Не заводить детей и собак

В отсутствие Карла Совет проходил коротко, спокойно и деловито. Должно быть, так было при герцоге Ноймаринен. Зима шла тихо, основным развлечением были пикировки Ариго или Альмейды с Креденьи по поводу денег для армии и флота, никогда, однако, не переходящие в открытый спор. Лионель выслушивал их с неизменной полуулыбкой, воздерживаясь от вмешательства, если спорящие не обращались непосредственно к нему. Наедине личное мнение он высказывал гораздо чаще, как и сам Валентин. Из Лаик раз в неделю поступали отчеты о здоровье и успехах Его Величества. Первую часть Совет обнародовал, вторую единогласно решил не выносить дальше Овального кабинета. Валентин втайне испытывал некоторую гордость, сравнивая достижения Карла с успехами Питера. Его Величеству неплохо давались естественные науки, землеописание и фехтование, но ментор изящной словесности, как видно, на деле воплощал принцип равенства унаров, раз за разом выставляя низкий балл. Питер уехал в отпуск. Вечером накануне он постучался в кабинет. — Можно мне будет увидеть батюшкин архив? Валентин ответил не сразу, задумчиво глядя на младшего. Дело было не в секретах — мало что из переписки и дневников все еще имело значение теперь, после Излома. Клаус не проявлял к бумагам никакого интереса, и Валентин привык считать их собственным достоянием, как и весь прочий архив предков, занимавший в библиотеке отдельную комнату. Да и молод еще Питер… Но не младше ли был он сам, когда впервые открыл шкатулку с пачками писем? — Ключ от комнаты тебе даст Август. Бумаги отца в секретере черного дерева с гербом, — Валентин открыл нижний ящик стола, извлек из него шкатулку, содержавшую только один футляр с небольшим ключом — с замысловатой бороздкой и верхушкой-дельфином, темным от времени. — Береги. Второго у меня нет. — Я буду, — Питер сжал ключ в руке. — Если у тебя появятся какие-либо мысли после прочтения, я предпочел бы, чтобы ты в первую очередь поделился ими со мной, а не с кем-либо еще. Даже с Августом или Клаусом. — Да. Я понимаю. У Посольской палаты запросили портреты высокородных девиц — младших внучек Альберта Алатского, его сестры Розамунды Каданской, короля Ханйриха, Фомы Урготского, младшей сестры Ореста Гайифского и прочих. Из дипломатических соображений не обошли и Кагету с Бакрией, но, посовещавшись, портреты их принцесс убрали подальше. — Не хотел бы я в первый свободный день отправиться на заседание Совета, — усмехнулся Лионель, поравнявшись с Валентином, когда они в числе прочих ожидали выезда унаров из Лаик. Должно быть, такой встречи старый мост еще никогда не видел. — Совершенно с вами согласен, — легкая снежная пыль взметалась над всеми, искрясь на солнце, фыркали от мороза кони. Лионель улыбнулся снова и проехал дальше, остановившись рядом с Арно. Валентин смотрел на братьев и впервые отметил, что светлые волосы из-под черных шляп у того и другого выбивались одинаково, но у Лионеля казались светлее… Безотчетная тревога тронула сердце и опустилась вглубь, прячась до поры: вдалеке уже показались унары. — Вашему Величеству пора избрать достойную подругу и королеву, — наконец приступил к делу Гогенлоэ после витиеватого вступления. С заранее расставленных вдоль стены кабинета портретов откинули полотна, вспыхнувший Карл заметался взглядом туда-сюда, вглядываясь в холсты. Девочки и девушки разного возраста, белокурые, темноволосые, в розовых, белых, голубых платьях… — С разрешения Вашего Величества их перенесут в Ваш будуар, — Креденьи кашлянул. — А теперь прошу ознакомиться со сметой. Альберт Алатский расстарался, прислав вместе с портретом возможной невесты несколько охотничьих сапсанов и кречетов — вместе с сокольничьими в доломанах, держащих соколов на толстой кожаной перчатке, в серебряных путцах. Карл рвался на охоту в первый же свободный день, но Совет завершился поздно, выезд отложили. К следующему, однако, с утра пришлось отправляться не к Лаик, а за Тарнику, туда, где когда-то охотился Карл Третий, Умник. Валентин, запрокинув голову, следил за полетом кречета. Амадеус Придд тоже еще держал соколов, но уже при его жизни «охота королей» сошла