Не заводить детей и собак

Валентин перенял у Лионеля привычку останавливаться у карты и размышлять, изучая очертания границ. Весна была в разгаре, когда скончался великий герцог Улаппа Хулиан Второй. Трон заняла его дочь — Ада-Марина, родная племянница Рокэ Алвы и двоюродная сестра Луиса. От второй жены, принцессы ардорской, у Хулиана детей не было. Новой великой герцогине шел пятьдесят второй год, она не была замужем и не имела детей. Улапп, зажатый между Ардорой, Талигом и Устричным морем, не имел ценности сам по себе, но на весах судьбы мог сыграть решающую роль. Вместо поездки Гаунау Лионель, прихватив с собой маркиза Алвасете, умчался приносить поздравления и — негласно — уговаривать закрепить престолонаследие за соберано Кэналлоа, то есть по сути, за Талигом. Задача обещала быть непростой: Ада-Марина, по слухам, имела любовником ардорского посла и склонялась к восточному соседу. Валентин от всей души надеялся, что это лишь слухи. Не только ради Талига — Улапп напрямую граничил с Приддой, от Васспарда до границы ближе, чем до Кольца Эрнани. А Клаус с Октавией неожиданно выбрали в качестве цели свадебного путешествия не Ургот, не Фельп, а Придду. Он думал было ехать тоже, но быстро понял, что привык не делить Васспард ни с кем. Разве что с Лионелем… Он снова всматривался в карту, словно под его взглядом четко прорисованные линии могли сместиться. Ардора, еще одна «монета», в последние годы все более очевидно купленная Гайифой… Валентин переводил взгляд на юг. Теперь, когда улеглись семейные хлопоты, ему вновь не давали покоя дриксенские воззвания против Эсперадора и его сподвижников — то есть в том числе кесаря Иоганна. Между Гайифой и Дриксен или Ардорой прямого пути нет. Хоть сушей, хоть морем — все дороги ведут через Талиг. Где-то по ним идут купцы и контрабандисты, несут поддельные паспорта, словно ядовитую змею за пазухой. А через пару лет, когда придет время свадьбы Карла, их хлынет еще больше, и тут все будет зависеть от твердости молодого короля. Не станет ли София Гайифская хуже Алисы Дриксенской? Как кансилльер, он мог не заботить себя этим, предоставив все экстерриору, но Валентин еще хорошо помнил времена, когда кансилльерия занималась всем, что Лионель считал важным и нужным. Потом он сам успешно ратовал за разделение кабинетов и упорядочение власти — кто бы ни стоял во главе — но сейчас жалел, что без графа Савиньяка нельзя получить доступ к последним донесениям. Такая людная недавно, Оллария неожиданно опустела. В разные стороны уехали братья — Питер надолго, не меньше, чем на год. Уехал Лионель, вернулась к себе урготская чета, даже Готье отлучился в Валмон, вскользь упомянув, что от Валмона до Марана всего ничего. «Всего» было приличным, но борзой, как говорится, четыре хорны не крюк. Валентин посмеивался, предполагая, что осада старого Валмона и братьев отражена успешно. Герцогиню Долорес, чтоб не скучала без брата, временно переселили во дворец, в компанию к принцессе Анжелике. Валентин внимательно присматривался к обеим: Анжелике было почти шестнадцать, детская пухлость на глазах превращалась в женственную пышность. Женихов вокруг хватало, Валентин поставил бы на Гаунау, но выбор зависел от многих, в первую очередь от короля. Долорес Алва представляла резкий контраст Анжелике — смуглая и черноволосая, с чуть-чуть раскосыми глазами, она отлично держалась в седле; по слухам, втайне от всех ездила даже по-мужски, если выдавался случай покататься без спутников. Родовые синие и черные цвета делали ее старше, особенно в сочетании с яркими украшениями — на ком-то другом они смотрелись бы пестро и по-дикарски, но ей шли. Она не была разговорчива, но смотрела пристально, и Валентин, если ему случалось оказаться рядом с этой юной особой, подолгу потом размышлял о странной судьбе герцога Алвы и его детей. На досуге он навестил домик у городской стены, ключи от которого Лионель едва успел прислать перед отъездом. Домик действительно был мал — наверху, не считая каморки для умывания, помещались только спальня и столовая. Непривычно и забавно было видеть сквозь раскрытые двери весь этаж насквозь; обстановка, впрочем, была вполне приличная. Оглянувшись на кровать, Валентин вздохнул, а