковники наконец договорились. И эсператисты, и олларианцы будут отмечать память покойной королевы в день ее рождения. — В восьмой день Весенних Волн. — Именно так. Восьмой день Весенних Волн, через пять дней после Фабианова, когда Валентин впервые присутствовал во дворце в качестве оруженосца Рокслея, а Катарина явилась двору с алой ройей на шее... Есть камни, которые приносят несчастье, стоит ли Клаусу хранить его? — Насколько я знаю, Агний лично составляет житие, а король исправляет то, что кажется ему неудачным или неправильным. Как идет канонизация у эсператистов, наверное, может рассказать граф Фельсенбург. Не знаю, что с образом... — В эсператизме блаженных пишут с цветами. — Я слышал что-то насчет мака Эпинэ. Мак — цветок сна, забвения и смерти. Валентин мог перечислить дома в Олларии, где появится образ новой святой, в том числе супремство и дриксенское посольство. — Роберу Эпинэ придется следующей весной на время расстаться с Эр-При, чтобы присутствовать на канонизации, — Лионель смотрел на свечи, линия рта, когда он молчал, была резкой и строгой. — Валентин, вы так и не высказали мнения по поводу всего случившегося. — Я знаю несколько легенд времен Эрнани Святого о том, что Создатель видит искренность молящегося, даже если тот заблуждается, а вам наверняка знакома история эпохи Франциска про святого Мартина со Двора Висельников. Если он отводит беду от верящих ему, какие еще доказательства милости Создателя можно просить? В Васспарде Лионель снова был иным: весел без злости, предупредителен и почти нежен, когда они оставались наедине. За окном спальни шелестел дуб — отец приказывал спиливать ветки, чтобы не закрывали свет, но Валентину нравился зеленоватый сумрак, а от сырости спальню хорошо протапливали. Прохладные простыни, пахнущие лавандой, быстро согревались под сплетенными телами, вечно юные змеехвостые девы улыбались, глядя на них с резных ставен. — Вы раньше не были... таким, — вырвалось у Валентина как-то, когда он склонялся над Лионелем, опираясь на локти. — Вы тоже, — тот обхватил руками, прижимая к себе. Любопытные гости схлынули в первые три дня после того, как пронеслось известие о приезде графа Савиньяка, а осторожные предпочли избежать встречи. Август прислал записку, что они с Ирэной заняты после долгого отсутствия, и Валентин в глубине души порадовался. Показывая Лионелю замок и окрестности, он ревниво следил, замечает ли, ценит ли гость то, что дорого ему? Теперь он особенно жалел, что так и не увидел Савиньяк — можно было бы сравнить. Меньше ли родовой замок в Савиньяке, есть ли там башня, так ли живописен вид вокруг? — Летом я жду сюда архитектора Ариго,— Валентин остановил Аше на середине невысокого пологого холма. У подножия протекал ручей, вдоль него лепились опрятные деревни. С другой стороны вплотную подходила стена дубовых и каштановых рощ. — Хочу возвести храм. — Чей? — Святого Адриана, — улыбнулся он. Лионель вскинул бровь. — Неожиданный выбор. Вы намерены пригласить священника из Эйнрехтского аббатства? — Из Нохи. Настоятель храма не обязательно должен принадлежать к ордену, а местным жителям будет трудно принять дриксенца. — Разумно. Кстати, как идет утверждение обновленного пламени веры в Дриксен? — С трудом. В самой Дриксен несколько епископов были смещены за поддержку "старого" эсператизма, в Бордоне также назревает раскол между согласными и протестующими против "гусиного" Эсперадора, хотя Теофил — агарисец. — Следует поблагодарить Франциска, избавившего Талиг от подобных смут. — Как знать, — задумчиво ответил он. — До поры до времени... — Вы, как я понял, не намерены отстаивать традиции? — Не в этом случае. Пусть лучше