на нет, соколятни переоборудовали под другие нужды, ветер выдул зацепившиеся в щелях пола перья… Отец ездил на псовую охоту, такую же торжественную и церемониальную, как все «домашние» обычаи. Соколиную Валентин видел только в детстве на картинках, и сейчас сердце неожидано воспряло. — Красиво, — вздохнул рядом Клаус. Первым порывом было раздражение на вмешательство, но брат смотрел на птицу так же восторженно, и Валентин улыбнулся, смягчившись. Запахнув плащ от ветра, он потрепал Аше по серебристой гриве, конь потянул морду к сапогу. День выдался теплый и пасмурный, сырой снег разъезжался под копытами. Валентин перевел взгляд на группу впереди: Карл смотрит в небо, а доезжачие рядом готовы перехватить коня, чтоб, не дай Создатель, не взбрыкнул, вытряхивая из седла зазевавшегося всадника. Рядом принцесса Анжелика, Валентин редко ее видел и теперь поразился, как незаметно она выросла и начала носить длинные платья; подсчитал — верно, принцессе шел пятнадцатый… Пора перебирать не только золотоземельских принцесс, но и принцев. К счастью, Анжелика обладала гораздо более веселым и покладистым характером, чем старшая сестра. Луис Алва ускакал вперед и сейчас возвращался. Степная или южная кровь сказывались, но ездил мальчик не хуже взрослых. Его сестра, явно негодуя, выглядывала из кареты. Валентин оглядел толпу, ища младшего Оллара. Так и есть: кронпринц держится позади, слушает объяснения ментора. В эту зиму Валентин почти не задерживался в кансилльерии сверх необходимого. Дома к его возвращению уже полыхал огонь в кабинетном камине, на столе были приготовлены бумага, заточенные перья, чернильница и песок. На второй, «господский», этаж никто не поднимался без звонка, а Клаус и так редко ночевал дома. В полной тишине, глядя, как причудливо извивается стекающий по свече воск, как колеблются тени, он обдумывал, а потом сам, без секретаря, исписывал лист за листом, не слыша зимней вьюги, замечая течение времени только по сгоревшим свечам «Если дворянам вручено Создателем право повелевать и управлять — тем более естественно для них иметь попечение не только о благосостоянии его подданных, но и об улучшении и исправлении нравов в доступных ему границах. Каждый, чувствующий в себе силы и способности, должен стремиться к такому труду, без сомнения, угодному Создателю. Союз людей благородных, достойных, стремящихся к добру, справится с тем, что не по силам будет одному. Членам такого союза нет нужды стремиться к высоким званиям и чинам, но не будет полезно и уклоняться от них. Тот, кто имеет власть, и тот, кто имеет богатство, и тот, кто имеет знания, — каждый вносит свою долю в общее дело.» Иногда он спешил записать пришедшую в голову мысль или точную формулировку посреди дня, в кансилльерии, а дома вносил ее в рукопись и вечер за вечером продолжал. «С древних времен известны были тайные суды эориев, призванные устранять злоупотребления. Пришедшие из Седых Земель переняли этот обычай, но, в соответствии с варварскими нравами, заменили изгнание тайной казнью, наводя страх на всех. Новый союз предназначен не для вынесения приговора, — это право на земле принадлежит лишь Создателю и королю, — но для исправления мира, сотрясаемого невежеством, раздорами и корыстью. Пример организации такого союза, устремленного к всеобщему спасению, дает нам наша святая мать Церковь. Для порядка и единоначалия в созданном союзе разумно было бы поставить во главе каждой из его ветвей магистра, назначив в помощь ему хранителей печати — подобно тому, как во главе каждой страны стоят кардиналы — а из них выбирать Великого магистра. Но, чтобы среди магистров не было соблазна взять власть над собратьями, пусть каждый властвует по жребию в течение определенного периода…» Устав, засомневавшись, он поднимался из-за стола и отправлялся в особняк Савиньяков. Переубедить Лионеля получалось очень редко, но Валентин и не стремился к победе — в споре оттачивалась мысль. — Когда увидите Эмиля, расспросите его о судьбе фельпской республики. Дожи годились для мира, да и то до поры до времени, — Лионель по-кошачьи щурился на огонь, в который раз напоминая Леворукого. — В большом