потом нахмурился, подавив ревнивую мысль: положим, этот дом был приобретен для других целей, но кто сказал, что только он?.. Со скуки он сошелся с Рафле. Пусть Лионель был умнее, а Готье забавнее, но Франсуа умел быть непринужденным и приятным собеседником, и к тому же красочно описывал места, где побывал, — чуть ли не все побережье Померанцевого моря. Наблюдательный и любопытный, как истинный Рафиано, он рвал розы в бордонских садах, отмечал фельпские Андии, был принят при дворе Фомы и посетил даже развалины Агариса. — Не такие уж развалины. Сожгли начисто в основном предместья со стороны моря. Внутренний город пострадал, но многие особняки остались целы, только заброшены. Есть целые улицы, где не встретишь ни одной живой души, только пробегают кошки. Кошек там отчего-то развелось много. — Должно быть, в заброшенных домах расплодились крысы. — Наверняка. Странное чувство охватывает, когда идешь в таких местах. Я как-то свернул на шум воды — стена была проломлена, а за ней во дворе журчал фонтанчик. Дом был почти цел. Мраморная арка, одичавшие вьющиеся розы, тишина… В другой улице я свернул на голос. Вообразите полуразушенный монастырь, где на пепелище живет одинокий монах и с утра до вечера поет заупокойные по всем погибшим насельникам — по каждому отдельно. Мне он показался немного не в своем уме: уверял, что братия до сих пор здесь, он видит их каждую ночь. — А вы не встречали призраков? — Увы. Кого только я там не встречал, но призраки мной пренебрегли. От слов Франсуа перед глазами вырастал город-тень, сам похожий на призрака. А собеседник уже отмечал, что столетиями скрещивавшиеся торговые пути не истребить: в порту у моря выросли новые склады, таверны, причалы. Помятый, но уцелевший колокол по-прежнему возвещает рассветы, закаты и морские бури. Они сидели в библиотеке. День был пасмурный, на стенах мягко горели свечи. — А Гайифа? — В Гайифе — лучшие художники нашего Круга. — Круг только начался, — улыбнулся он. — Есть по меньшей мере три имени, которых было бы довольно, чтобы его прославить. Хотя бы божественный Санто — его натюрморты, кажется, источают запах. А какие цвета! Вообразите, что при этом он не пишет людей, отказываясь от всех заказов на портреты до единого. — В самом деле? — Портретами славится Джузеппе. Я уговорил его уделить мне хотя бы полдня, обещая ему славу в Талиге. Напомните, когда будете у меня, я покажу вам эскиз. — Удивительно, что отмеченные Создателем люди так падки на славу. — Все мы таковы, — рассмеялся Франсуа. — А вы не грешны? Нет? Рафле и сам был не чужд тщеславия — писал недурные сонеты и охотно показывал желающим. Валентин был особенно благодарен ему за то, что он не требовал непременного одобрения. Впрочем, многие удачные обороты можно было похвалить от души. Большинство сонетов были о любви, а в разговоре тот нередко намекал многозначительно на какую-то сердечную победу на юге. К счастью, Рафле интересовали не только картины и книги. — У гайифского павлина два крыла — торговцы и ремесленники. Хвост — армию — ему выдернули, но иногда император еще пытается его распустить, забыв об отсутствии перьев. В Паоне необыкновенно любят парады. С легкой руки Рафле по столице разошелся гайифский роман — «Алхимия чувств». Герой-алхимик времен Кабитэлы бился над созданием эликсиров, способных вызывать у человека определенные чувства. Валентину она показалась странной, о чем он не раз спорил с Франсуа. — Не так трудно без всяких эликсиров вызвать у человека гнев, страх, радость. — А смелость? Любовь? — мечтательно улыбался тот. — Любовь… Чувство долга ему даже в голову не приходит. А если бы и приходило, я бы недорого оценил долг, соблюдаемый под воздействием эликсира. — Разве в древних трагедиях нет клятв, данных под влиянием вина? Чем оно хуже? — Прошу заметить, эории клялись над полной чашей, а не после того, как опустошили ее. — С вами трудно спорить. Но согласитесь, удивительное знание души… Валентин умалчивал, что это ему и не нравится. считая, что суть человека в его поступках, а не мыслях, особенно тех, что недостойно открывать первому встречному. Все же книга долгое время лежала на столе в его спальне. Он перечитывал гальтарские трагедии и комедии, в