Не заводить детей и собак

— Валентин, вам не мешает мое присутствие? — Нет. Простите, что вы сказали? — он обернулся. — Вы даже эту спальню превратили ещё в один кабинет, — Лионель, стоя за спиной, положил руки на плечи. — Ещё четверть часа, не больше, — Валентин приехал раньше, решил закончить акт пьесы и увлекся. — Если бы вы появились вовремя… — На то были причины. — Какие? — он слушал вполуха, перо быстро бежало по бумаге. — Скажу, когда вы сможете меня услышать. — Я слышу. — Неправда. Ещё пара строк — и любопытство победило, он развернулся всем телом. — Так что же? — наконец он заметил на лице Лионеля смесь удивления, радости и будто даже растерянности. — Что случилось? Король? — Его Величеству пока не до меня, и слава Создателю. А я наконец-то увидел ещё одного Савиньяка. — Вы хотите сказать… В самом деле?! — он стремительно поднялся. — Все благополучно? — Кажется, да. Иногда я боялся, что не доживу до этого дня. Валентин обернулся к иконе в углу и осенил себя Знаком. — А Арно? — Предполагаю, тоже проникается осознанием, — Лионель улыбнулся. — Надеюсь, вы не собираетесь приносить ему поздравления немедленно? — Нет. Но что вам стоило сказать сразу? — Вы бы тоже знали раньше, если бы не сбежали после Совета с почти неприличной скоростью. Молчите уж… Валентин и так молчал, полностью отдаваясь объятиям и обнимая в ответ. С возвращением Лионеля в Олларию они проводили в домике не меньше трёх ночей в неделю — несмотря на простоту и крохотный размер двух комнат, а может быть, именно благодаря отсутствию всего лишнего, здесь можно было не думать о своем имени, титуле, долге — просто быть. — Подождите минуту, — Лионель повел плечами, сбрасывая застрявшую на локтях рубашку, и выудил из кармана что-то небольшое. — Чтобы вы больше не сомневались, думаю ли я о вас. Крышечка тихо щёлкнула, открывая взгляду перстень — серебряную печатку с рельефной виноградной лозой. Можно было не спрашивать: виноград, символ бессмертной жизни — и любви… Исполнен узор был превосходно. Не решаясь поднять взгляд, Валентин рассматривал перстень и заметил сбоку выступающий завиток. Огрех мастера? Вряд ли. Он подцепил кончик: так и есть, под печаткой прятался тайник. Не вместилище для яда — ещё одна печать, сердце на волне. Валентин изумлённо взглянул: конечно, старый герб не был секретом, но все вместе… — Он вам подходил бы куда больше нынешнего, с короной или без, — губы тронула улыбка. — Наденьте же? Я боялся не угадать мерку. На средний палец перстень надевался туговато, зато на безымянный сел, как влитой. Вопреки всем веяниям моды Валентин носил обычно не более двух-трех колец: герцогское — или, в обычные дни, тоже с аметистами, но попроще, — памятный «гальтарский» и порой ещё что-нибудь, в зависимости от одежды. Серебро поблескивало и отражало лиловые лучи другого перстня на той же руке. Лионель взял его кисть и приложил к губам. Валентин собрался с духом. — Так вышло, что у меня для вас есть нечто, ммм… в том же роде. — В самом деле? — Лионель усмехнулся и вскинул брови, увидев «нечто». Это кольцо соскользнуло бы с любого пальца, даже если свести разомкнутые края — да и не для пальцев предназначалось. Тяжёлое, золотое, гладкое: выбирая, Валентин присмотрелся было к одному с бычьей головой, представил то же с оленьей, но это было бы чересчур. — Теперь я вижу, что и вы обо мне думали, — Лионель притянул его к себе, шепнул на вдохе. — Надеюсь, вручением вы ограничиться не намерены? Валентин отстранился, дунул на свечу и припал губами к губам. Давно стемнело. Валентин хотел было встать и открыть ставню, но сил хватило только на то, чтоб повернуться и ещё раз вскользь поцеловать