простецы говорят с Создателем на том языке, на каком могут, чем тонут в непонимании и суевериях. Тот, кто способен на большее, получит при новом храме доступ к знаниям, и со временем... Вам что-то кажется забавным? — Временами я вам завидую, — и вместо пояснений Лионель пустил коня вскачь к ручью. Зачитавшись, Валентин вздрогнул от стука в окно. — Даже жаль отвлекать вас, — Лионель улыбался, заглядывая в раскрытую раму, стоя, должно быть, на толстой дубовой ветке. — Позволите? Валентин, не успев как следует удивиться, распахнул вторую створку. — Но почему окно?... — Это дерево слишком удобно растет, — Лионель спрыгнул вниз, пламя свечей от порыва воздуха колыхнулось, причудливо исказив тень. Валентин не мог не улыбнуться в ответ. — А окно было слишком раскрыто? — Именно. А вас слишком долго пришлось ждать. Валентин, я терзаюсь любопытством, что такое интересное вам попалось? — Так это любопытство толкнуло вас на...? — смеясь, он пробежался пальцами по завязкам рубашки, все еще удивляясь в этот первый момент объятий, что происходящее ему не снится. — Если угадаете — покажу. — Будьте милосердны, дайте хотя бы две попытки. Какого-нибудь Павсания? — Нет, — Валентин откинул слишком жаркое покрывало, от Лионеля рядом и так было тепло. — Ммм. Только не говорите, что холтийские миниатюры, — Лионель подмигнул, вытягиваясь сверху над ним во весь рост. — Кстати, вы оставили мой подарок в столице? Право, жаль... — В таком случае, — Валентин приподнялся, потянулся к губам, мгновенно решился, — у меня есть для вас достойная замена. Лионель взглянул весело и вопросительно, отступать было некуда, сердце заколотилось. В конце концов, стоило заказывать ответный подарок, если не?... Черные глаза раскрылись шире, Лионель бросил быстрый взгляд и тут же снова улыбнулся. — Вы меня удивили. Снова. Местная работа? — Столичная, — усмехнулся Валентин. — Точнее, гайифская. — А идея? — Лионель снова глянул в шкатулку, потом многообещающе — на него. — Моя, — он постарался не усмехнуться в ответ. Объяснить, чего он хочет, и вправду было сложно, но стоило неловкости хотя бы ради этого выражения лица Лионеля. С узкой стороны серебряный конус был гладок и закруглен, с расширенной его венчали раскинувшиеся щупальца спрута. На вес он был тяжел и холоден, Валентин, получив заказ, дома долго рассматривал его, пытаясь представить вручение, — и не мог. Теперь, поборов неловкость, он накрыл руку Лионеля, сомкнувшуюся вокруг гладкого металла, своей, поглаживая пальцы. Тот поднял голову — в глазах горели отблески свеч, словно ночной костер — наклонился поцеловать: дольше и жарче, чем несколько минут назад. — Надеюсь, вы не намерены останавливаться на середине пути, — шепнул Лионель в самое ухо, тронул кончиком языка, поймал руку Валентина и повел вниз, к бедрам. Не веря себе и происходящему, он ласкал, подготовавливая, скользкой от масла рукой; дыхание перехватывало, бояться ошибиться в чем-либо было поздно, — и собственное возбуждение нарастало с каждым мигом, от каждого стона. Звякнул упавший на пол ключ от шкатулки, и в уме вспыхнуло яркое воспоминание. … Большой темный шкаф в библиотеке, Джастину доступ к нему давно разрешен; ему, Валентину, собирающемуся в Лаик — нет. Ментор иногда выбирает оттуда свитки для упражнений в гальтарском произношении, в длинных непривычных стихах нет ничего особенного, но усмешки и намеки брата будят краску в лице и любопытство. Весна, впервые после зимы раскрыли окна, везде протирают пыль, и кто-то оставил в запретной замочной скважине ключ. Разрываясь между страхом, любопытством и стыдом, он раскрыл створки, встал на цыпочки, дотянулся до верхней полки... Существа на миниатюрах, на