Не заводить детей и собак

Валентин жалел, что ночевать в кансилльерии не принято: там можно было заняться бумагами или хотя бы сделать вид, что занят. Вечерами дома он не находил себе места и часами вышагивал по кабинету или по смежным гостиным. Во дворце они с Лионелем и раньше держались на расстоянии друг от друга, и сейчас Валентин тщательно избегал более близких встреч. Увы, пренебрегать Советом было нельзя, а в Овальном кабинете, ввиду необычайных событий, собирались почти ежедневно. Многие при дворе высказывались за быстрый, до Излома, поход против плохо вооруженной толпы, не сомневаясь в победе. Экстерриор остудил горячие головы, напомнив, что кесарь Дриксен или его родственники пока что не просили помощи со стороны Талига, тем паче военной, а вмешательство без такой просьбы вызвало бы неудовольствие всех держав, связанных Золотым договором. На Совете Мечей сошлись на том, чтобы крепить границы с запада и с побережья. Людвиг Ноймаринен умчался домой, Ариго — к Западной армии, Берто повез Альмейде срочный пакет приказов. Вести доходили медленно, а за достоверными сведениями надо было идти к Лионелю. На исходе первой недели стало известно, что кесарь содержится в Замке Печальных Лебедей, а прочие Штарквинды то ли укрываются где-то, то ли погибли. Эсперадор бежал в Гаунау, Альберт Фельсенбург с супругой добирался в Олларию из Марагоны, Руперт держал Метхенберг и Ротфогель. Остальное было зыбко, непрочно, неизвестно, но дели хоть на четыре, хоть на шестнадцать, — бунт перешел все рубежи, на которых его могла бы остановить армия, хоть своя, хоть чужеземная. Чем это закончится, Валентин понятия не имел. Что было бы, если бы успел добраться курьер, если б бумаги прибыли неделей раньше; если бы, если бы, если бы… Валентин чувствовал себя мальчишкой, выстрелившим из рогатки — и убившим по-настоящему. В такие моменты он меньше всего хотел встречаться с Лионелем близко, а тем более разговаривать: казалось, что все сказанное он знает заранее. Валентин так и эдак крутил в голове паонские донесения. Ни на одном Совете Лионель не сообщил о них королю, но, но кто сказал, что экстерриор не сделал этого наедине? И как поступать герцогу Придду с учетом, того, что король спит и видит бракосочетание с гайифской невестой? Император успешно сыграл с Дриксен, но в Талиге второй раз такое не пройдет. Чего опасаться? Софии? Или кого-то, кто прибудет с ней? Дождь лил как из ведра, вечер к визитам не располагал, и именно поэтому Валентин медленно, неохотно спустился вниз, к карете. Он не стал подниматься с черного хода или проходить без доклада — дождался приглашающего поклона лакея, а на пороге знакомого кабинета приостановился, слегка сощурившись. Не от яркого пламени свечей, а от неожиданного многолюдья: Креденьи, Гогенлоэ, Серж Валмон, Альберт Ноймаринен… — Вы не говорили, что герцог Придд приглашен, — Гогенлоэ вопросительно обернулся к Лионелю. — Прошу простить, я опоздал, — что бы ни происходило… Точнее, все как раз было понятно: экстерриор, тессорий, юг и север Талига собрались на негласный Совет. Дядюшка не имел такого влияния ни по должности, ни по владениям, но был въедлив, как жук-древоточец, пренебрегать им не стоило: оскорбится и запомнит. — Мы говорили о состоянии нашей армии, — Лионель кивнул, когда Валентин сел. — Не удивляйтесь отсутствию графа Ариго, он буквально вчера прислал подробный отчет о Западной армии, а мой брат не так давно объезжал южные гарнизоны. Валентин усмехнулся бы, если б позволяла ситуация: никто и не думал спрашивать, почему Ариго отчитывается перед Савиньяком, а не Советом и королем; и что Эмиль Савиньяк, разводящий морисков и виноград, делает на на границах. Кстати… — Именно южных? — Совершенно верно. Мы все сошлись на том, что дриксенским бунтовщикам временно будет не до Марагоны. Разумеется, береженого Создатель бережет, но Людвиг настороже, а если вы, герцог, будете так любезны предоставить ваш стрелковый полк… Валентин молча