в плечо. — Вы отдадите ваш новый труд издателю? — Лионель негромко кашлянул, избавляясь от хрипотцы. Валентин помолчал. С пьесой все было сложнее, чем с трактатом, и сомнений она вызывала куда больше. — А вы как считаете? — Отдавайте. Но рекомендую ночевать здесь. — Почему? — Если тень Дидериха всё-таки оскорбится и явится, вам будет чем ее отпугнуть. Говорят, великий старец не признавал мужской любви. — Лионель! — он не мог удержаться от смеха, вздохнул и блаженно зажмурился, чувствуя подступающую дремоту. Лионель вдруг напрягся, как струна. — Слышите? — Да, — что-то тихо скрежетало, мгновенно проснувшись, он пытался понять, что это. Как будто… Будто кто-то поднимает ножом оконный крючок. Лионель уже был на ногах и крался к окну вдоль стены. Как можно тише Валентин поспешил подобраться ко второму простенку. Запахло дешёвым маслом: видно, плеснули на петли, ставня не скрипнула, отходя. Валентин напрягся всем телом и перестал дышать, сливаясь со стеной, когда в черном проёме окна показалась голова. Человек приподнялся над рамой по грудь, замер в полной тишине — и вдруг качнулся назад, прыгнул вниз; и тут же Лионель метнул вниз клинок. Шпага — не нож и не кинжал, но быстро оборвавшийся, словно зажатый ладонью, крик свидетельствовал о попадании. Лионель кошкой метнулся к двери. — Стойте! Он мог быть не один. — И Леворукий с ним, думаете, я позволю ему унести в себе мою шпагу?! Валентин едва успел бросить ему в руки плащ. — В белом вас будет видно. Лионель кивнул и тихо исчез на лестнице, Валентин чуть замешкался с одеждой — и столкнулся с ним, выскочив за угол дома. — Вы его застали?! — Нет. Нашел только шпагу, — Лионель повернул клинок к тусклому месяцу, показывая темную кровавую полосу. — Идёмте обратно, нет смысла ловить черную кошку в темной комнате. Следы проверим на рассвете. — Валентин, вам не стоит соваться в это. — Позволю напомнить, что ночные грабители — дело цивильного коменданта, а не экстерриора. — Обойдемся без Карваля, просто одолжите мне господина Жильбера на пару дней. Было ещё очень рано, в такое время даже булочники и подметальщики только-только просыпаются. В саду и с наружной стороны забора не нашлось других следов, кроме сломанных веток и пятен крови. Людей должно было быть как минимум двое, но каких и зачем — неясно. Валентин упрямо молчал, глядя на поднимающую шаддийную пенку. Спрашивать ужины со старика-"хозяина» было бесполезно, и блюда носили из трактира, но разогретый шадди — это было слишком, поэтому его по утрам варили собственноручно. Сегодня хлопоты взял на себя Лионель. — Готово. Валентин, не будьте упрямы, как бакранский козел. Вы все равно не полезете сами во Двор Висельников. — Почему вы так уверены? — Оставьте Дидериху эти лавры. Само собой, я буду извещать вас обо всем. Для начала стоит выяснить, ради кого из нас случился визит… Бессонная ночь и дурное настроение сбивали с мысли. Единственное, что заставило улыбнуться, — записка Арно. Надо посоветоваться с Габриэлой по поводу подарка для Греты. Бергеры дарят изумруды на рождение сыновей, но, может быть… От торских изумрудов мысль перескочила дальше к северу. Руперт Фельсенбург поссорился с дядей-кесарем и удалился в Метхенберг: то ли по негласному приказу, то ли добровольно. По слухам, дальнейшей его целью были Седые Земли — но только по слухам, а сам Руперт не писал уже давно. Элиза Штарквинд смогла бы одернуть и сына, и внука, но ее больше не было на свете. Валентин постукивал кончиком пера по столу: дурная привычка, перо испортится и придется брать новое, но так было легче думать. В Дриксен еще не выросли рожденные после чумы дети, многие земли, раньше принадлежавшие