Не заводить детей и собак

В ожидании свадьбы Арно Валентин отчего-то волновался, словно сам собирался вступить в брак: должно быть, заражался нетерпением жениха. А тот как-то под вечер неожиданно зашел в кансилльерию. — Ты занят? — Не слишком. — Я подожду, — Арно прислонился было к столу Лионеля, шагнул к окну, — знакомая повадка, Валентин взглянул в спину и мельком удивился сходству и несходству всех трех братьев. — Это можно отложить. Я тебя слушаю. — Ничего важного. Все хотел заехать к тебе, но не выходит, — Арно оперся о подоконник, вечерний свет обрисовывал силуэт, скрывая выражение лица, но не в силах спрятать улыбку. — Сумерничаешь? — Приказать принести свечи? — Валентин провел по глазам, света и в самом деле становилось маловато. — Не нужно. Лионель пугает, многое-де изменится… — Раньше я думал, что ты выберешь южанку, — Валентин не сразу догадался, что речь идет о свадьбе, до которой оставались считанные дни. Арно, не находивший себе места, сейчас был удивительно спокоен и только усмехнулся. — Если ссорятся Франческа и Эмиль — это на весь дом. Если мирятся — тоже, — Арно фыркнул. — Когда Лионель был кансилльером, и что-то ему не нравилось… Он замешкался, а Валентин торопливо кивнул. — Не говоря уж о короле. Если он гневается — это на весь город. Я хочу, чтобы у меня дома был мир, и с Гретой он будет. — Я думал, любовь должна быть иной, — Валентин невольно понизил голос. Только при Арно, пожалуй, он и мог сказать подобное. — Я тоже. А она разная, — тот снова улыбнулся, отлепившись от окна, хотел что-то еще сказать, как в дверь постучали: королю понадобился его капитан. Арно кивнул, протянул руку и вышел — четкие шаги еще долго отдавались по коридору. За месяц, почти не выезжая по вечерам из дома, втайне от всех Валентин завершил перевод «Великого союза» на дриксенский. — Меня пугает ваша внезапная склонность к затворничеству, — подшучивал Лионель. Он отвечал усмешкой. Рукопись отправилась к издателю, а Валентин готов был грызть ногти в ожидании. — В Эйнрехте сезон начинается несколько раньше. Если ваша светлость хочет, можно выпустить сперва там, а в Талиге — ближе к зиме, или одновременно. — Делайте как считаете нужным. Спровадить Клауса в Алат удалось, задержать там — нет. И сокола, и алатки увлекли брата лишь на месяц, он вернулся даже раньше, чем гонцы принесли вести, что кортеж принцессы достигнет Олларии до Зимнего Излома. Столичная осень не скупилась на дожди, строительство дворца стоило приостановить, но Карл жаждал ввести графиню Маран под его кров и досадовал на каждую задержку. Валентин не раз вспомнил слова Арно: «Я хочу, чтобы у меня дома был мир». С деревьев парка ветер еще не оборвал все листья, когда издатель попросил приема ни свет ни заря, взволнованный и даже без шляпы подмышкой. — Ваша светлость, случилось ужасное. Это моя вина! — Что-то с рукописью?! — Кто-то из дриксенских книготорговцев украл «Союз» из печатни и выпустил в свет! — И… что же? — Первые экземпляры, пишут, уже разошлись, и в книжных лавках спрашивают еще. Мои тоже разлетятся, но ваша светлость, я глубоко сожалею, добиться положенной прибыли в таких обстоятельствах… — Не шумите, любезный, вы мешаете мне думать. Так, значит, разошлись? — Как пирожки, ваша светлость. — Если вы потерпели убытки — представьте счет. И поторопитесь с талигойским изданием. — Мои убытки не столь велики, как будут теперь прибыли, но ваш гонорар с украденных… — Это не должно вас беспокоить. — Можно к тебе? — Входи, — он оторвался от созерцания вечерних облаков. — Ты еще не одеваешься? Валентин, можно мне тоже сегодня поехать во дворец? — Ты уже не унар и не оруженосец, чтобы спрашивать разрешения, — он улыбнулся младшему. Если б можно было выбрать, Валентин предпочел бы общество Питера, но этикет требовал присутствия с наследниками, то есть с