том числе списки, найденные Питером. Увлекшись, Валентин пролистал и пару трактатов о природе веществ, на несколько вечеров погрузившись в тайный мир металлов и камней. Питер, невинная душа, охотился за авторами и вряд ли обращал внимание на украшавшие свиток миниатюры: бои, герои, пиры… Последние иногда весьма напоминали оргии. Валентин долго хмыкал, разглядывая фон одной, со многими персонажами; вооружился даже увеличительным стеклом, а после размышлял: навестить ли лавку, где он заказывал когда-то серебряного спрута, или послать записку, чтоб требуемое доставили на дом? В молчании хозяина можно было быть уверенным, вещи, которые он продавал, были слишком дорогими для большинства горожан, и скромность для торговца наверняка равнялась не только богатству, но и жизни. С другой, можно столкнуться с кем-нибудь, а герцога Придда знают в лицо даже те, с кем он незнаком… Навещать одинокий домик сейчас смысла не было, но порой Валентин все же проводил там вечера, как будто это могло приблизить возвращение Лионеля. Заросший сад скрывал вход в дом и окна, на втором этаже было тихо. Он подолгу лежал на кровати, глядя в простой беленый потолок, думая о Лионеле — или ни о чем. Старику-жильцу не приказывали ставить на стол в спальне перья и свежие чернила, но он, всю жизнь прослуживший в суде Приды, не мог представить, что герцогу не потребуются письменные принадлежности. Как-то раз, когда возвращаться в пустой особняк не хотелось, Валентин сел набрасывать возражения на «Алхимию» — шутки ради не от себя, а от имени некоего кабитэлского рыцаря, — и увлекся, а рыцарь вдруг обзавелся невестой, оруженосцем, верным другом, коварным врагом… Сперва он пытался изложить мысли в стихах, но строфы выходили сухими и зубодробительными, как матросские галеты. Валентин смирился и перешел на прозу. Клаус с Октавией вернулись из Васспарда, и Валентин с приятным удивлением обнаружил, что обязательные ежегодные приемы можно переложить на невестку, появляясь ради приличия только в первой части вечера. Октавия справлялась с ними не хуже, чем в свое время Габриэла. Попутно с тем принцесса успевала принимать в Ружском дворце послов, гостей и все прочих, — пока Карл не был женат, его сестра являлась первой дамой двора — и заниматься отделкой дворца собственного, который в народе уже прозвали Морским. На своей половине она завела парадную спальню на южный манер. В середине комнаты возвышалась огромная кровать под балдахином, на восточной стене картина изображала встречу влюбленной пары: рыцаря и очень юной девушки. Черты лиц были очень схожи с хозяевами дворца, особенно если перевести взгляд на стену западную, где висела картина, запечатлевшая венчание. Валентин знал, что вряд ли кто-то провел на этой кровати хотя бы одну ночь, но, проходя мимо, испытывал некоторую неловкость. В Васспарде, в отличие от того же Надора, герцогу с герцогиней давно не возбранялось иметь общую спальню, но чьи бы то ни было постели, если уж комната оказывалась проходной, скромно прятались за ширмами. Мнение он оставлял при себе, позволяя брату устраивать жизнь по своему разумению. В Васспарде, пока он жив, ничего не изменится, а там… Кто знает, как и когда наступит смертный час, и кому все-таки достанется титул. Зато Валентин испытал даже некоторую гордость, когда брат и невестка одинаково восхищались новым храмом. — Ты должен его увидеть, — горячо убеждал Клаус. — Акварели — это не то. Среди зелени он белеет, как… Как лебедь на лесном озере. Валентин хотел съездить, но сперва собирался дождаться Лионеля, и только спросил: — Ты виделся с Герардом? — Да, несколько раз. По-моему, у него все идет успешно. Октавия, ты же знаешь, не любит графиню Маран и сперва приняла его холодно, но потом переменила мнение. — Рэй Кальперадо тебе еще пригодится. Уважай гордость человека незнатного, и он будет тебе предан. В последние месяцы Арно пропадал если не на службе, то дома, с Гретой, но как-то под вечер, когда Валентин задержался в кансилльерии, заглянул в кабинет. — Ты занят? Кажется, я тебя пару недель не видел. — Примерно со вчерашнего утра, -улыбнулся Валентин, протягивая руку. — Правда, это длилось пару минут. — Да, — Арно опустился на стул, вытянув ноги с