собрании неизбежно появятся дурак, трус и предатель, как в одном лице, так и в нескольких. — Список дожей не изменялся в течение нескольких десятилетий, в этом корень беды. — Этак вы договоритесь до выборного права, — Лионель поворачивался к нему. Нередко беседа продолжалась в кровати, до или после… Почти не задумываясь об этом, с некоторых пор Валентин разделил для себя графа Савиньяка — того, к которому привык со времен возвращения в Олларию, «дворцового», язвительного, непредсказуемого, — и просто Лионеля, с которым оставался наедине. Временами, в тихие «теплые» вечера, он ловил на себе взгляд, полный любования и редкой грусти, от которого было одновременно неловко и хорошо на душе. «Не стоит без нужды стремиться к расширению союза, но каждый его член должен ежегодно давать отчет себе и братьям: что он взрастил в своей душе и разуме за истекшее время, что сделал для общей цели? Лучше одно плодоносящее древо, чем целая роща, не дающая плодов, лучше один полный колос, чем поле пустоцветов.» Незнакомая прежде радость наполняла грудь, когда слова складывались одно к одному, Валентин не следил за четкостью почерка, торопясь записать. «Знающий истину бытия не может быть честолюбив, зол и жаден, он не стремится к преходящим благам, к угнетению равных себе. Познай себя — и научишься сдерживать неверные порывы, а через это придешь к познанию истины». Валентин откидывался назад, задумчиво рисуя на полях рукописи контур храма, как его описывал вернувшийся из Васспарда Питер. Младший был в восторге и уверял, что подобного не будет даже в Олларии. Надо бы съездить и посмотреть, летом должны закончить работы, но летом свадьба Арно. Может быть, в начале осени… Валентин прислонился к стене, пропуская идущую навстречу даму, а та, поравнявшись с ним, подняла голову — капюшон плаща упал на плечи. — Герцог? Вы меня помните? — Госпожа Арамона?! Сударыня, кто видел вас однажды, тот не забудет. Селина Арамона уже не была, конечно, юной фрейлиной, но по-прежнему оставалась красавицей. В последний раз Валентин слышал о ней после Излома, а после ни разу не беседовал с Герардом Арамона настолько близко, чтобы интересоваться судьбой его сестры. — Теперь — Селина Виртхайм. Как хорошо, что я вас встретила, наверное, вы можете дать мне совет? — Рад служить. Позвольте проводить вас туда, где разговору не помешают, — Валентин предложил ей руку. — Шадди, вина или ликеры? — Воды, прошу вас, — Селина чинно уселась, поправив складки темного платья, склонила увенчанную косами голову. Валентин дернул шнур звонка, вызывая дежурного секретаря. — Чем я могу вам помочь? — Я приехала в Олларию подать прошение о помиловании для… моего супруга. Огюст — полковник Западной армии. Он… Секретарь примчался со стаканом воды и пирожными на подносе, — догадался, видно. Дамы, особенно такие, кансилльерию посещали нечасто. Хрустальный стакан играл золотом на солнце, Селина не сразу протянула руку, словно ослепленная светом. — Так что случилось с вашим супругом? — Огюсту поручили ремонт в его полку. Он отправился за лошадьми, но… неосторожно сел играть. — Я вспомнил этот случай, можете не продолжать. Полковник находится под судом, верно? — Да. Я продала все, что у меня было, но… — Селина опустила голову еще ниже. Валентин задумался. Дело было ясным и не таким редким. Отчего, однако, Креденьи не согласился выкупить мужа внучки? — Сударыня, боюсь, Первый Маршал не будет снисходителен в таком вопросе. Вы можете подать прошение в геренцию, но никто не поручится ни за быстроту прохождения, ни за благополучный исход. Погодите, это еще не все. Сегодня вечером будет праздник в честь выхода короля из Лаик и дней памяти Ее Величества. Я достану для вас пропуск, и на празднике вы сможете увидеть короля. Ваша верность его матери заслуживала награды. Если вы назовете свою девичью фамилию, он вспомнит вас. — Герцог, — голубые глаза засияли, — это больше, чем я надеялась, благодарю вас! — Я рад, что могу хоть что-то для вас сделать. Подождите немного, — Валентин набросал записку для Арно с просьбой выдать пропуск во дворец на вечер для госпожи Виртхайм. Долго ждать не пришлось, Арно явился