Клаусом. — Принцесса вправду такая красавица, как говорит… говорят люди? — Принцессы и королевы не бывают нехороши собой, — усмехнулся он. — Увидишь сам. Ее мать была красивее. — А наша матушка? — деловито уточнил Питер. Валентин вздохнул, вспомнив васспардский портрет молодой герцогини, написанный еще до появления Габриэлы на свет. — Матушка была очень хороша в юности. — Я хотел спросить еще. Полутраур принцессы ведь скоро закончится, и что тогда? Валентин, улыбнувшись, хотел было потрепать младшего по голове, как раньше, но Питер уклонился. — Ты сам говоришь, что я уже не ребенок. Я понимаю, что знатные вдовы либо уходят в монастырь, либо вступают в брак снова. Но Клаус?.. — Что будет с Клаусом, тебе не скажет даже он сам. Если ты хочешь поехать с нами, ступай одеваться. И будь добр, позови моего камердинера. Валентин предпочел бы вовсе не являться во дворец в последнюю неделю, больше того — не посещать гостиные. В столице, кажется, не осталось ни одного приличного дома, где не обсуждали бы «Великий союз». Талигойское издание успело как раз к прихлынувшей из Дриксен волне популярности трактата. Большинство сходились на том, что написан он в Эйнрехте, самые смелые указывали на Руперта Фельсенбурга. А не далее как вчера Карл потребовал от Совета запретить «Союз» в Талиге. — Как наполненную вольнодумством и желанием разрушить основы нашей власти, — ноздри короля гневно раздувались, очень знакомая Валентину книга в темно-зеленой коже хлопнулась на стол и развернулась, являя размашистые пометки и подчеркивания. Кое-где точка была поставлена с такой силой, что перо прорвало страницу. Запрет облетел столицу в тот же день, но популярности «Союза» не убавил, разве что разговоры велись теперь вполголоса. Как-то раз Валентин вернулся домой раньше обычного и обнаружил в столовой неизменную троицу — Клауса, Водемона и Анри, оживленно беседующих о чем-то, сблизив головы. Завидев его, Клаус ловко накрыл нечто на столе салфеткой, но Валентин успел заметить темно-зеленый уголок. — Прошу вас не прерывать ужин, господа, я должен снова уехать, — про себя он поморщился: Клаусу пора бы понимать, что тайные разговоры не ведутся за обеденным столом, даже если слуги не стоят за спинами. Лионель книгу не прятал — «Союз» лежал раскрытым на всеобщее обозрение на столе в кабинете. — Наконец-то, — улыбнулся, коснувшись губ. — Я ждал вас после Совета. — В самом деле? — Надеюсь, вы никому больше не поверяли высказанных здесь идей? — Кажется, нет. — Ну хоть это… Карл рвет и мечет. Я полистал книгу, принесенную королем. Наше Величество заподозрило автора в желании ограничить королевскую власть в пользу союза аристократов. А уж упоминание о тайных гальтарских судах… — Чтущий далеко не всегда разумеет то, что сказано. — Воистину, дорогой мой герцог. Вы можете гордиться признанием света, половина Олларии уже знает ваш «Союз» лучше, чем Посольская палата — Золотой договор. Мягкая ирония Лионеля делала все действительно забавным и слегка льстила. — А что скажете вы? — Вы желаете еще раз слышать все, что я вам говорил этой зимой? Ваши идеи были бы прекрасны, не будь они безумны… Голоса колыхнулись волной под высокими сводами и утихли: почти бесшумно растворились двери, стукнули в пол приклады, когда гвардейцы отдавали честь сестре короля. Клаус за правым плечом наверняка сворачивал шею. Валентин стоял неподвижно, дожидаясь, пока принцесса проплывет мимо него. Октавия подросла — раньше она приходилась ростом ему по грудь, теперь, вероятно, чуть выше плеча. Даже под вдовьей накидкой она выглядела хрупкой, тонкий профиль стал тверже. Валентин редко обращал внимание на дамские платья, но наряд возвращающейся домой принцессы — это не просто прихоть, особенно, если речь идет об Октавии. Валентин отметил серый траур — эсператистский, принцесса осталась верна новой