селам и деревням, стояли пустыми. Кесарь, желая поправить положение дел, раздавал их откупщикам под новые мануфактуры или под выпас скота, особенно овец, но крестьяне волновались, боясь, что больше не увидят своих полей… В таком раздумье его и застал дежурный теньент: король хотел видеть герцога Придда. — Вы знаете эту книгу? — Карл приподнял все тот же изрядно потрёпанный темно-зеленый том. — Я видел ее в руках Вашего Величества, — Валентин внутренне собрался. Неужели король как-то узнал имя автора? — Эта дриксенская зараза… словом, в Талиге она кое-кому пришлась по вкусу. Герцог, извольте отвечать: вы состоите в каком-либо обществе… или союзе? — Нет. — Я намерен сражаться с врагом его же оружием. Я создам в Талиге королевский орден, преследующий общее благо в границах закона. Вот указ о нем — теперь Карл тряхнул стопкой исписанных листов. — Главой, конечно, буду я. Но чтобы дела ордена не страдали, когда я занят, нужен человек, который будет руководить им постоянно. Герцог Придд, вы известны как человек строгого и справедливого нрава. Предлагаю это вам. — Ваше Величество позволит ознакомиться? Король дёрнул головой и кивнул — видно, ожидал немедленного согласия. Валентин быстро пробегал глазами листы, удивляясь прихоти судьбы; подумал и о том, как будет усмехаться Лионель. — Ваше Величество, я буду вынужден просить вас изменить это место. — Про добрых олларианцев? Пожалуй. Так вы согласны? — И ещё одно. Прошу вычеркнуть право членов ордена на первоочередное получение придворных чинов. Карл надулся и покраснел. — Мне нужны люди, которым можно верить. — Не стоит верить тому, кто идёт за золотой приманкой. Вступление в орден должно быть добровольным и бескорыстным, иначе я не смогу осуществлять свои полномочия. — Иными словами, вы отказываетесь? — Я выполню любой приказ Вашего Величества, но общее благо есть дело совести, а не выгоды. Карл хмуро посопел, покачал ногой под столом. — Подготовьте новый И составьте записку обо всем, что сочтете нужным для создания Ордена. В другой день Валентин торопил бы вечер, чтоб поделиться с Лионелем новостью, но сегодня был все ещё недоволен, что тот решительно взял на себя расследование ночных происшествий. Чтоб отвлечься, он рассеянно просмотрел обычную груду записок, выискивая что-либо, касающееся Двора Висельников — вдруг попадется зацепка. Вместо этого он наткнулся на упоминание графа Савиньяка. «… посетил Морской дворец, где вместе с прочими — шел перечень имён — имел беседу о целях и планах союза и весьма упорно спорил с кавалером Водемоном Валмоном… Беседа прекратилась с возвращением домой графини Васспард…» Валентин не мог выбрать, что его раздосадовало больше: место встречи или ее участники. Свадьба и родство с королем, увы, не отбили у Клауса охоты к тайным собраниям. Где-то в глубине души это даже льстило, но стоило подумать о Лионеле, как Валентин закипал вновь. Если бы он не слышал собственными ушами, как тот отзывался о «Союзе»… Но с Клаусом тоже следовало поговорить. То, что для него — игра с огнем, для других может оказаться более опасным. Позже, в одиночестве постели — следовало все-таки иногда ночевать дома хотя бы затем, чтобы не привлекать внимания к частым отлучкам, — Валентин в очередной раз задумался, кому на самом деле служит его старший секретарь. Господин Жильбер был умен, точен, исполнителен, располагал к доверию и знал ненамного меньше государственных секретов, чем сам кансилльер; а что до дел Олларии — так, пожалуй, и больше. Если бы он захотел утаить что-то — не было ничего проще, чем изъять одну записку из вороха. Не захотел? Или… так распорядился Лионель? Разумеется, Валентин