Не заводить детей и собак

К зиме стало ясно, что корабли экспедиции не вернулись ни в Хексберг, ни в любой другой северный порт Золотых Земель. Валентин старался не слушать рассуждений, погибли участники экспедиции или почему-нибудь были вынуждены остаться на вторую зимовку, —  разговоры дергали и так натянутые нервы.  В домовой церкви и в Васспарде зиму напролет служили молебен о благополучном возвращении. Больше всего в жизни Валентин ненавидел необходимость выжидать, не в силах ничего поделать. Весна была ранней, теплой и сырой. Быстрые потоки внезапных дождей загоняли в библиотеку, в фехтовальный зал, к камину — чаще в особняке Савиньяков. Только там они и могли теперь по-настоящему поговорить. Вокруг бурлило — пока что потихоньку — эсператистское море, взволнованное переменами.  — Эсперадор либо вынужден будет изменить свою тактику, либо присоединиться к святому Оноре, — предсказывал Лионель.  Валентин спорил: доходившие из Эйнрехта указы взывали к разуму детей Создателя, к жизни, направленной к свету. Про себя, грезя у огня, Валентин раздумывал о подобии духовного ордена, члены которого, оставаясь в миру, служили бы Создателю всеми своими поступками. Таких вечеров было не слишком много — заботы поглощали все дневное время, а иногда прихватывали и вечернее. К новой весне иные чиновники, решившие, что без Савиньяка исполнять обязанности можно кое-как, убедились в своей ошибке. Валентин никогда не спешил карать, но если вина была несомненна, не колебался. Повеселило разве что явление герцога Эпинэ на канонизацию покойной королевы. Сперва столица всколыхнулась от сплетен, что Робер явился ко двору со своей гоганни, чуть позже — что женился и узаконил прижитую дочь.  Валентин как можно учтивее целовал руку герцогини Мелании при встречах во дворце и занимал ее разговором, если Роберу приходилось отойти.  В Олларии хорошо знали, что герцог Придд дает в год не больше четырех приемов, поэтому на неурочный явились все до единого приглашенные. Габриэла следила, чтобы Мэллит не оставалась одна или среди незнакомых, а сам Валентин посмеивался про себя, глядя, как вытягиваются лица при виде герцогини Эпинэ. — И зачем вам было это надо? — Лионель выехал через парадные ворота и вернулся по черному ходу, пройдя узкой винтовой лестницей, заканчивавшейся у кабинета. — Для развлечения, — Валентин улыбнулся. Перед принятыми в доме герцога Придда и барона Райнштайнера никто не сможет закрыть двери, а щелкать по носу надутых «навозников» он любил еще во времена Сузы-Музы. — Хорошо, что вам редко приходит охота развлекаться.  Подспудно Валентин ждал мрачных вестей из Дриксен, где религиозные волнения были сильнее, но действительность и обманула их, и оправдала. Из Дриксен ползла чума. Занесенная невесть откуда, черная смерть прошла по самому краю Ардоры, чтобы с западного побережья поползти вглубь. Испуганные люди хлынули прочь, толпились на границах, и даже марагонцы бежали во Внутреннюю Придду. — Необходимо послать солдат в помощь таможенникам, — Карваль, как всегда, слегка набычился, демонстрируя готовность исполнить долг. — Ваше Величество, Марагона слишком близка к Придде. Прошу отпустить меня в мои земли как можно скорее, чтобы предупредить опасность, — Валентин еле дождался наскоро созванного Совета, чтобы испросить разрешения. Лионель кинул быстрый взгляд и снова застыл в непроницаемом спокойствии. Валентин смотрел только на короля, всем видом требуя согласия. — Мы отпускаем герцога Придда предотвратить бедствие. И… наделяем его полномочиями Проэмперадора Придды и Марагоны, — Карл сидел очень бледный и прямой. Королю исполнялось шестнадцать, уже видно было, что он вырастет невысок, но крепок; глаза чуть навыкате цепко изучали лица.  — Вы положительно намерены превзойти собственные успехи. Полковник в девятнадцать, Проэмперадор в двадцать девять, не говоря уж о ваших орденах, — Лионель шутил не смешно и очень мало говорил, но целовал жадно, крепко сжимая в объятиях, не отпуская ни на миг. Валентин усмехнулся. Когда-то он мечтал о таком, но теперь было совсем не до гордости. Страх был не за себя, а за тех, кто стоял лицом к лицу с угрозой. Поэтому он рассеянно слушал Лионеля и точно так же молча и требовательно ласкал и принимал ласки,   — Валентин… Нет, потом, когда вернетесь, — крепкие, до боли, поцелуи топили слова.  Карета была готова с вечера, коней запрягали в рассветных сумерках. Валентин едва успел зайти в кабинет, где наткнулся на спящего в кресле Клауса. — Где ты был?! Я ждал тебя… Валентин, я должен ехать с тобой! — Ты должен остаться здесь. Во-первых, тебе не давали отпуска, но дело даже не в том. Питер еще мал, если со мной что-то случится, ты — герцог Придд. Клаус хмурился упрямо, и рука сама потянулась потрепать его по голове, как давным-давно. — Я вернусь. Молись Создателю, все в Его руке. Они коротко обнялись, и Валентин вышел к заложенной карете.  Он отказался от столичных полков, намереваясь обойти собственным, прошедшим Излом, да еще марагонским полком Августа. Важнее была скорость, и Валентин, бросив карету на одном из постоялых дворов, скакал не хуже королевского курьера. Мимо городков, деревень, — только встать в стременах на ходу, отмечая отсутствие чумного флага. Валентин не стал заезжать даже в Васспард, торопясь к границе. Он узнал по дороге, что Август как раз там, и все равно увидеть в сумерках у полынно чадящего костра знакомую высокую фигуру было неожиданно. — Август! — Валентин! Откуда?! — родич разглядел Проэмперадорскую перевязь, присвистнул и отстранил объятия. — Мне прежде надо вымыть руки. В сторожке есть душистый уксус. Умываясь, Август одновременно кратко и точно докладывал. Пограничные гарнизоны были усилены; всех рвущихся в Талиг выдерживали в четырехдневном карантине. Несмотря ни на что, два случая подозрительной смерти уже произошли: Август как раз наблюдал за сжиганием вещей умершего солдата. — А это? — Валентин отметил взглядом заткнутую за притолоку веточку рябины. — Чума, — дурная смерть, — коротко пояснил Август, и Валентин похолодел. Выходца не запрешь в карантин; жуткие истории о варастийской чуме сопровождали не менее жуткие о выходцах. Ночь была коротка и тревожна, Валентин встал на ноги еще до рассвета — проверял караулы, убедился, что находящихся в карантине содержат в чистоте и кормят; отдал приказ вешать всех, кто попытается прорваться силой, а также солдат, польстившихся на подкуп.  Черная смерть была жестока и страшна, и он не знал способов противостоять ей иначе. Основное было сделано до него, и сделано толково. Завершив объезд, он с благодарностью сжал руку Августа. — Вовремя тебе пришла мысль вернуться в службу. — Если бы я не служил, я бы все равно не мог поступить иначе, ты же знаешь. Граница была длинна, шла через болота и леса, к каждому кусту невозможно было приставить по солдату. К тому же местные нередко имели родственников с обеих сторон и привыкли пробираться туда-сюда ведомыми только им тропками. В первые же дни Валентин объехал несколько окрестных деревень и хмурился, видя, что поля, несмотря на время сева, пусты, половина жителей сбежала — кто глубже в Придду, а кто и в Талиг. Случиться голоду он не даст, но людей следовало успокоить. Валентин почти не вылезал теперь из седла, проезжая деревни, хутора, городки — все должны были видеть своего герцога и слышать его обещание сделать все возможное для предотвращения беды. — Есть новости, Август? Вдоль постов горели костры, пахло полынью, чабрецом, еще какими-то травами, неразличимыми в таком букете. Хмурые испуганные люди провожали взглядом его и солдат. — У нас, слава Создателю, ничего. Жалуются те, кто сидит второй карантинный срок из-за заболевшего. — Пусть лучше жалуются мне, чем потом Создателю. — Из Ноймара пишут, что север пока чист, за границей следят. — В горах никого не пропустить еще труднее.  — Герцог привлек контрабандистов, — усмехнулся Август. — Они знают все тропинки. — Завтра я хочу ехать в Васспард. — Не тревожься. Здесь все будет, как надо. Жители деревушки столпились у ворот и выставили вилы, не давая приблизиться нищенке. — У меня чахотка! Чахотка, а не чума! — выкрикивала женщина, захлебываясь кашлем. Коротко заржал Аше, люди повернулись к Валентину — по одному опуская вилы, начали кланяться. Нищенка хотела ухватиться за повод, но не решилась и упала у конских ног. — Женщина, покажи шею. Та спустила ворот до костлявых плеч. Сероволосая то ли от пыли, то ли от седины, оборванная, некрасивая, она и впрямь была страшна — но распухших почерневших шишек на шее не было. Она снова закашлялась в руку, на ладони мелькнуло кровавое пятно. — У нас дети, ваша светлость, — не то объясняя, не то извиняясь, прогудел передний. — Это не чума. И такое под самым Васспардом… По тропинке к ним спешила, задыхаясь на бегу, настоятельница сестриного монастыря. — Матушка, прошу вас взять эту женщину и позаботиться о ней. — За что Создатель нас карает?! — крикнул кто-то из толпы. — У вас еще никто не заболел.  Создатель не карает, а испытывает. Если вы ослабли от одного страха, что было бы, если бы Он покарал по-настоящему? — Вы помните меня, ваша светлость? — из толпы протолкался один. — Я воевал с вами в Излом, когда было дело с генералом Шарли. — Помню, — всмотревшись, Валентин кивнул. — Врага мы не боимся. Но черная хуже самой смерти. — Молитесь и верьте. И я молюсь каждый день. Все мы в руке Создателя. Тревоги и неуверенности больше не было. Теперь Валентин смотрел на чуму, как на опасного, но известного врага. Карантины, костры, травы, — это было одно. Стоило позаботиться о другом, не менее важном. Чума, по слухам, шла от крыс, но многие суеверно полагали, что дело в дурном ветре. Даже Валентин в глубине души не мог отмахнуться от этого. Везде, где только было можно, втыкали веточки прошлогодней ссохшейся рябины и обмотанные шерстью иголки, развешивали душистые травы. Валентин выкупил годовой запас свечного цеха Приды, приказал резать на части и раздавать по четыре на дом. Это не было ересью — следовало принять все меры. Архитектор приехал из Ариго одновременно с приходом вестей из Дриксен и теперь трясся от страха в Васспарде, то и дело требуя лошадей. — Приступайте к закладке храма, сударь. Вот ваш задаток. — Разумно ли собирать толпу строителей в одном месте сейчас?! — Самое время. Стройте. Камень был привезен заранее, еще осенью. Под самыми нижними глыбами до сих пор таился морозный холод. Валентин думал, что придется ограничиться молитвой-благословением, которую вправе читать мирянин, но Август очень вовремя прислал священника из Дриксен, благополучно высидевшего карантин. Из домовой «тайной» часовни вынесли алтарь под шитым покровом, огромную Эсператию в золоте и аметистах. Валентин снял шляпу и первым, подавая пример, опустился на колени. Позади волной всколыхнулся шепот: местные, кроме замковых слуг, чаще видели герцога верхом либо на возвышении, когда шел суд. По шороху позади Валентин угадывал, как волной за ним преклоняют