полях и заглавиях не могли быть людьми, потому что люди не умеют так весело, бесстыдно и самозабвенно наслаждаться собой и друг другом. Кошачьи головы, хвосты, крылья не удивляли — зато собственное тело мгновенно и предательски отозвалось, загорелись губы, вся кровь будто стеклась к бедрам и поднялась твердо... Звук шагов привел в чувство, дрожащими руками он едва успел закрыть шкаф и выскочить вон через вторую дверь. Написанное на тех страницах, что он успел пролистать, Валентин не вспомнил бы даже под страхом казни, но изображения не раз после являлись ему в снах — особенно в Лаик... Конус вошел плотно, ровно, щупальца уперлись в ягодицы, Лионель вскинулся, губами вскользь задел плечо, член толкнулся в живот. — Да. Да... Он перестал сейчас быть герцогом Приддом и даже Валентином, растворившись в темном, бездонном, вечном, где можно было все. Можно было касаться чужого тела где угодно и как угодно, изучая его, словно инструмент; желать сделать его своим — и нарочно медлить; можно было позволить Лионелю съехать на пол и смотреть, слегка откинувшись назад, как приподнимается золотистая голова над его бедрами; можно было отметить и не смутиться, что Лионель и сам прогибается в спине, упираясь ягодицами в ковер, и каждый раз, когда опускается ниже, сжимает губы особенно плотно... Лионель потянул его к себе, вниз, откинувшись на спину. теперь серебро в руке было теплым, член скользнул внутрь легко — все было легко, и эту самозабвенную легкость просто необходимо было подарить в ответ. Дубовые ветки за окном громко шелестели под ветром, дрозд пробовал голос, и Валентин неохотно открыл глаза. Было пасмурно, времени не угадать — то ли рано, то ли уже к обеду. Лионель, должно быть, ушел к себе, сквозь сон он припоминал шепот: «Спокойной ночи, Валентин...» — теплые губы на лице, а потом сонный омут. Звать слуг с водой, полотенцами и платьем не хотелось. Он медленно умылся сам, нещадно поливая водой ковер вокруг таза; медленно оделся, словно наблюдал за собой со стороны. Граф Савиньяк еще не выходил и не звонил. Все в той же задумчивости Валентин прошел в библиотеку, остановился перед памятным шкафом — теперь тянуться вверх не надо было. Коричневая или зеленая обложка? Он прикрыл глаза, пытаясь вспомнить. Быстрые шаги за спиной были знакомы. Лионель обнял его за плечи, поцеловал в шею сзади. Для ласки было не время и не место — посреди дня, в библиотеке, при открытых дверях — и от этого еще больше захотелось расслабить тело, отклониться назад, навстречу объятиям; совсем как когда-то, с опаской и желанием, но теперь не надо было убегать. Лионель обнял крепче, а когда он повернулся — поцеловал в веки, в скулы: долго, будто грел губами, сверху вниз и обратно. Протяжное, еле слышное «Ва-а» — левая сторона; «лен» — правая, «тин» — в губы, как печать. Никто никогда не прикасался к нему так медленно, бережно и осторожно, и хотелось чем-то ответить, сказать что-то, что можно было бы ночью, но не выговаривалось сейчас. Валентин открыл глаза, удивляясь, что на дворе все еще день. — Сегодня будет дождь — воздух влажный. Чувствуете? — Конечно, — Лионель улыбнулся самым краешком губ и разомкнул объятия. Тучи ползли над самым замком, казалось, вот-вот напорются на башенный флюгер, но дождь хлынул только после обеда. В кабинете и спальне сразу стало почти темно, мокрые листья хлестали стены и окна. — Боюсь, в такую погоду Придда вас разочарует, — в открытую галерею башни задувал ветер и временами залетали капли, Валентин слегка поежился и незаметно сдвинулся влево, к Лионелю, почти касаясь его плечом. Сверху были видны поникшие цветники, мокрые дорожки. Леса, окаймлявшие дорогу к замку, тоже