предупредил, что экстерриору Талига потребуется помощь, но в глубине души подозревал, что обе стороны обошлись бы без его распоряжения так же легко, как без указа цивильного коменданта. А если бы не давняя детская неприязнь Карла, вероятно, именно Савиньяку было бы предложено главенство в Ордене. Валентин поворочался, подушка казалась жесткой, а спальня — холодной без теплого тела рядом. Назло самому себе он не поленился подняться и вызвать камердинера — приказать затопить, сменить постель… Пока суетились горничная и истопник, Валентин кутался в покрывало в кресле и прихлебывал настой трав, про себя уже раскаиваясь в несдержанности. Бок о бок видя, как работает Лионель, он не мог не испытать уважения и восхищения к нему, и все годы стремился достичь тех же успехов. Иногда ему казалось, что вершина недалека; иногда, как сейчас, — что он по-прежнему далек от цели. Валентин прислонился затылком к высокой спинке, прикрыл глаза: хотелось спать. «Как вы любите себя изводить, — тепло усмехнулся бы Лионель, будь он рядом. — Утро вечера мудренее, дорогой мой герцог. Спите…» Тепло стало и впрямь — дрова разгорелись, освещая комнату. Валентин задремал, пока Герберт не позвал его: постель была готова. Валентин колебался, приглашать ли в Орден тех, кто успел вступить в Союз. Служащий двум господам ненадежен; с другой стороны — разве не на одной книге основано и то, и другое? В конце концов в качестве первых участников он предложил Арно, Ариго, Рафле, Карваля, Райнштайнера, Готье и еще нескольких, в чьем уме и верности трону был уверен. Вместе с ним самим и Карлом получилось шестнадцать. Валентин решил, что это добрый знак. Карл был весел и, как мальчишка, развлекался церемониалом. Валентин вознес про себя молитвы, чтобы этот день положил прочное начало доброму делу. К королевскому столу сегодня допускались только избранные. Он украдкой глянул на часы: пора было открыться дверям столовой, ожидали, видимо, только Октавию — и Клауса, разумеется. Валентин мысленно усмехнулся и понадеялся, что брат с невесткой появятся вовремя. Не желая вмешиваться в чужие семейные дела, порой он все же узнавал о них больше, чем хотел — например, о том, что Клаус собрался было вспомнить былые гвардейские дни в трактире на окраине, но в разгар веселого застолья в дверях появилась обеспокоенная супруга. Теньент, настрочивший донесение, особо подчеркивал, что при застолье не было ничего, что могло бы оскорбить честь графини — читай, куртизанок, — и рассыпался в восторгах от кротости, нежности и заботливости Октавии. Обрывками, через слуг, Валентин знал и то, что кротость закончилась за дверями спальни и, посмеиваясь, немного сочувствовал брату. Стрелка часов дернулась и перескочила деление, двери залы распахнулись, являя всем опоздавших, стоящих, как будто в раме портрета. Октавия опиралась на локоть Клауса, на лицах обоих еще светилась улыбка, как отголосок смеха, оставшегося за дверями. Все заговорили громче, зашевелились, направляясь в столовую. Валентин успокоился про себя. Волей-неволей за обедом Валентин обращал на себя всеобщее внимание, — пожалуй, больше доставалось только королю. Поддерживая застольную беседу, он все ещё сомневался, правильно ли поступил, что не внёс Лионеля в число первых участников Ордена. С другой стороны, Карл наверняка его вычеркнул бы. И в общем-то не столь важно, будет ли Лионель иметь какое-то отношение к Лиге, сколько — поймет и не оскорбится ли… Уже несколько дней они виделись только на людях: Лионель просил «на всякий случай» не посещать домик, пока не будет известий. — А когда будут? — Я сообщу немедленно. Вам нужно что-то оттуда? — Только черновики. — Прошу