блаженным видом. — Как мне не хватает такого порученца, как Питер. — Неужели во всей страже нет достойных юношей? — Достойные есть, сообразительных меньше. Ты же знаешь, как это бывает: все, кто только могут, рвутся во дворец. Я буду не я, если не добьюсь у короля разрешения ввести экзамен для королевских гвардейцев, — Арно сел ровнее, положив руки на колени. Когда у него становилось такое выражение лица, он очень походил на Лионеля и взглядом, и интонациями. — Только не на историю и словесность, — усмехнулся Валентин. — А неплохо бы, — Арно ответил хмурой усмешкой. — Может быть, это отбило бы желание у некоторых. Да что я, в самом деле! Что у тебя, почта? Я тоже получил письма от братьев. — Что граф Лэкдеми? — спокойно спросил он. — Как всегда, не может сидеть дома дольше десяти дней. Наставляет меня, — Арно фыркнул, оглянулся на дверь и-улыбнулся лукаво, став теперь похожим на Эмиля. — Лионель интересно пишет об Улаппе, где же у меня было письмо… Вот, слушай: «Мы танцуем веселый танец: шаг вперед, два назад. Но даю слово, здесь еще попляшут под талигойскую музыку». Арно протянул листок и кивнул в ответ на вопросительный взгляд. Валентин жадно пробегал глазами знакомый ровный почерк. Письмо было адресовано Арно, — но так не пишут, если у письма один адресат, да и незачем капитану охраны точный расклад сил, как и сведения о том, что в Дриксен возник некий кружок «Союз верных». В конце была приписка: «Прошу, передай известной тебе особе пожелания здоровья и благополучия, не менее важных для меня, чем мои собственные. Буду весьма благодарен, если найдешь время написать ответ». По лицу неукротимо и предательски поползла краска. Арно, посвистывая, смотрел в окно. — И что ты не прикажешь выставить рамы? Уже ведь лето, жарко. — Действительно, — он сложил листок и аккуратно пододвинул к краю стола. — Мне пора, не хочу волновать Грету. Она спрашивала, отчего ты не заходишь ужинать. — В ближайшие дни непременно исправлюсь. Спасибо. Арно улыбнулся от дверей. Луис Алва вернулся в Олларию вместе с воспитателями и гувернерами, а Лионель, не заезжая в столицу, налегке умчался в Гаунау. Валентин был огорчен и недоволен — в письме на это не было и намека — а дошедшие слухи раздосадовали еще больше. Принцесса подписала-таки бумагу, по которой признавала наследником двоюродного брата, по возрасту годившегося ей во внуки. Свет обсуждал победу — и сплетничал, как она была достигнута. По одной версии, Лионель все-таки соблазнил принцессу и дрался на дуэли с оскорбленным ардорским послом, заставшим их в щекотливой ситуации. По другой, принцесса оскорбилась, когда давний любовник изменил ей с талигойским экстерриором. В эту Валентин верил меньше, но выбросить из головы не мог. Утреннее солнце било в глаза и раздражало. Он недовольно щурился, одеваясь, и молчал. Герберт, чувствуя настроение герцога, завершил одевание, поклонился и исчез. Валентин выдохнул: выругать верного камердинера было не за что, но очень хотелось. Впрочем, вот хоть за шторы: можно было догадаться опустить их в такое солнечное утро… Он сухо кивал на приветствия по пути в кансилльерию, а на иные и не отвечал вовсе. Встал было перед картой, но недовольно дернул уголком рта и сел. Раздражало все: от веселых голосов из сада до мертвой тишины, воцарившейся в секретарской. Справедливость не позволяла устраивать обидные выговоры по мелочам, но раздражение, которое не на ком было сорвать, все копилось. Валентин мысленно перебрал всех, с кем Лионелю когда-либо приписывали связь: Катарина, Марианна, Селина, Урфрида… Если вспомнить еще более давнее, долетевшее до него обрывками, — когда-то свет предполагал, что Рокэ Алва и его дальний родич не только друзья… Валентин стыдился сам себя: верить слухам для дворянина бесчестно, особенно тем, что порочат память покойных, а что до Селины — Лионель давал слово, что никогда не имел с ней близости. Но доводы разума помогали лишь на краткое время. Ревновать к старику-королю в обычном смысле было нелепо, но Валентин не мог справиться с обидой, что Лионель не заехал по пути в Олларию хотя бы на день-другой. На приветствие Рафле он ответил немного любезнее: вдруг Франсуа знает что-то новое и важное. Но тот заговорил не о