потемнели, зелень листвы почти слилась с темной хвоей елей. — Западная Придда и Марагона отличаются от Олларии и севера, — согласился Лионель. — Мне кажется, или лес там, дальше, мельче и реже? — Там болото, — Валентин кивнул в указанном направлении. — Ничего высокого и крепкого там вырасти не может. Мест, на которых можно построить замок вроде Васспарда, в Придде не так много. — А во времена ваших предков наверняка было еще меньше. Насколько я помню, Пенья пришли с берегов Померанцевого моря? — Да. — В новых местах им пришлось несладко, — Лионель повел плечами от очередного порыва ветра. В сумерках сад казался еще больше и гуще, пахло розами. Валентин с благодарностью подумал о Габриэле, устроившей новые цветники. Он смотрел сбоку на спокойное, задумчивое лицо Лионеля и неожиданно для себя представил, что было бы, если бы Лионель был просто Лионелем, если бы сам он был просто человеком, все было бы иначе и они могли бы... В Олларии ничего подобного и в голову не приходило. — Поднимается туман. Может быть, стоит вернуться в дом? — Ваша забота очень трогательна, — мелькнула легкая усмешка. — А вы сами? — Здесь всегда так. Я привык. — Но и вы уже много лет живете в Олларии. Ветер почти утих, дышало влагой и наступающей ночью. Валентин не стал ждать — не оглядываясь и не прислушиваясь, прошел к спальне и коротко стукнул в дверь. — Вы успели соскучиться? — Лионель поддразнивал глазами, голосом, улыбкой. — Я заметил, что вдвоем спится лучше, — спокойно ответил он. Спалось, может быть, и лучше, но засыпать не хотелось. Валентин рассеянно разглядывал резьбу верхней рамы балдахина: сердце на волне, герб предков. — Вы впервые уехали из Васспарда в Лаик? — Лионель пододвинулся ближе, теперь головы лежали на одной подушке. — Я бывал в Олларии еще дважды до того. — Я помню вас с Фабианова дня, а прежде... Кажется, нет. — А я вас... — Валентин задумался, вспоминая. Наверняка Лионель стоял за плечом Фердинанда, яркое пятно перевязи смутно маячило в памяти, но все остальное от волнения смешалось, а на помост, где сидел король, из всех «жеребят» поднимался только Окделл. — Уже во дворце. Никогда прежде у них не было столько времени друг на друга; столько свободных часов, чтобы испробовать все расположения тел, ног, рук, какие только могли прийти в голову. Иногда, прихлебывая шадди или вино, Валентин удивлялся: он и раньше принимал любые предложенные Лионелем ласки и отвечал, как умел, но раньше было иначе... Если с утра шел дождь, подъем откладывался на пару часов погони за наслаждением, до изнеможения и звона в ушах. В Олларии отвлекли и успокоили бы дела, встречи, но здесь под шорох дождя не было ни сил, ни желания расстаться, даже когда разум подсказывал, что надо. Сердце колотилось где-то в горле и не спешило спускаться обратно. Лионель жадно хлебнул вина прямо из горлышка и протянул бутылку. Валентин поискал взглядом бокал — стол был далеко, — отпил точно так же и вернул. — Если б вы реже вспоминали о том, что вы герцог Придд... — Лионель провел по влажной спине. — — Вы хотите невозможного, — ресницы слипались. — Почему же? — Лионель взглянул устало и насмешливо. — Когда вы стонете, краснеете, изгибаетесь, просите еще, — вы весьма отличаетесь от того, как выглядите обычно. — А вы? — Валентин сел, сдерживая неожиданный, беспричинный гнев. — А я хочу вас — и беру. Или отдаю себя. Я честно могу сказать, что, кроме вашего лица и тела, мне нравится и ваш темперамент, когда вы даете себе труд его проявлять. Увы, в делах вы смелее, чем на словах. — По крайней мере, мои слова не расходятся с делами, — огрызнулся он, краешком мысли понимая, что оба они нуждаются сейчас в отдыхе, а