вере, хотя могла бы надеть родовые цвета. Простота и скромность одеяния били в глаза посреди дворцовой роскоши, но в этом не было ничего от монашеского смирения — серый цвет напоминал скорее сталь доспехов. Полутраур позволял украшения, и в волосах принцессы сверкали бриллианты сквозь положенную вдове вуаль — тончайшую, однако, почти невесомую. Кажется, при отъезде камней было меньше: подарки Штарквиндов? Октавия не превратилась в красавицу вроде Селины, но стала такова, что другой ее и представить было невозможно. Расправленные и приподнятые плечи, скрещенные — но не сжатые — впереди руки… Принцесса смотрела только вперед и миновала их, не глянув. Рядом судорожно вздохнул Клаус. Теперь и Валентин повернул голову, глядя, как она присела в реверансе перед королем — Карл поднял ее, поцеловал в щеку, — как Октавия опустилась на стул, приготовленный ей чуть ниже королевского. На секунду Валентин поймал взглядом усмешку Арно: он тоже заметил, что принцесса не ответила на улыбку Селины. Едва зала пришла в движение, Клаус испарился из-за плеча так стремительно, что Валентин и оглянуться не успел. Он напомнил себе, что брат — не унар, чтобы следить за каждым его шагом и, не в силах одолеть внутреннее беспокойство, отправился туда, где в последний раз видел Лионеля. — В ближайшие дни во дворце будет весело, — Лионель приветственно приподнял бокал. — Кому? — Валентин проследил за его взглядом. Октавия, откинув вуаль, с улыбкой слушала брата. Стул Селины с другой стороны от трона опустел. — Поглядим, поглядим… Вы остаетесь на маскарад? — Вероятно, да. Вы считаете, Ее Высочество намерена явиться? — А зачем, по-вашему, назначен маскарад в неурочное время? На приемах в честь вдов балы давать не положено, а под маской все равны. — Безусловно, но все же… — Хотите пари? — На что? — от интонаций Лионеля по телу пробежали мурашки. — Если я выиграю, я вас поцелую прямо здесь. — В этой зале? — серьезно переспросил он. — В этом дворце. И не в моем либо вашем кабинете. — А если я? — Лионель говорил достаточно тихо, выиграв момент, когда рядом не проходили гости либо лакеи с подносами, но от того, что подобный разговор шел у всех на виду, мурашки стали крупнее, в груди екнуло в предвкушении. — Если вы — помнится, позавчера ночью вам весьма понравилось… — Лионель! — прежде, чем отвести взгляд, он успел заметить, как у того полыхнули глаза. — Принимаете пари? — Да, — даже если Лионель не шутит, соблазн азарта затмевал осторожность. В соприкоснувшихся бокалах плеснулись темно-красное и золотое вино. — Смотрите же. Кажется, к нам идет ваш брат. Валентин оглянулся, но вместо Клауса обнаружил всего лишь Питера. С тех пор, как Карл окончил Лаик, двор веселился в маскарадах чуть ли не каждую неделю. Под масками все равны, и именно потому иные матери построже не ездили на такие праздники вовсе, чтобы не упустить из виду дочерей в пестрой толпе. Валентин посещал маскарады далеко не каждый раз — изредка, когда приходило желание развеяться, да и тогда ограничивался полумаской. Конечно, приглядевшись к толпе, можно было отметить, что кое-где танцующие и болтающие ведут себя сдержаннее — вероятно, там находится король, — но дух тайны, запрета, интриги будоражил кровь. Клаус, никогда не повторявшийся в костюмах, в этот раз тоже только накинул «гальтарский» плащ. По нервным движениям и блестящим в прорезях полумаски глазах Валентин угадывал его волнение. — Успокойся, — он требовательно сжал локоть, когда брат оказался рядом. — А что? Отошлешь меня домой? — смешок Клауса оборвался, но не из-за начавшегося полонеза — «дамского» танца, одного из немногих, где на маскарадах — и только на них — кавалеры ожидали приглашений дам. Сквозь толпу к ним двигалась маска в «лебедином» костюме: белоснежное «оперение», белокурые косы из-под шапочки, густая вуаль прячет