вас, придержите вдохновение хотя бы на время. Мысли текли одновременно с разговором. Наискось от себя он видел Октавию и дальше — Клауса. В какой-то момент ему показалось, что беззаботная улыбка принцессы поблекла, она приложила было салфетку к губам, но через несколько мгновений снова засветилась беззаботным весельем. Когда все переместились из-за стола в гостиную, смешавшись с толпой ожидавших придворных, Ариго подозвал к себе Клауса. Валентин хотел подойти к ним, но заметил у дверей старшего секретаря. — Господин Жильбер? — Меня просили известить, что сегодня разрешится известное вам дело. — Когда? — он мгновенно собрался. — Вечером в известном вам месте. — Благодарю. Это все? — Да. Разрешите вернуться в кансилльерию? — Конечно. Валентин некоторое время задумчиво смотрел вслед, затем глянул на окна — несколько часов до… Обернувшись наконец, он заметил неподалеку Октавию, опиравшуюся на столик. — Вам дурно, Ваше… — Валентин так и не мог привыкнуть относиться к ней, как к «сестре», для него Октавия оставалась Ее Высочеством. Поэтому прямых обращений он успешно избегал; она успешно «не замечала» и отвечала тем же. — Здесь душно. Проводите меня в сад. По дорожкам дворцового сада прохаживались, но Октавия свернула вглубь, к дриксенским астрам, которые пока еще не цвели и потому привлекали меньше внимания. — Отчего вы не едете в Васспард? Вы ведь и в прошлом году не посещали его? — Собираюсь в ближайшее время, — Валентин не ожидал такого вопроса и ответил кратко. Он и вправду давно не был дома, отложил поездку весной и откладывал теперь… — Как вы нашли его? — Я боялась, что он будет похож на Ноймар. — Боялись? — Мне там не нравилось, — на свежем воздухе Октавия слегка порозовела и теперь почти не опиралась на его руку. — Особенно когда в нем гостила сестрица Фрида. Валентин удержал выражение лица, но не любопытство, отложив на потом раздумья, был ли в ее словах скрытый намек. — Маркграфиня понесла тяжелую утрату. — Не такую тяжелую, поверьте мне. Гораздо тяжелее ей терять свою красоту, — Октавия вскинула голову с эгоизмом молодости. — Ваше… Вы очень откровенны. — Я умею лгать, но не хочу, — она с улыбкой обернулась, Валентин усмехнулся про себя. — Так Васспард не похож на север? — Он ни на что не похож. А впрочем, я ошиблась: он похож на вас. — Вы мне льстите. — Если разрешите, я хотела бы приехать туда еще раз. Может быть, зимой или весной — не этой, следующей. — Вам не требуется мое разрешение. Позволите задать вопрос? Октавия подняла глаза и выжидательно смотрела. — За что вы не любите Водемона? — Валентин давно замечал, что принцесса, успешно очаровывавшая дальних и близких приятелей Клауса, с Валмоном-младшим была холодна. — Я не люблю, когда люди доставляют неприятности своим друзьям. — Дружба предполагает помощь, когда мы в этом нуждаемся. — Вряд ли бы вы согласились, чтобы Арно Савиньяк платил ваши долги. — Долги? Еще никто не упрекал графа Бертрама Валмона в скаредности. — Не все долги измеряются деньгами, даже если на них можно сыграть. Вы не знали? — Нет. — Клаус дал мне слово, что отныне будет играть только у себя дома, на наших приемах. Пока Валентин обдумывал услышанное, впереди показалось белое крыльцо — «Конское», выходившее на дорожку к конюшням. — Может быть, пора возвращаться? Клаус, вероятно, уже потерял вас и беспокоится. — Пусть, — Октавия вдруг фыркнула, как девчонка, и легко взбежала по ступенькам, улыбнувшись сверху. — Можете дальше не провожать, я пройду анфиладой. Она скрылась за стеклянными дверьми, а Валентин, улыбаясь про себя, развернулся дальше, к открытому манежу, откуда доносились голоса. Там всегда пахло лошадьми, свежей