не споре, но первым остановиться не мог — Прошу вас напомнить подобное? Валентин вдруг почувствовал усталость. Можно было напомнить многое, но... нарушенных обещаний, данных лично ему, не было, а дела государственные и любезности с теми, кто за глаза клял Лионеля на чем свет стоит, предъявлять было бесполезно. Кое-как он поднялся, накинул одежду и ушел к себе под тяжелое обоюдное молчание. Валентин запретил себя будить и почти весь день дремал, то и дело просыпаясь от мутных, тяжелых снов. К вечеру он наконец вынырнул из них — голова болела, — и выглянул за порог. Из холла доносился разговор, слишком громкий для слуг. Явился кто-то из соседей? Как невовремя... Он неслышно прошел к перилам, глянул вниз и едва не ахнул, увидев две одинаково белокурых головы. Валентин тщательно и в то же время торопливо одевался, чтобы выйти к ужину вовремя; парадно, как в Олларии — манжеты прятали кисти до середины и заодно скрывали подрагивание пальцев; платок закрывал шею со следами поцелуев. — Прошу простить, что приехал без приглашения, — Эмиль улыбался, но глаза были серьезны. — Я рад вам, — Валентин был искренен, присутствие старшего-младшего Савиньяка давало возможность прийти в себя. За столом можно было молчать и изображать внимательного хозяина: Эмиль рассказывал о делах юга, Лионель отвечал на вопросы об Олларии. Не хватало только, чтобы следом явился Арно в компании Питера — от этой мысли он даже улыбнулся. Он не так хорошо знал Эмиля, как двух других братьев, но подмеченная в глазах тревога так и не пропала. Что именно смущало графа Лэкдеми, присутствие в доме любовника брата и его компания? Или что-то еще? — Герцог, я не стал бы являться подобным образом, если бы не считал, что... — вопреки ожиданиям, Эмиль вытерпел до конца ужина и даже до перехода в гостиную. — Если бы не считали это необходимостью. Вы имеете сообщить что-то мне лично? — Пока что — моему брату и вам, — Эмиль помедлил, Валентин скрыл улыбку: графу Лэкдеми нелегко было привыкнуть, что кансилльер теперь не Лионель. — Не так давно я по просьбе герцога Эпинэ навещал конную ярмарку неподалеку от гайифской границы. Я ехал просто, с одним слугой, и на ярмарке... Словом, пара господ, покупавших лошадей, мне не понравились. — Почему? Эмиль не удивился тому, что в разговор вмешался именно он. — Сложно объяснить. Так не покупают лошадей, даже если стеснены в средствах. Не буду рассказывать долго, после беседы с ними я получил вот эти бумаги, — Лэкдеми вынул пакет из-под камзола. — А их хозяева? — Лионель обманчиво-лениво щурил глаза. — Отправились в реку. Чтобы просмотреть письма, пришлось сесть близко к Лионелю, почти касаясь плечом. Первая подорожная была выдана на имя ардорского негоцианта, другая — дриксенского чиновника Кесарского суда, третья — талигойского лошадника. Приметы во всех трех совпадали. — Ардора торгует своим подданством направо и налево, — Лионель сдвинул в сторону прочитанное и развернул следующий документ. — Любопытно... Короткий текст на дриксенском перечислял истинные и мнимые грехи нового Эсперадора и призывал к "истинному исправлению веры, без жадных кардиналов". — Больше при них ничего не было? Ты уверен? — Лионель резко обернулся к Эмилю. — Я не нашел. — Чушь, — Валентин брезгливо тронул бумагу. — Такое сошло бы в начале Круга, но не сейчас. — Меня больше интересует автор. Придется все-таки потрясти каллиграфов и переписчиков... Этой бумаги не писали ни вы, Валентин, ни я. Могу предположить, что прибыла она и не из Ардоры, — Лионель ровно, угол к углу, сложил все бумаги. — Предлагаю подумать об этом завтра, на свежую голову. В эту ночь он остался в своей спальне: если братьям придет охота