глаза, но открывает губы и изящный подбородок. Клаус замер, не дыша, а она присела в реверансе перед Валентином. — Я сожалею об утрате Вашего Высочества. — Создатель решил, что Ларс слишком хорош для меня и для Дриксен, — голубые глаза взглянули прямо и холодно. — Ваше Высочество несправедливы к Создателю. Выходит, что для него нет никого хуже стариков. — А разве не так? — Октавия рассмеялась. — Чем старше, тем больше они успели нагрешить. — Или загладить грехи молодости. — Руперт пересказывал мне донесения графа Глауберозе. Я должна выразить вам благодарность за то, что Талиг не постигла участь Эйнрехта. — Я более чем вознагражден королевской благодарностью. — Он упоминал, что писал вам о планах герцогини Элизы. Вы желали, чтоб они осуществились? — Да. — Вы не изменились, герцог, — с ее губ сорвался короткий смешок. — Я не держу на вас зла. — Я буду рад служить Вашему Высочеству, если представится такая возможность. — Кто знает. Проводите меня к королю. В последний раз Валентину приходилось танцевать с герцогинюейЭпинэ, тоже полонез: в сложных фигурах со сменой кавалеров она терялась, а чинный, медленный полонез давал возможность развлечь даму одновременно и танцем, и разговором. Валентин не успел отойти достаточно далеко и услышал, как Октавия холодно переспросила: — Графиня Маран? Не знаю такой. Я помню некую Селину, состоявшую при моей матери, но она не была дочерью или женой графа Маран. Он усмехнулся про себя и вернулся в гущу гостей, обходя танцующих. Сегодняшний маскарад отличался небывалым воодушевлением и пестротой нарядов, от сказочных до народных. В глаза били яркие пятна, Клауса найти удалось не сразу — как раз в тот момент, когда в середине освободили место для марески, и брат вел к становящимся парам деву-лебедя. Это должно было произойти рано или поздно, Валентин выдохнул. Маскарад на то и маскарад, что позволяет некоторые нарушения приличий. Лучше переговорить в круговерти танца, на виду у всех, чем искать свиданий потом. Он хотел улучить минуту для разговора с Клаусом после, но вновь заиграли полонез. Так скоро? Валентин не успел сделать и двух шагов, как ему протянула руку маска в розовом платье и с розами в волосах. Отказать было нельзя, — ведя даму, он увидел, как едва разлучившаяся пара — «гальтарский» плащ и «лебедь» — вновь становятся вместе в ряду танцующих. Оборачиваться назад было верхом неприличия. Валентин попытался угадать, кто его спутница, — что-то в ней было знакомое, но маска до самого подбородка отвлекала. Отвечая на любезности, она явно робела и говорила негромко, так что узнать по голосу не удавалось. С облегчением проводив даму, он оглянулся вновь — маски, маски, причудливые головные уборы, пары, плащи, темнота окон… В балконном проеме мелькнули и исчезли белые перья. — Бесполезно, — вкрадчиво шепнули на ухо. — Лион… Граф Савиньяк, вам никто никогда не говорил, что подкрадываться неприлично? — Но иногда полезно. Будь граф Васспард моложе раза в полтора, вы могли бы что-то требовать от него. Будьте благоразумны, Валентин, не то привлечете к этому балкону лишнее внимание. Лионель был прав. Что-то велеть и запрещать было поздно и бесполезно. Рассеянно глядя по сторонам, Валентин заметил давешнюю маску-розу рядом с Залем, тот держал даму под локоть не как случайную маскарадную спутницу, а уверенно. Анна-Рената? Зачем бы ей? В очередном быстром танце мелькала алая марикьярская рубашка — Берто не любил сложных костюмов и одевался обычно по-своему. Валентин невольно задержал на нем взгляд, а когда обернулся, Лионеля рядом уже не было, зато неподалеку мелькнул Клаус. — Постой. — Валентин, я прошу тебя, хоть раз в жизни будь братом, а не герцогом. Не говори мне ничего сегодня! Поколебавшись от страстной мольбы, звеневшей в голосе, он только молча кивнул. Танцевать хотелось еще меньше, чем