колени все собравшиеся. Весеннее солнце припекало голову. После молебна он впервые в жизни взял в руки лопату — обычную, деревянную, с оковкой железом, — примерившись, воткнул у колышка в густую траву и вывернул первый ком, а через несколько часов опять-таки сам опустил в ров первый камень. Черемуха цвела по рощам, по логам, запах плыл над всей Приддой, залетал в окно спальни — тревожил без того короткий сон, напоминая, что герцогу еще только исполнится тридцать… Валентин переворачивался, закидывал руки за голову. Над головой между потолочными балками цвели ирисы и играли существа с человеческим торсом, конскими передними ногами и рыбьим хвостом. Лионель, помнится, разглядывал их с большим интересом. Хоть приказывай стелить в кабинете — после прошлого лета все здесь теперь напоминало о страсти до изнеможения, в теплые черемуховые ночи в полудреме начинали мерещиться горячие касания.  Кабинет, впрочем, не спас бы, как и библиотека, — там тоже было что вспомнить. Валентин не писал в столицу: времени не было, к тому же любое письмо можно перехватить, так что тоску он поверял только подушке и порой, поддавшись, слабости, накрывал рукой член, представляя, что это пальцы Лионеля. Клали второй ряд камней. Спускаясь с другой стороны холма, Валентин увидел, как роют еще яму. — А здесь зачем? — Могилка, ваша светлость. Той, чахоточной. Дозволите? В освященной-то земле поспокойнее будет… Валентин кивнул. — Если ваша светлость даст… У нас кой у кого в деревне эсперы старые сохранились, они, говорят, берегут. Мне бы хоть медную или оловянную. — Старых нет.  -Да любую, ваша светлость, лишь бы вы благословили. — Не я. Священник отслужит молебен и благословит.  Легкие, тонкие оловянные эсперы потоком растекались по окрестностям. Валентин теперь и свою, старого серебра, носил не под рубашкой, а поверх камзола, рядом с перевязью. Изготовленные благословляли там же, у будущего храма. Временную часовню сооружать не стали, только возвели деревянный навес от летних дождей. Слушая молебен, Валентин уловил поодаль старческий шепот: — Прежний господский священник все по-непонятному молился, а этот половину по-нашему. Дрикс ведь, ненастоящий монах, поди… — Наговоришь, старая, герцогу виднее, настоящий или нет. — Герцогу виднее… — шепот перешел в молитвенный тихий возглас. Валентин усмехнулся про себя. Молодой монах ордена Знания Антоний был не дриксом, а гаунау, но на талиг говорил сносно. Он направлялся в обитель своего ордена для совершенствования гальтарского, и вместе с толпой беженцев оказался в Марагоне. Валентин приказал допускать его с библиотеку: особо дорогие книги все равно были прикованы к полкам еще со времен прадедов, а тайный ход найти почти невозможно, если не знать. Валентин наскоро повидался с Ирэной, передавшей письмо Августу, и вернулся на границу. — Ты совсем осунулся, — Август заботливо, почти как Габриэла, подсунул ему кусок пастушьего пирога. — От полыни ничего не идет в горло, — в доме было душно, а снаружи дым пропитывал все. Август, успевший загореть на весеннем солнце, тоже как будто закоптился, к обшлагу выгоревшего мундира прицепилась серебристая полынная веточка. Виселицы, к счастью, отсюда видно не было, хотя петля и так болталась пустой почти все время. — Мы здесь притерпелись. — Что люди? — Стало заметно меньше. Или все, кто хотел, сбежали… «Или больше и некому», — додумал Валентин. Даже если делить рассказы перепуганных беглецов на четыре, в Дриксен должно было быть несладко. Черемуха несла холод, дожди смывали пыль с растущих мраморных стен, а солдаты охотно жались к кострам, запивая горький дымный запах касерой. В карантинных шатрах