Лионеле, а о дриксенских «верных». — И все-таки они нас опередили. Если бы граф Васспард не отлучился из Олларии, мы бы… — Мы? Простите, что вы имеете ввиду и при чем здесь Клаус? — Вы не знаете? — Франсуа был неподдельно удивлен. — Но ведь ваш брат состоит в обществе. В «Истинном союзе», так назвали, чтобы отличать от дриксенского. Валентин молчал, Франсуа помялся. — Я знаю вас как человека чести… — Даю слово, что не употреблю вашу искренность во зло. В гневе он хотел было ехать в Морской дворец или вызвать Клауса к себе, но сдержался. Брат давно не унар и не оруженосец, чтобы его можно было отчитывать, да и сколько можно… Пусть делают как знают — и Клаус, и все остальные. А он, ничего не дожидаясь, завтра же уедет в Васспард. В таком настроении его и застал Арно. — Нет, шадди не надо, я спешу, — друг понизил голос, оглянувшись на дверь. — Письмо из Гаунау я не взял, оно короткое. А это тебе. Оставшись один, Валентин не сразу взял сложенный листок, подумав даже, не сжечь ли сразу на свече, но любопытство оказалось сильнее. … Ровные строки, сперва показалось, что это сонет, но строфы располагались иначе: три по четыре, одна по две. Легко было представить, как Лионель склоняет голову над бумагой, быстро бежит перо… Вдали от дома память — лучший друг. Настанет ночь — покой и сон зову, Но чудятся касанья Ваших рук И голос Ваш как будто наяву. Скупой набьет монетой сундуки, А в полночи придет за ними тать. Мои воспоминания легки, Их никому на свете не отнять Я вижу Вас, от счастья будто пьян, Но колокол пробьет на башне три — Мои мечты, как утренний туман, Спугнут лучи безжалостной зари. Нет, я ошибся: память — злейший враг. Вы далеко — я ничему не рад. PS Надеюсь, Вы простите мне погрешность против Веннена. Всегда Ваш, Лионель Раздражение и гнев обратились в грусть, полную раскаяния, сомнений и тоски. Валентин долго сидел за столом, опустив голову на руки. На улице пахло вечерней фиалкой и ранней малиной, которую продавали девушки в белых чепцах. Валентин придержал коня, чтобы тот не задел корзины, и свернул в тихую улочку. В конюшне фыркнул и потянулся навстречу Грато. Пустив Аше в денник и бросив сена, Валентин еще постоял на пороге, размышляя, подниматься или нет. Они не сговаривались о встрече и даже не успели еще обменяться записками после возвращения Лионеля. Он не был уверен, что найдет его здесь, но все-таки поехал. — Вы как будто мне не рады? — Лионель еще раз скользнул губами по лицу и отстранился, глядя в глаза. — Мне вас очень не хватало. — Неужели Арно не догадался передать вам мои письма? — Догадался. Из Улаппа писали не только вы, — вслед за первой радостью в груди всколыхнулось все, притихшее было после сонета. — И что же пишут? — оживился Лионель. — Спросите у кого-нибудь другого. Я не считал нужным собирать слухи. — Вы отлично притворяетесь на Совете, Валентин. Но совершенно не умеете лгать, когда целуетесь. — Граф Савиньяк! — Уже граф? Вы лжете, и вы ревнуете. Дадите себе труд выслушать или будете довольствоваться сплетнями? Он попытался высвободиться из объятий, но Лионель удержал. — Валентин, я всегда знал вас как человека исключительной храбрости и честности. Имейте же смелость сказать прямо. Гнев растаял от небольшой лести, вплетенной в выговор. Легко было поверить, что улаппский двор не устоял перед Савиньяком. Валентин вздернул подбородок и опустил взгляд, изучая кружева платка на шее Лионеля. — Это мучение — знать, что кто-то другой владеет вашим вниманием. Вашими мыслями, — он сжал пальцы на плечах Лионеля и взглянул теперь прямо в глаза. — Я желаю вас полностью. — Кто бы мог подумать, что вы так ненасытны, — усмешка мелькнула и скрылась, лицо построжело. — Позвольте быть честным в ответ. Герцогиня улаппская, как любая женщина пятидесяти лет, любит комплименты, хочет думать, что еще хороша, и имеет на это некоторые основания. Тем не менее, могу дать клятву, что не делил в Улаппе постель ни с ней, ни с кем-либо еще. Желаете отчет за дорогу? За время, проведенное в Гаунау? — А слухи? — А слухи — пусть будут, иногда они полезны. Кстати, дорогой мой герцог Придд, я давно хотел спросить: отчего вы так тщательно скрываете нашу связь, не имея супруги или невесты, которую она