прежде. В конце концов, на виду у короля и всего двора Октавия и Клаус не нарушат приличий сверх уже случившегося, а слухи и так были неизбежны. Валентин не стремился теперь найти кого-то взглядом, равнодушно глядя на людской калейдоскоп, хмурясь и улыбаясь собственным мыслям. Завидев наконец Лионеля у противоположной колонны, он направился прямо к нему. — Графиня Маран покинула праздник, — заметил тот. — А король? — Кажется, еще нет. Вероятно, ее утомили танцы. А вы, герцог? Еще остаетесь? С таким лицом только выходцев отгонять. О чем вы снова задумались? — Сегодня я несколько завидую своему брату, — Валентин отвернулся от паваны. — Вы все-таки питали тайную страсть к Ее Высочеству? — Хотел бы я встретить чувство, неподвластное времени и расстояниям. — Насколько я замечал, ваша ненависть к Манрикам отличается не меньшей стойкостью и продолжительностью, — Лионель сжал губы. Когда он делал так, лицо становилось рельефным, четким, словно гипсовый слепок. — Кстати, вы мне проиграли. Извольте соблюдать уговор. — Здесь?.. — За ширмами. Сейчас. Алатские ширмы с охотничьими сценами отгораживали расставленные вдоль стен диванчики и кресла, гости поправляли за ними маски или отдыхали. Валентин был уверен, что все укромные уголки заняты, но, видно, танец увлек даже флиртующих — диван был пуст. Все еще не веря, он повернулся к Лионелю и тут же оказался в объятиях. Поцелуй был требовательным, даже болезненным — так, как целуют не при встрече, а в пылу страсти, захватившей обоих. Лионель сжимал его плечи, скользнул по телу, сдавил ягодицы — будто наедине в спальне, а не под звуки музыки в шаге от толпы — Уговор исполнен? Вы удовлетворены? — Валентин тронул губу, проверяя, нет ли следа. — Нет, — Лионель резко качнул головой. — Идите. Идите же первым, танец заканчивается. Он не собирался ехать сегодня к Лионелю — выйдя из-за ширм, посмотрел по сторонам, ответил на поклон одного из младших секретарей и направился к выходу, — но через час оказался в особняке Савиньяков. — Валентин, вам попалось кислое вино во дворце? Кажется, дорогой мой герцог, я всю жизнь считал вас умнее, чем вы есть. — Объяснитесь. — Вы уверены? Извольте. Вы помните, в каком году вернулись в Олларию? — Конечно. — Десять лет. И почти столько же мы с вами делим постель. И я влезал к вам в окно просить прощения, а вы спали у меня под дверью. Вам нужны романтические разлуки и признания, как у вашего брата? Поедете в свой любезный Васспард — или мне надо покинуть Талиг, чтобы вы вдоволь вздыхали у огня? Все-таки, Валентин, порой вы глупы, как эта пробка. — Лионель! — Не перебивайте старших по званию, полковник Придд, — Лионель усмехнулся. — Я долго ждал возможности сказать, что люблю вас. Со всей вашей фамильной гордостью и привычками, со всей вашей Приддой и драгоценным замком. И вы это знаете, иначе сейчас веселились бы во дворце. Лионель встал еще в начале фразы. Валентин поднялся тоже, не в силах отвести взгляда; мельком подумал, что с таким лицом обычно не признаются в любви, а открывают государственные тайны или вербуют заговорщиков. — А если это не я глуп, а вы впадаете в сентиментальность? — никогда прежде он не говорил с Лионелем так, в большинстве случаев отвечая на иронию холодной вежливостью, но сейчас было можно — можно все. Воздух буквально вибрировал от ожидания. — У меня есть целая ночь, чтобы доказать, что вы все еще слишком молоды, чтобы со мной спорить, — усмешка смягчилась. — Вы как будто впервые слышите признание в любви. — Впервые. Лионель вскинул брови, но смолчал, требовательно глядя — глаза в глаза. — Я. , — он запнулся, пытаясь подобрать ответ, сказать иначе то, что говорится только тремя словами или вообще одним… Потому что если сказать это — нельзя будет разделять Савиньяка на графа, экстерриора, бывшего маршала, бывшего кансилльера, — и