кивнул, восхищаясь и одновременно возмущаясь про себя. Судя по отчетам Герарда, дело двигалось вполне успешно, но когда Лионель успел сунуть нос и сюда? Или Герард все-таки переписывался с графом Лэкдеми? — Граф Савиньяк подтвердил, что дриксенскую лавину обрушил гайифский камушек, — незамеченный сперва Рафле положил ногу на ногу, очень напоминая в этот момент дядю-Рафиано. — Я продолжаю утверждать, что Паона слишком часто гневит Создателя, чтобы тот ниспослал ей из Рассвета новую армию. — У Гайифы все еще есть пушки и золото на наемников, — Лионель глянул на него через плечо. — Сражаться на два фронта Талигу не привыкать, но это будет затруднительно. — Кагета? — деловито осведомился Креденьи. — Под присмотром Бакрии. Со дня на день я жду писем оттуда. Бордон выжидает. — Возможно, Его Величеству стоит пожелать увидеть невесту немного ранее? Юная девица освоится с языком и обстановкой при талигойском дворе? — предположил Гогенлоэ. — Ставлю Грато против мула, что Паона не отпустит в Талиг заложницу в ближайшее время, — Лионель усмехнулся, а дядюшка сжал губы, не одобряя подобной прямоты. Валентин порой и сам принимал такое выражение лица, но сейчас дал себе зарок никогда больше так не делать. Тайный — на этот раз действительно тайный — совет завершился всеобщим согласием потрясти сундуки и встретиться, когда прибудут новые вести из Дриксен. Лионель обещал, что ждать придется не больше недели. — Герцог, прошу вас уделить мне еще четверть часа, Эмиль задает вопросы о васспардских кирасирах и стрелках. — Разумеется, — Валентин сухо кивнул, а сердце отчаянно заколотилось. То, чего он ждал, отодвинулось на час, но наконец подступило. Рано или поздно придется выслушать горькую, но заслуженную правду, и Лионель, как никто, имеет право ее высказать. Пока хозяин провожал собравшихся, Валентин стоял у окна, разглядывая дождь: может быть, долго, а может, всего ничего. Никогда прежде, даже в самом начале, даже в моменты споров или ревности, он не думал и не боялся, что их связь может когда-то закончиться, перейти в обычное светское знакомство: то ли от молодой самоуверенности, то ли от молодой же глупости. В груди похолодело, по спине прошел озноб от страха или от легкого веяния воздуха. Обернуться Валентин не решался. — Как же вы любите себя изводить, — Лионель обнял сзади, коснулся губами затылка, и от этого вполне невинного прикосновения с души наконец сорвался камень. Он глубоко вздохнул, расслабив плечи. Лионель крепче прижал его к себе. — Я ожидал, что… — Мне необходимо повторять все то, что вы уже сказали себе за последнюю неделю? Я думал, что могу в этом на вас положиться, — Лионель мягко развернул его лицом и еле заметно улыбнулся. — Кстати, вы не сменили привратника? — Простите? — Еще день-два, и я навестил бы вас сам. Валентин глядел, как изогнулись кончики губ, и хотел, но все еще не решался чуть-чуть приподняться, чтобы коснуться их. — Не сменил. Мне казалось, вы были… недовольны. — Более чем. Но дело не во мне недовольстве, а в том, что теперь предпринять. И кроме того, дорогой мой герцог, разве это мешает нам любить друг друга? Почти те же самые слова, что были произнесены когда-то, но сейчас они звучали по-другому и о другом. Легкая краска заставила щеки потеплеть. — Или ваша гордость не потерпит, что я знаю о вашей оплошности? — Лионель наклонился сам, но поцеловал очень коротко, только тронул губами, и Валентин невольно потянулся следом. — Я вас люблю, — выдохнул он. «Больше, чем умею сказать». Лионель все понимал и так, и сейчас Валентин в кои-то веки был ему за это благодарен. Он хотел и не решался задать вопрос, чтобы не разрушить только что установившееся согласие. Пока он колебался, Лионель кончиком пальца тронул, размыкая, его губы. — Говорите, что вас беспокоит. — Вы не захотели проводить совет во дворце. — Не захотел. Но я рад, что вы приехали, иначе потом пришлось бы пересказывать. — Король будет недоволен. — Если узнает. А я почти