грозила вспыхнуть эпидемия уже не чумы, а гнилой лихорадки. Пришлось поставить жестяные печи и выдавать хвойной настойки. К счастью, поток людей иссякал, пришедшие уже не рвались поглубже в Талиг, а собирались пересидеть поблизости и вернуться к оставленным полям, домам и лавкам. В столицу Валентин возвращался навстречу лету, к середине пути впору стало скинуть шляпу и плащ, — а вместе с ними наконец отбросить заботы. Страшная тень уползла, стороной обтекая Хексберг, куда-то в море. Облегчением было видеть спокойных, веселых людей. Если кто-то здесь и испугался чумы, то давно забыл об этом. Валентин дышал свободно до самых ворот в Олларии, над которыми развевался траурный флаг. Чума?! Но как она могла миновать прочие графства, да и флаги были бы серыми с полосой. — Эй, любезный, — окликнул он стражника, — что случилось? — Принцесса наша померла. Или супруг ейный, что ли. В первый момент Валентин подумал о маленькой Анжелике. Или Октавия? Или Ларс Штарквинд? Или кто-то из теток Карла?! На воротах особняка, как положено, висела траурная гирлянда. Со смешанными чувствами Валентин узнал, что четырехдневный траур объявлен все-таки по мужу талигойской принцессы — Ларсу Штарквинду. В кабинете дожидалось письмо Фельсенбурга. Оно было написано совсем недавно и принесено из посольства только вчера, но из конверта пахнуло погребальными смолами и отвращающими зло травами — должно быть, ими пропах весь Эйнрехт. «… В первые же дни бедствия скончалась супруга наследника престола. К счастью, сын Людвига жив и здоров. Принцесса Октавия проявила удивительное мужество. Вместе с монахинями ордена Милосердия она ходила по домам, подавая больным воду — умирающие от чумы страдают от сильной жажды — и следила за отправкой в приют детей, оставшихся сиротами. Кесарь хотел запретить ей, но принцесса ответила, что лучше достойно соединится со своей матерью, чем умрет от страха за стенами». Валентин не мог не улыбнуться. Октавия оставалась бойцом, но как же она была еще молода! «Ларс по ее примеру начал делать то же. Позволю себе отметить, что поведение принцессы сильно повлияло на отношение простого люда к талигойцам. К несчастью, Ларс заразился и скончался через три дня от начала болезни. Перед смертью он принял монашество в ордене Милосердия. Октавия ухаживала за ним до последнего часа и хотела тоже надеть рясу, но Ларс просил ее не поступать так. Почти сразу после похорон принцесса слегла в лихорадке. Доктора подтвердили, что болезнь происходит не от чумы, а от потрясений, но некоторое время ее жизнь была в опасности. Как только это стало возможно, герцогиня Штарквинд увезла Октавию, наследника трона и его сына в Фельсенбург, где климат более благоприятный. Сейчас Октавия почти здорова, но возвращаться в столицу ей пока не стоит. Рискну поделиться предположениями: возможно, герцогиня надеется, что пережитые испытания сблизят принцессу и овдовевшего Людвига…»  Валентин долго держал в руках дочитанное и перечитанное письмо. Эсперадор также избежал болезни, и почти все Штарквинды, кроме Ларса, и даже Фридрих далеко в горном монастыре, — а вот принца Ольгерда не уберегли. Положа руку на сердце, Валентин признавал, что для многих, и, может быть, даже для безумного Ольгерда, это был лучший исход. А Октавия жива, свободна и может выбирать между рясой, короной Дриксен в будущем и… возвращением. Наверняка Клаус уже знает об этом; жаль, что не удалось хотя бы помолвить его до чумы. Октавия Октавией, но Дриксен и вправду будто преследовал гнев Создателя. Хексбергский шторм лишил ее флота, Излом потрепал армию — впрочем, как и талигойскую, — а теперь, едва минул десяток лет, по стране прошлась чума.  