того Лионеля, рядом с которым было тепло; надо будет довериться второму и не ждать каверз от первого. — Если думаете — лучше не отвечайте вовсе, — Лионель закрыл рот своими губами. Он возвращался домой утром, в то время, когда все еще спят, и только булочники в пекарнях вынимают хлеб да слуги поднимаются, ожидая колокольчика хозяев. Все еще взбудораженный вчерашним приемом и еще больше прошедшей ночью и неожиданным признанием, Валентин не стал ложится дома, зная, что больше не уснет. — Граф Васспард? — Не ночевали дома. Валентин отбросил предположение, где мог быть Клаус. Октавия слишком умна, чтобы первую же ночь покинуть спальню или провести кавалера мимо дам и стражи. Скорее всего, брат уехал к кому-то из приятелей, в гарнизон, в трактир, на худой конец. Он не успел еще допить шадди, как камердинер доложил, что Клауса спрашивает Водемон. Валентин улыбнулся про себя и велел пустить. Видимо, гостю не доложили, что примет его не брат — Водемон запнулся на пороге. — Я не хотел тревожить вас так рано. — Я рано встаю, — что он и не ложился, Валентин не уточнял. — Шадди? — А Клаус?.. — Еще не выходил. Или вы предпочтете вина? Он никогда не беседовал близко с приятелем брата, и сейчас мысленно сравнивал его с прочими Валмонами, с усмешкой пытаясь угадать, что привело гостя так рано — дружеское беспокойство или валмоновский нюх на важные события? Выбирая из двух щекотливых мыслей, лучше все-таки было думать о Клаусе, чем о признаниии Лионеля. Спрятаться за «Не говорите» он не хотел, но как произнести, глядя в глаза, то, что он так мечтал в юности сказать вслух?.. Брат не избегал его, но выглядел настолько отрешенным от действительности, что заводить серьезную беседу было бесполезно. Валентин хмурился и молчал, надеясь, что уважение к даме сердца предостережет от необдуманных поступков. По опыту угадывая, куда дует дворцовый ветер, он чувствовал вокруг любопытное ожидание: чем на этот раз разрешится желание принцессы? Валентин морщился, даже не будучи в центре этого внимания, и тихо завидовал Клаусу, пропускавшему все мимо ушей, но сам еще раз убедился, что достойная сдержанность и тайна себя оправдывают. — Господин экстерриор меня примет? Четыре дня он думал, примеряя, перекатывая слова в голове и — шепотом — на языке. Вспоминались и первые короткие вспышки страсти посреди трудов — Валентин усмехнулся, — и ссоры тех лет, и холодное молчание Лионеля, когда собиралась седоземельская экспедиция. На этой мысли он тряхнул головой и вызвал в памяти визит Лионеля в Васспард. «Я люблю вас» было правдой, как и то, что в глубине души он знал ее давно. Стоило вести себя как обычно, то есть навестить особняк Савиньяков или передать записку, но неразрешенное не давало покоя, а решимости не хватало. Лионель тоже как будто нарочно избегал его: не приезжал и не приглашал. — Герцог Придд? Чем могу быть полезен? — Лионель деловито указал на стул. — Я просил бы личной беседы. — Разумеется. Франсуа, будьте любезны, закройте двери. — Итак, Валентин? — Лионель смотрел спокойно и вопросительно, будто они виделись несколько часов, а не дней, назад. — Я люблю вас. Мир не перевернулся, кресло не провалилось в дворцовые подвалы, от души отлегло, стало неловко и необыкновенно хорошо. Уголки губ Лионеля поползли вверх, брови чуть приподнялись, глаза заискрились. Валентин мельком подумал, что видел его веселым, злым, довольным, но никогда до этого момента — неподдельно счастливым. — Это лучшее, что я надеялся когда-нибудь услышать в этом кабинете. — Только в этом? — Валентин наконец смог вдохнуть. — Вы прямо-таки искушаете меня пренебречь государственными делами. Через полчаса я должен принять гайифского посла, но… — Не стоит дразнить павлинов, — он улыбнулся, отражая улыбку Лионеля. — Я намерен сегодня ужинать дома и прикажу поставить прибор для вас.