травой или сеном — по времени года; слышались голоса конюших и ржание. Он остановился на границе усыпанной песком площадки: на манеже успел собраться весь «молодой двор» — ровесники и сверстники короля, разделявшие его любовь к охоте и лошадям; почти все юные, беззаботные и веселые, с неизбежными пажами, лакеями и прочими спутниками — при них любое место, кроме некоторых дворцовых зал, становилось тесным и шумным. Сейчас все толпились вокруг золотого мориска — должно быть, это был тот самый, присланный из Кэналлоа для юного соберано. И точно: невысокий Луис, невидный поначалу за спинами, птицей оказался на конской спине; сидя без седла, как влитой, сделал круг по песчаной площадке и спрыгнул наземь. Из своего укрытия по деревьями — вблизи, но в тени — Валентин видел и мальчишескую гордость Луиса, и завистливый взгляд его сестры, видимо, сбежавшей от дам и толкавшейся теперь между всеми — ей, конечно, никто не позволит такого, — и разгорающееся упрямство в глазах Карла. — Как ты его назвал? — Драконом, — юноша погладил конский бок. — Злющий! Только меня и слушается. Мориск выгибал шею и диковато косился на толпу, клацнул зубами, когда кто-то еще попытался погладить золотую шкуру. Луис похлопал, успокаивая. — Разрешишь мне победить этого дракона? — Карл деланно усмехнулся. Луис с сомнением покачал головой, окружающие запереглядывались. — Ваше Величество… Ваше… — пока неуверенный ропот колыхнулся над толпой, Карл вдруг ухватился за гриву и одним движением, не хуже Алвы, вскочил на коня. Валентин метнулся было вперед, но тут же чуть не попал под копыта — мориск, почуя другого седока, встал на дыбы, «свечка» за «свечкой», вскинул задом, мелькнуло испуганное лицо короля; дикое злое ржание, несколько мгновений, показавшихся вечностью. Словно вторая золотая молния мелькнула через двор, поравнялась с мориском — железная рука перехватила уздцы, заставляя взбешенного жеребца опуститься на все копыта и успокоиться, Лионель сам свесился из седла, но усидел и выровнялся. — Простите, Ваше Величество, — он резко поклонился, так, что волосы на миг смешались с конской гривой, и спешился. Карл, проигнорировав протянутую руку и спешивших конюхов, неуклюже спрыгнул. Кажется, у него дрожали руки. Лионель гладил Дракона, успокаивая, вручил узду Луису и что-то коротко бросил — не на талиг, на кэналлийском и, судя по лицу юноши, отнюдь не похвалу. Валентин вытер со лба холодный пот и прислонился к дереву ненадолго — ноги ослабели так, словно это он укротил беснующегося мориска. — Граф Савиньяк? — Лионеля он догнал только к концу анфилады. — Герцог? — Уделите мне пару минут? — Извольте, — тот удивленно взглянул и указал на окно. Вряд ли при таком количестве гуляющих кто-то прятался в кустах, но Лионель все равно понизил голос. — Опомнитесь, на вас лица нет, — и громче добавил. — Как видите, с Его Величеством все обошлось. Черные глаза блестели неподдельным весельем и даже азартом, и сейчас Валентин чувствовал себя ровно как когда-то, двадцатилетним полковником, представленным маршалу Савиньяку, бывшему тогда в самом расцвете побед и — теперь можно было признаться в этом — в расцвете почти неприлично яркой южной красоты… — Я вас люблю. — Ради такого я готов на приключения хоть каждый день, — Лионель рассмеялся, и Валентин остро пожалел, что нельзя хотя бы протянуть руку, коснуться, улучить мгновение наедине. — Вам передали, что расследование завершится сегодня? — Да. — Тогда до скорой встречи, — Лионель кивнул на прощание и глянул напоследок, глазами договаривая все, невысказанное вслух. «До очень скорой». — Вас не оскорбит соседство с луком и мукой? — Лионель все ещё был