вместе с посыльным сам и, увидев Селину, мгновенно стряхнул хмурое выражение лица. — Сударыня, если я правильно понял, пропуск нужен для вас? Валентин, прости, я должен был убедиться, что это писал именно ты. — Конечно, — Валентин спрятал улыбку: наверняка Арно просто захотел увидеть даму, ради которой он обратился с просьбой. — Госпожа Селина — урожденная Арамона, бывшая фрейлина покойной королевы. У нее просьба о помиловании к Его Величеству, — сдержанно пояснил он. — Сегодня это вполне возможно, — на «Арамоне» лицо Арно слегка вытянулось, на «королеве» обрело должный вид. Он поставил подпись и поклонился. — С нетерпением жду встречи вечером, сударыня, надеюсь, праздник вам понравится, — вложил бумагу в хрупкие пальцы и исчез. Залы сияли от свеч, их бликов на хрустальных подвесках и в зеркалах, от блеска драгоценных камней на гостях. Некоторое время Валентин любовался игрой света, после которого ночь за окном казалась еще темнее. Карл желал веселиться, как любой недавний унар, и сейчас вел даму в контрдансе. До начала фейерверка оставалось около часа. Вернутся в залы не все — часть придворных наверняка разбредется по аллеям поглуше. Король, подчиняясь танцу, довел свою даму до следующего кавалера — гайифского посла — и развернулся к новой. Валентин, усмехнувшись про себя, отметил, что посол выглядел крайне довольным, должно быть, уже знал, что выбор пал на Софию, младшую дочь Дивина. Вдалеке он заметил черноволосую голову Берто. Тот вернулся в Олларию перед самым Фабиановым днем. В этот раз положение требовало от маркизал Альберто Салина, наследника Марикьяры, находиться рядом со своим «оруженосцем», то есть во дворце, и поговорить ночь напролет по душам, как прежде, все еще не удавалось. Кроме Карла, на внимание королевского эра претендовали десятки людей: кто-то по делу, кто-то в надежде выхлопотать милости. На некоторое время Валентин перестал замечать музыку и разговоры вокруг, уйдя в глубокия раздумья. «Великий магистр не есть самовластный правитель союза, глава душ и тел людей, составляющих союз. На всякий день и час он должен помнить, что его священный долг состоит в трудах на общее благо, а также в попечении о всех братьях союза: поддержке слабых, примирении гневных, наставлении заблуждающихся. Поскольку лишь Создатель совершенен, следует и Великому магистру ежедневно поверять свои дела и совесть, а при переизбрании — принести совету магистров полный отчет о сделанном. Если же среди братьев появляются сомнения в душевных качествах и делах главы — что касается как Великого магистра, так и прочих руководителей — следует собраться и дать обвиняемому возможность оправдаться, а после тайным голосованием решить, остается ли он в занимаемом чине. Если впоследствии лишенный чина, раскаявшись и исправившись, будет вновь избран, прежние заблуждения ему в вину не ставятся…» Боясь потерять мысль, все еще складывая в уме фразы, он вышел на пустое сейчас Каретное крыльцо — пары выпархивали освежиться на Большое, а флиртующие еще не успели зайти настолько далеко, чтобы искать уединения. — Уезжаете, герцог? — Да, — вокруг никого не было, и Валентин ответил на теплую улыбку Лионеля такой же искренней. — Не остаетесь на фейерверк? Вы хорошо себя чувствуете? — Немного устал. Его Величество ничего не потеряет, лишившись такого гостя, как я. — Его Величество — нет. А вот другие… — Лионель понизил голос так, что, стой Валентин немного дальше, ничего не расслышал бы. — Вы будете здесь завтра? — Завтра, как вы помните, день неприсутственный. Но я буду у себя около обеда. Валентин кивнул, на миг заколебался было, не остаться ли, а потом поехать к Лионелю, — но пришедшей идеи было жаль, хотелось записать ее как можно скорее. Он любил приезжать в кансилльерию рано утром после праздников. Во дворце, сонном после веселья накануне, было особенно тихо и спокойно. Не раздражало даже то, что в отсутствие секретарей лакея с шадди приходилось ждать раза в два дольше. До обеда было еще далеко, тишину едва успели разбавить дальние шаги и перекличка сменяющегося караула, когда дверь открылась без стука. — Граф? — Валентин, удивившись и обрадовавшись, поднялся