поговорить на ночь глядя, визит может обернуться неловкостью. После дневного сна не спалось, Валентин смотрел вверх и думал. Приезд Эмиля выдернул из лихорадочного забытья, заставив вспомнить о мире за пределами Васспарда. Пока он наслаждался общестом Лионеля, жизнь не стояла на месте. Можно ли было так забываться? И как жить потом, если не забывать то, что произошло за эти дни? От окна донесся тихий оклик. Валентин сел. — Позволите? — Лионель спрыгнул вниз. — Я не дождался вас. — Я не хотел поставить вас в неловкое положение. — Валентин, я должен принести вам извинения, — Лионель сел на край кровати и накрыл его ладони своими. — Ваше право — предпочитать тот или иной тон. Мне не хотелось бы, чтобы ссора омрачила прошедшие дни. — Могу я вас попросить? — Конечно. — Научите меня, как помнить то, что нужно... И забывать все остальное. Несколько мгновений Лионель молча смотрел, потом, оглядевшись, взял с кресла шейный платок и завязал себе глаза. — Можете быть таким, как вам угодно, Валентин. Как захотите. Часом раньше Лионель полулежал на кровати, а Эмиль сидел у него в ногах. — Я не мог поверить, что ты отправился в Васспард. А когда ты еще и пропал здесь... — Всегда хотел посмотреть на гнездо Приддов. — Приддов или Придда? — Эмиль вдруг фыркнул. — Прости, я представил себе гнездо Спрутов... Лионель невесело усмехнулся в ответ. — Очень удачно, что Робер попросил тебя съездить посмотреть линарцев. Жаль, торкские лошадки ему без надобности. — Каждая лошадь нужна на своем месте. Торкские незаменимы, когда надо везти груз далеко и долго. — Как и люди. Каждый хорош там, где его способности могут быть применены. Надо возвращаться в Олларию, а жаль... — Ты не похож на счастливого любовника, — тихо заметил Эмиль. — Вышла очень глупая ссора. Как раз перед твоим приездом. Я был неправ, не стоило говорить лишнее. — Ты?! — Я. Как там обмолвился Эпинэ, Приддов не может понять никто, кроме Приддов? Если бы я мог знать, что любим... — Ли, я не узнаю тебя. Валентин ровесник Арно, и он еще пешком под стол ходил, когда ты начал служить во дворце. — Герцог Придд очень талантливо не понимает то, чего не хочет понимать, — Лионель потер обеими ладонями лицо. — А мне нужен он весь. Не только его голова или постель — весь со всей своей гордостью, со всеми привязанностями, включая этот старый замок. Иди спать, Эмиль. Валентин обещал, что дожди вот-вот закончатся, можно будет возвращаться в Олларию. Или оставайся спать здесь. Я пойду приносить извинения и мириться. — Когда ты в последний раз просил у кого-нибудь прощения? По-настоящему? — Давно. Около десяти лет назад. — Чего тебе пожелать? — Смирения и терпения. Видишь, как эти стены настраивают на эсператистский лад? — Мэратон, — Эмиль засмеялся, вытягиваясь на освободившейся кровати. Утро было пасмурным, но тихим после неожиданной вчерашней вспышки, еще более неожиданного визита графа Лэкдеми и примирения. Тело требовало отдыха, будто сна и не было, но голова была ясной, а душа — спокойной, будто все лишнее, смутное, тяжелое смылось ночным ливнем. Дождь окончательно сбил яблоневые лепестки, и земля под деревьями казалась заснеженной. Валентин немного поколебался, возвращаться в столицу вместе с Савиньяками или чуть позже, одному. Без Лионеля Васспард в первые дни наверняка будет казаться пуст, но долгая дорога без возможности остаться наедине? как ни был бы деликатен граф Лэкдеми... Сомнения, однако, сами разрешились за завтраком. — В Олларию — нет, — мотнул головой Эмиль. — Ноги моей там не будет. — Не зарекайся, — усмехнулся Лионель. — Куда же ты в таком случае? — В Ноймар. Я давным-давно обещал Людвигу навестить его в спокойные времена.