весел. — Увы, в этом доме хорошие стены. Если вы не передумали присутствовать… — Ни в коем случае, — Валентин наклонил голову в низком проёме, отделявшем кухню от кладовки. Сквозь дверную щель было видно не все, зато слышно отлично. Скрипнула входная дверь, затопали чужие шаги, в щели мелькнул знакомый профиль — Салиган, куда без него… — Вы говорили о двоих, а я вижу одного. Сам Джанис почтил нас своим присутствием? Перешёл на домовые кражи? — теперь ирония в голосе Лионеля была холодна и остра. Валентин переступил с ноги на ногу, с любопытством разглядывая знаменитую Тень, и потёр нос: от лукового запаха хотелось чихать. — Монсеньор, помер раненый-то. Ночью помер. Думали, выживет, да нет, так кровавым кашлем и изошел. — Допустим. А второй? — В подвале сидит. Как скажете, так и сделаем, хоть в Доре кандалы — и на галеры, хоть в Данар, чтоб общество не позорил. Шваль деревенская, туда же, присмотрели место… Хороший вор все сперва разведает, а эти обрадовались, что сторожа нет. Опять же, ножом додумались окно открывать. — А вы бы чем стали? — лениво и как будто серьезно уточнил Лионель. — Не мое это дело, монсеньор. — Спицей, — охотно дополнил Салиган. — Обмотанной в шерсти, чтоб не звякнула. — Я восхищён вашими познаниями. Любезный Джанис, я надеюсь, судьба покойного будет достаточно убедительна для всего Двора. — Да, монсеньор. Что-то ещё брякнуло, вышел Джанис. — А вы чего ждёте, Салиган? — Лионель встал и тоже исчез из поля зрения. — Любопытное место. Вот и я пригодился, не правда ли? — маркиз оглядывался, скользнув взглядом по дверной щели, и Валентин отступил на шаг назад. — Не смотрите так, граф, я исчезну и без ваших испепеляющих взоров. — Когда королю окончательно надоест меня лицезреть — уеду в Савиньяк и буду вместе с Эмилем гонять жеребцов, — Лионель шутливо-мечтательно вздохнул. «А я?» — Валентин промолчал, но Лионель, глянув в лицо, улыбнулся и огладил его волосы. — А вам, дорогой мой герцог, это все надоест ещё не скоро — лет через десять-пятнадцать, не раньше. Будете меня навещать? — С чего вы взяли, что я вас отпущу? — он понимал, что Лионель дразнит, заранее зная реакцию, и от этого раздражался ещё больше. — Вы лжете либо себе, либо мне. Добровольно вы Олларию не покинете, даже если будет возможность. — Как знать, — Лионель покачал головой и посерьёзнел, рука на плече Валентина замерла. — О чем вы? Ответ был дан не сразу — спустя несколько минут, как будто Лионель колебался, отвечать ли. — Порой… Да что там. Вряд ли вы сейчас поймёте, Валентин. Может быть, потом… Не обижайтесь. Вам чуть больше тридцати, вы пользуетесь расположением короля и на самом деле ещё только начинаете жить. Он помолчал, а Валентин боялся шевельнуться, чтоб нежданно раскрывшиеся глубины не скрылись вновь. Лионель смотрел перед собой, будто там было что-то, видимое только ему. — Я не могу ни служить другому королю, кроме талигойского, ни быть покорным исполнителем королевской воли. Не делайте такие глаза — Карл не безнадёжен как государь, раз у него хватило ума создать Орден и назначить вас главой. Но ещё несколько лет… — И что же тогда? — Валентин жаждал одновременно и согласиться, и оспорить. — Создатель весть. Жаль, что ни в Золотых Землях, ни за ними нет свободного королевства, — Лионель усмехнулся и вновь провел по его волосам. — Не слушайте меня и не тревожьтесь раньше времени. Этой ночью нам вряд ли кто-то помешает. Когда Валентин вспоминал это время, все — и нелепый случай с грабителями, и неожиданные слова Лионеля, и то, что случилось несколькими днями позже — все сливалось в одно и казалось связанным между собой. Пьеса была закончена — почти закончена, буквально