навстречу. — Только вы могли предаться трудам так рано, — Лионель был свеж и весел; щелкнув замком, поцеловал — соприкасаясь всем телом, Валентин чувствовал даже глухие удары чужого сердца. — И вы. — Как всегда, — Лионель задержал ладонь на его щеке, глядя в глаза, как часто делал в последнее время, и отстранился. — Вы многое упустили. — За ночь? — Именно. Да будет вам известно, что ваша протеже приглашена во дворец и помещается в покоях, весьма близких к королевской опочивальне. — Моя — кто? — Госпожа Селина, урожденная Арамона. Не сразу нашедшись с ответом, Валентин только покачал головой. — Она же старше короля на… На десяток лет, если не больше. — При свечах так не скажешь. Разумеется, никто не может утверждать, что искомое событие уже свершилось, но даже если Карл поначалу проявил юношескую робость, свершится в ближайшее время. Рано или поздно это должно было случиться. Его Величество торопится взрослеть. Стоило еще год назад позаботиться о подходящей особе… Валентин слегка поморщился, а Лионель, улыбнувшись, тронул его губы кончиком пальца. — Не хмурьтесь. Что произошло, то произошло. Не пройдет и пары часов, как свет потянется представляться дочери капитана Арамоны. — А вы? — Обязательно. Крайне интересно и полезно будет своими глазами посмотреть, как эта дама себя поведет. Валентин медленно сложил письмо и убрал обратно в конверт с траурной полосой. Скончалась герцогиня Элиза Штарквинд. Он видел сестру покойного кесаря Дриксен несколько раз в жизни и не мог сказать, что хорошо знал, но натуры подобного склада и душевной силы неизбежно оставляют отпечаток в памяти. — Вы же знаете варитскую историю? — Лионель тоже склонил голову, отдавая дань смерти. — Насколько я помню, в те времена, когда они уже переселились на материк, существовала некая королева Асгерд. — «Мать конунгов»? — Да. Герцогиня Штарквинд была достойна ее предков. Право, жаль, что она не успела осуществить свою последнюю идею. Фельсенбург ничего не пишет об этом? — Нет. Герцогиня Элиза приходилась талигойскому королю слишком дальней родственницей. Карл, захваченный первой страстью, ограничился одним днем траура, и двор снова завертелся в карусели праздников. Никто не сомневался в статусе первой королевской фаворитки. Официально Селина была приглашена участвовать в мистерии Весны, репетиции к которой занимали все вечера. Как и предсказывал Лионель, в приемное время в ее гостиной толпились жаждущие удостоиться благосклонного взгляда, от Салигана до успевших влюбиться юношей. Валентин старался держаться в стороне, ограничиваясь учтивыми поклонами при случайных встречах. Селина едва заметно опускала глаза, приседая в ответном приветствии. — Как мужчина, я не могу не понять Его Величество, — легко вздохнул Франсуа, случайно оказавшийся рядом в промежутке между танцами. — Вы согласны, Валентин? — Я согласен, что она вполне заслуживает звания Звезды Олларии. Франсуа прыснул. — В самом деле, получилось несколько неудобно. Должно быть, никто не решился просветить Карла о происхождении и положении предыдущей дамы, которую так называли. Бедная баронесса! Оллария лишилась ее слишком рано. — Да будут к ней гостеприимны Рассвет и Закат. С другой стороны, имя Талигойской Звезды тоже могло вызвать ненужные сравнения. — Упаси нас Создатель. Счастье, что красавица замужем, а то кто знает, как далеко бы зашел Его Величество в подражании великому предку. Кстати, Валентин, вы не знаете, что сталось с ее супругом? — Освобожден из-под суда и выслан в дальний гарнизон. — Но как хороша! Такой бриллиант требует достойной оправы. А я ведь видел ее в вечер праздника, могу поручиться, у нее и нижней юбки лишней не было. Наверняка все пошло в оплату проигрыша супруга, включая виноградники. — Я предполагал, что девица Арамона могла принести в приданое только красоту и благословение покойной королевы. — Верно. Виноградники — подарок моего кузена к свадьбе. — Графа Лэкдеми? — Нет, Лионеля. Божественно все же хороша… Валентин безуспешно желал отогнать воспоминания о давней дуэли Лионеля с Леонардом Манриком за честное имя девицы Арамона. И виноградники… Селина совершенно не походила на