Впору было углядеть в этом чей-то умысел, но штормами и болезнями еще никто не научился повелевать. Даже если бы какой-то безумец выпустил чуму, он рисковал бы стать ее первой жертвой. Хмурясь, Валентин уже предполагал, как суеверные поспешат возложить вину на введенные новым Эсперадором изменения. Непросто придется и кесарю Иоганну… Он отбросил преждевременные раздумья, от души потянулся — после долгой скачки тело затекло — и дернул шнур колокольчика.  Во время объявленного траура приемные часы отменяли, но Валентин, дочитав письма и умывшись с дороги, послал записку наугад: не во дворец, а в особняк Савиньяков. Клаус, как доложили, получил выходной и уехал в Тарнику, где был двор. Можно было вызвать его, но сейчас Валентин хотел видеть другого человека. Подавая свежую рубашку, камердинер кашлянул. — Осмелюсь доложить вашей светлости… — Ты же сказал, дома все благополучно. — Да, ваша светлость. Камердинер графа Васспарда спрашивал у меня, правда ли, что граф Савиньяк не всегда ночевал у себя, когда гостил в прошлом году в Придде. — А ты что ответил? — вместо того, чтобы разгневаться, Валентин неожиданно развеселился: то ли от напоминания о прошлом лете  то ли оттого, что дома все обошлось, то ли от скорой встречи с Лионелем. — Сплетничать о том, где ночуют господа или их гости, достойно челяди каких-нибудь… Манриков, — Герберт чопорно поджал губы. — Я не стал бы беспокоить вашу светлость, если бы он спрашивал меня не по приказу своего господина. — Почему ты так решил?  — Граф Васспард обращался ко мне с тем же вопросом. — Хорошо, что сказал, — гнев все равно не приходил, а слугам стоит напомнить, кому из братьев они служат. — Ступай.  Лионель задерживался, если это можно было так назвать. Записка не содержала ни времени, ни прямого приглашения, но в глубине души он ждал. Здесь, в Олларии, черемуха отцвела намного раньше, но Валентин прикрыл глаза, вспоминая, по телу прошло желание, — и во дворе зацокали копыта. Лионель, обняв, слегка отклонился и смотрел внимательно и строго. — Валентин, в следующий раз я не отпущу вас куда бы то ни было без обещания писать. — Я не хотел доверять бумаге… — он подставил шею горячим губам, сдавленный стон вырвался-таки. — Вам не приходило в голову просто сообщить, что вы живы? Валентин удивился и вопросу, и тому, что действительно не сделал этого. Лионель, близко глядя в лицо, усмехнулся. — Когда-нибудь вас непременно дождутся Райские Сады. — Я бы предпочел попозже, — соприкасаясь всем телом, он понял, что соскучился еще больше, чем думал. Жаркий вечер перешел в тихую, дремотную ночь. Валентин приподнялся на локте, сдержанно рассказывая, Лионель внимал молча. — Сколько в целом было смертей? — Три десятка, в основном среди заразившихся еще в Дриксен, и несколько солдат.  — По сравнению с тем, что могло бы быть… Вы полностью оправдали королевское доверие. — В Доре было хуже. — Не видел, но верю на слово. А здоровые? — Им поставили палатки и кормили дважды в день. Я не успел поговорить со всеми, но среди них были разные люди — очень разные. Некоторым, владеющим ремеслом, я предложил уехать дальше в Северную Марагону и трудиться там. — Но допускать всех было бы неразумно? — улыбнулся Лионель.  — Вы хотели что-то сказать, когда я вернусь. — Ах, да, — тот помедлил. — На вашем месте я не говорил бы «мои земли» при короле. Тогда Карл был напуган, но… Тем паче, Марагона к Придде не относится. — Я стал герцогом Приддом не по воле Карла. Король может заключить меня в Багерлее или послать на эшафот, но не лишить родового имени, — надменно возразил он. — Конечно, — Лионель тихо рассмеялся, притягивая его голову к себе.