оскорбила бы? Или дело в других тайных клятвах? Стыд жег и душу, и лицо. — Нет. Я не должен был… — Тем не менее, давайте договорим. Я вижу, как вы меняетесь в лице при упоминании о Бергмарк, хотя после Излома я был там ровно один раз и, к слову, не встречался тогда с маркграфиней. — Простите. — Ваши чувства в определенном смысле могут быть лестными, но я меньше всего хочу. чтобы вы страдали. Какие клятвы и действия нужны, чтоб успокоить ваше воображение? Он покачал головой и поднял лицо так, чтоб губы встретились. Когда поцелуй прервался, глаза Лионеля потеплели. — Не стану лгать, что никого не любил прежде. Но даже если б я родился лет на пятнадцать позже, вашим ровесником, и встретил вас — клянусь чем хотите, что больше не искал и не любил бы никого. — Кажется, вы проводили здесь довольно много времени? — Да, — Валентин прогнулся, подставляя спину рассеянным ласковым касаниям. Влажную кожу приятно холодило веяние воздуха из приоткрытого окна, истома приглушала голоса. — Как вы находите Луиса? — Мы невольно ожидаем в детях того, что знаем в их родителях, — и ошибаемся. Луис — не его отец, и на мой взгляд, слишком много об этом думает. Я счел нужным рассказать, как Рокэ некогда угнетали сравнения с Алваро. — А герцога Алваро, должно быть, когда-то сравнивали с Алонсо. — Наверняка. Луис весьма горд и замкнут, наполовину по характеру, наполовину от застенчивости. Однако он не безнадежен, особенно если сопоставить с Карлом. И для своего возраста он отлично фехтует. Будь Эмиль в Олларии, он мог бы с ним заниматься, но придется просить Арно — никого лучше в столице я пока не знаю. Не сейчас, месяца через два-три… Лионель не договорил, но Валентин понял несказанное. Он пошевелился, расправляя под собой складку смятой простыни. — При случае передайте мою благодарность баронессе Райнштайнер. Арно писал, что просил ее заботиться о Грете в его отсутствие. — Габриэла делала бы это и без просьбы, она любит Грету, — Валентин знал, что виконтесса снова, как до брака, проводила много времени у Райнштайнеров. Или, если она плохо себя чувствовала, Габриэла навещала ее сама: следила, чтобы Грета не подняла тяжелое, не бегала по лестницам, не запнулась о порог… При дворе бывали случаи, когда потеря первенца для молодой супруги становилась приговором бездетности на всю жизнь, Валентин хорошо представлял, сколько чаяний сейчас сосредоточено на возможном наследнике Савиньяков, но впервые подумал, как это может угнетать будущую мать. Счастье, что у Греты спокойный бергерский характер. Талия платьев Октавии все еще оставалась узка. Он успокаивал себя, что со свадьбы не прошло и полугода, можно подождать. — Как дела в Гаунау? — Более чем успешно. Хайнрих — радушный хозяин, а Липпе очень удачно расположен и отличается своеобразной красотой. Вам бы там понравилось. Совет еще не выбрал жениха младшей принцессе? — Нет, хотели дождаться вас. — Я видел старшего из внучатых племянников Хайнриха. Если трон унаследует именно он, было бы отлично. Жаль, что Ларс Штарквинд… Ну да что там. Важнее то, что талигойским кораблям больше не надо плыть вокруг Дриксен. Валентин кивнул и промолчал. Лионель рассмеялся. — Я говорил всего час назад, что вы очень плохо притворяетесь в постели. Вам же хочется знать об Улаппе? — Да. — Не все так хорошо, — Лионель посерьезнел, между бровями легла складка. — Любая бумага может быть переписана, а великая герцогиня отличается неплохим здоровьем, которого хватит лет на двадцать. С другой стороны, при отце она вела жизнь скромную и сейчас стремится наверстать упущенное. Но позиции Ардоры в Улаппе все еще сильны. — Говорили о дуэли… — Да. Если вам интересно, поводом был спор за картами. — Вы же не играете. — Кто вам сказал? — Лионель усмехнулся. — Порой мне кажется, что я вас совершенно не знаю. — Вам кажется. При вашем воображении весьма удачно использовать его на благо талигойской словесности. — Лионель! — Я не читал все — только первые страницы. Если вы хотели сохранить тайну, не стоило оставлять бумаги россыпью на столе. — И… что вы скажете? — Мне понравилось больше, чем «Союз». Валентин рассмеялся, придвигаясь ближе — как можно ближе, всем телом, всей кожей, так, как хотелось все время разлуки.