Марианну Капуль-Гизайль, но была не менее красива. Нет, если бы его подозрения были справедливы, она могла бы обратиться за помощью к Лионеля напрямую. Или? Или… — Валентин, что с вами сегодня? Если вы хотите спать больше, чем предаваться любви, стоило сказать об этом заранее. — Нет. Простите. — Тогда подтвердите свое желание не только на словах. Что такого произошло? Что вам сказал Франсуа? После беседы с ним вы будто лягушку съели. — Виконт Рафле — весьма приятный собеседник. — Валентин! — Лионель прижал его к постели. — Не испытывайте мое терпение. Он хмуро усмехнулся. Высказать сомнения теперь было еще более неприятно, но почему бы и нет? — Виконт всего лишь сообщил, что девица Арамона не была бесприданницей, как полагали многие. Отодвинувшись, Валентин сел, пережидая искренний смех Лионеля, но тот снова притянул его к себе. — Не ревнуйте. — Ревность — недостойное чувство. — Но вы ревнуете. Кто бы мог подумать, — улыбаясь, Лионель обвел его губы мизинцем по краю. — Успокойтесь. Могу дать любую клятву, включая кровную, что никогда не имел с девицей Арамона предосудительно близких отношений, ни до ее замужества, ни после. Вы удовлетворены? Отвечать было неловко, а Лионель вдруг подмигнул. — К слову, я слышал предположения, что вы добыли госпоже Селине пропуск на праздник не просто так. — Откуда?! — вспыхнув, Валентин увидел, что тот снова смеется. — Лионель, подобные шутки… — Увы, не шутки. Слухи — меч ободюострый, дорогой мой герцог. В этой постели сегодня слишком много госпожи Селины, а я уже говорил, что не имею склонности к любви втроем. Итак, вы спите, или?.. Спать Валентину не хотелось вовсе. — Ваше Величество? — Да, — Карл кивнул невпопад, видимо, опять не слушал. — Продолжайте. Валентин заметил, как недовольно шевельнулась бровь Лионеля. Король не разрешал проводить Совет в его отсутствие, но то и дело опаздывал или, как сейчас, носился мыслями неведомо где. Вполуха дослушав речь, Карл положил руки на стол. Валентин насторожился: такой жест означал, что короля обуревают идеи. — Мы, Карл Оллар, поручаем геренцию подготовить указ о даровании госпоже Селине Виртхайм титула графини Маран со всеми поместьями. Карл не спрашивал, а утверждал. Валентин, поморщившись про себя, сохранил невозмутимость, зато Карваль выглядел как человек, проглотивший не лягушку, а целого ужа. Креденьи, казалось, витал где-то в облаках не хуже короля. — Это еще не самое худшее, — Лионель, тем не менее, усмехался невесело. — Новоиспеченная графиня, по крайней мере, не пытается торговать королевскими милостями. Валентин кивнул. Селина блистала в шелках, жемчугах и бриллиантах, но никто не мог сказать, что ее влияние заходит дальше увеселений. Никто не мог сказать, как относится тессорий к подобному возвышению внучки — если она и навещала семейство, то делала это незаметно. — Пока что. Кстати, если я правильно помню, у капитана Арамона было несколько детей, не считая Селины и Герарда Кальперадо, — при воспоминании о самой младшей Валентина передернуло. — Герард недавно приходил ко мне за советом, — Лионель снова усмехнулся. — Бедный молодой человек затруднялся подобрать выражения, чтобы достаточно твердо и вежливо отказаться от присвоения следующего звания. — В самом деле? — заинтересовался Валентин. — Он считает, что не обладает необходимым опытом и просит отпустить его за оным в Торку или на южные границы. На месте короля я бы удовлетворил прошение, если уж ему так хочется облагодетельствовать семейство. Прочие Арамона, насколько я знаю, приехали провинции в Олларию, но королю их пока никто не представлял. — Это делает честь такту графини Маран. — Делало бы, если бы не королевская затея с дворцом, — Лионель помрачнел. Дворец должен был вырасти у Ворот Роз, где сейчас уже сносили выкупленные короной здания и расчищали площадь. Карл требовал выделения денег на маляров, обойщиков, резчиков, позолотчиков; на статуи, ковры, зеркала, подсвечники… Валентин думал, что лучше было бы уговаривать короля умерить пыл наедине — и не кому-либо, а Берто, на удивление неплохо ладившему со своим «оруженосцем». Сейчас, однако, высказывать эту идею не стоило, Лионель