на последней странице в голову пришла развязка лучше. Валентин приказал не беспокоить себя до четырех часов, что бы ни случилось, и заперся в кабинете, просматривая, комкая и исписывая листы заново. Наконец он собрал их в аккуратную стопу, выпрямился, только теперь ощутив, как затекло тело. Часы за стеной прозвенели без четверти. Какого часа? Судя по тому, как ложились солнечные лучи, — как раз четвертого. Он спустился, размышляя, стоит ли ещё ехать во дворец, но внизу Герберт подал почту на подносе. В глаза бросился рыцарь, попирающий дракона: королевский герб. Герцогу Придду надлежало прибыть на Совет Мечей не далее как через два часа. — Когда это принесли? — В полдень. — И?.. — Посыльный передал, что Совет в шесть, а ваша светлость наказали не беспокоить себя до четырех. Валентин схватил с подноса второй конверт, намного толще, и развернулся обратно к лестнице. — Одеваться, немедленно! Щурясь, он позволял Герберту вертеть себя, как статую, не в силах оторваться от письма. Жильбер позаботился от расшифровке — человек, найденный им, превзошел ожидания. Он не только, как и докладывал ранее, свёл знакомства с половиной Паоны, от трактирщиков до дворян; не только отмечал движение грузов в портах и на дорогах, но и сошёлся с горничной любовницы секретаря императорской канцелярии. «Удалось достоверно узнать, что воззвания против Эсперадора подготовлены здесь. Список паонских купцов, отправленных в Эйнрехт с особым грузом… Монахи ордена Знания…» Валентин предполагал подобное положение дел, но размеры развернувшейся картины его ошеломили. Уже одетый, он дочитывал последний лист. «Отчет задержался на неделю не по моей вине. Я бы подтвердил все написанное документами, но несколько за мной следил некий служащий из имперской канцелярии, а когда я отправился в дорогу — неожиданно встретил его на постоялом дворе. На то, чтоб сбить след, ушло несколько дней, но оригиналы писем у меня украли. Подтверждаю, что изложил их смысл так близко, как это было возможно…» — Мне надо с вами поговорить. — Мне с вами тоже, — двери экстерриората щелкнули особенно громко. — Совет… — Через полчаса, нет, уже через двадцать минут. Нет, Валентин, сперва послушайте. И прочтите вот это. Содержание поданных бумаг было не просто знакомым — Валентин читал их пересказ всего час назад и невольно отметил про себя отличную память шпиона, местами пересказ сходился слово в слово. — Любопытно получилось, не правда ли? Один преданный Талигу человек за пару лет успел зарекомендовать себя на лучшем счету в паонской канцелярии. К сожалению, в последний момент его опередили, и, чтоб вернуть похищенное, он несколько дней мотался по гайифской глуши. Но самое удивительное не это — а то, что на пути сюда он встретил своего противника в Олларии. Лионель замолчал, глядя прямо в глаза. — Некоторые вещи, которые требуют тайны. Я предполагал, вы можете отличить их от тех, что требуют, напротив, совместных действий, иначе… Вы сами видите, что тогда выходит. — Лионель… — Позже. Его Величество не поймет, если я опоздаю на Совет. Зал Мечей бурлил и гудел. Такой спешный созыв, всего за несколько часов, предвещал нечто невероятное. Валентин молча занял свое место, не отвечая на приветствия и попытки заговорить. Лионель поднялся, отбросил волосы с лица и кашлянул. — Ваше Величество, — он смотрел только на короля, а Валентин не выдержал и отвел глаза от четко очерченного профиля, догадываясь, что именно сейчас услышит. — Имею сообщить, что кесарь Иоганн Штарквинд пленен взбунтовавшимся народом. Дриксен охвачена восстанием. Начинал говорить он под ещё неутихший шепот. После этих слов наступило мертвое молчание.