уже язвил, что «королевский эр» звучит ужасно. «Пристрастия по родству суть естественное человеческое свойство, но, чтоб не было из того вреда для общего блага, поручителями вступающего в союз не должны быть ни его кровные родственники, ни родственники его супруги, если он имеет таковую. Человек, известный достойным нравом, легко найдет поручителя вне сего круга». На лестнице зазвенели шпоры — вернулся Клаус. Валентин закрыл тетрадь, убрал в ящик, запер на ключ и вышел. — Если хочешь, я сам съезжу в Алат, — предложил брат за обедом. — Выберу соколов лично. — Я подумаю об этом. Если поедешь, передам с тобой письмо герцогу Альберту. Надеюсь, мне не надо тебе напоминать, чтобы ты вел себя как подобает наследнику герцога Придда? — Я весь внимание, — Клаус, смеясь, склонил голову. С легкой королевской руки забытое искусство соколиной охоты вновь стало популярным, в том числе среди дам. У него самого не хватало времени, чтобы заняться приобретением и устройством ловчих птиц, но неожиданно они сошлись с братом в новом пристрастии, и сейчас Клаус с редким рвением изучал старинные охотничьи трактаты. — Мне сказали, ты бываешь у графини Маран, — сдержанно заметил Валентин. — У нее все бывают, — Клаус беззаботно улыбнулся. — Даже тв… даже граф Савиньяк. — Есть разница между посещением, к которому обязывает этикет, и тем, чтоб стать завсегдатаем, — Валентин свел брови, «не заметив» оговорку. — Я не могу у нее не бывать, я же участвую в мистерии, — Клаус так же «не замечал» его недовольства. — Полно, брат мой, уверяю, что не делаю ничего, выходящего за рамки приличий. Что плохого в том, чтобы навещать самую очаровательную женщину Олларии? К слову, она отзывается о тебе исключительно хорошо. — Будь осторожен. — Я не так глуп, как порой выгляжу. И я помню свое обещание, — Клаус серьезно кивнул, и Валентин предпочел перевести разговор, не портя едва-едва установившиеся братские отношения. Теперь Валентин предпочитал возвращаться в Олларию через Ворота Лилий, в крайнем случае через Конские, а не через Ворота Роз, где приходилось пробираться через толпу, возы и пыль. В дожди все это размазывалось грязью, и белый камень дворца, постепенно поднимающегося над улицей, выглядел чуждым, случайно занесенным на землю. Лето в вихре королевских пикников, балов, праздников по поводу и без неслось незаметно. Живописцы заканчивали портрет графини Маран в роли Весны; подаренный ей за участие в мистерии ювелирный букет вызывал зеленую зависть всех дам, но ни одна, кроме Селины, еще не смогла привлечь внимание Карла. Валентин дописал наконец трактат, перечитал, исправил половину, переписал еще раз, не решаясь доверить никому, и наконец выбрал издателя. — Моего имени на нем не должно быть. — Ваша светлость желает указать другое? — Никакого, — в последний момент он усомнился: а что, если все его мысли и мечты покажутся дурно высказанными или, еще хуже, смешными, — и решил печатать трактат тайно. — Как будет угодно вашей светлости. Осмелюсь предложить, если вы желаете, чтобы он вышел не только в Талиге, лучше всего перевести на дриксенский. У меня есть хорошие знатоки. — Я пришлю вам готовую рукопись.  — Осмелюсь спросить, ваша светлость. То, что вы описали, существует на самом деле?! Валентин с легким удивлением взглянул на издателя. Какое дело мещанину до общего блага? — Я вас больше не задерживаю, любезный. До свадьбы Арно оставалась неделя, в Олларию приехали графиня Савиньяк, графиня Лэкдеми со старшими. Эмиль снова где-то пропадал, избегая столицы, насколько мог, и должен был прибыть к самому венчанию. Лионель спасался от шума и суеты в экстерриорате или у Валентина, когда из дриксенского посольства пришло очередное письмо. «С глубоким сожалением мы, кесарь Иоганн, отпускаем от себя графиню Октавию Штарквинд обратно в Талиг…» «Принцесса дала понять, что потеряла в Дриксен всех дорогих ей людей, а носить траур по мужу и герцогине Элизе она может и в Талиге. Дядя надеется, что перемена мест окажет положительное влияние на настроение принцессы, и готов выждать еще некоторое время», — гласила записка Фельсенбурга. Валентин долго молчал, прочитав короткие строки.