уверен, что никто из присутствующих не станет делиться с ним сведениями. По воле Карла или вопреки ей, я буду делать то, что считаю нужным. Вы не согласны? Валентин даже приподнялся, проверяя, серьезен ли Лионель, но тот не улыбался и не злился, а спокойно глядел снизу вверх, ожидая ответа. — Я не хочу, — медленно заговорил он, подбирая слова, — чтобы вы навлекли на себя королевский гнев там, где этого можно избежать. — Ваше желание — существенный довод, — теперь Лионель улыбнулся, притягивая его к себе. — Не тревожьтесь. Когда Карл додумается завести своего господина Жильбера, я буду знать, что трудился не зря. *** Валентин придерживал Аше, разглядывая городки и деревни, мимо которых проезжал. В этот раз его интересовали не крестьяне с вязанками хвороста, не то, насколько чисто убраны были поля и какие стада свиней бродили по опушкам дубрав, выискивая остатки желудей. Теперь он разглядывал городские стены, оценивал ширину дорог и, минуя церкви и ратуши, отмечал, не прибавилось ли возле них нищих. На постоялых дворах плакались купцы об убытках, понесенных из-за прерванной торговли. Но Придда была велика, во внутренних графствах еще не слишком беспокоились соседскими неприятностями. Никто не стремился зарывать урожай поглубже или вовсе подаваться подальше от границы, в места более спокойные — и слава Создателю, тем более никто, хотя бы на первый взгляд, не собирался следовать соседскому примеру. Валентин не собирался вмешиваться в полномочия капитанов гарнизонов как герцог Придд или даже как полковник Придд, но он вез указ о производстве графа Августа Гирке в генералы и назначении его губернатором Северной и Южной Марагоны. Указ достался нелегко, на Совете пришлось повоевать с Креденьи, у которого по поводу марагонского губернатора имелись какие-то свои соображения. Дядюшка Гогенлоэ зудел после, указывая, что ссориться с тессорией по меньшей мере недальновидно, Валентин обещал уступить в следующий раз. Главное было сделано: нынче, когда у соседей слишком охотно трясли оружием, Валентин желал видеть на этом месте человека, которому мог доверять. С запозданием он спохватился: что скажет Ирэна, по сердцу ли ей придется переезд из оранжерей и цветников Альт-Вельдера в Марагону к светской жизни? Но Август поймет, и тем более должна понять сестра. Военных тревог вряд ли стоило всерьез опасаться, вооруженная крестьянская толпа — еще не армия, но предвидеть следовало все. *** — Гарнизон Васспарда приветствует монсеньора, — Герард отдал честь и застыл навытяжку. Васспард Валентин оставлял на потом — так получилось, вместе с Августом он кружил по Придде. Несколько недель в дороге, когда он слезал с седла только ради быстрого ужина и сна, дались нелегко и живо напомнили марагонский поход. Гельбе и Печальный Язык он тоже посетил, не добравшись только до границы с Ноймаринен — бергерам можно было доверять, свои горы они устерегут сами. Втайне Валентин откладывал поездку в родной замок еще и потому, что слишком живо вспоминал последнее посещение и время, проведенное вместе с Лионелем. Если бы было можно, он спрятал бы эти воспоминания, как драгоценность, запер в дальних комнатах, чтобы никто другой не задел их случайным взглядом и не осела паутина бытия. Как бы там ни было, в конце концов знакомые очертания замковых стен выросли перед глазами. Валентин пробежался взглядом по ровному строю стрелков в васспардских мундирах, кивнул Герарду и спешился. Рэй Кальперадо отчитывался о численности, вооружении и подготовке стрелков: формально — перед генералом Гирке, но глядя в основном на Валентина, и тот еще раз порадовался, что добился своего на Совете. Будь на месте шурина другой человек, улаживание вопросов субординации могло осложнить дело. Неподалеку стояли навытяжку несколько молодых людей — надо понимать, порученцы — и ели глазами начальственную троицу. Один, белобрысый, показался смутно знакомым, но сразу Валентин не вспомнил лица и вернулся к докладу. Если завтрашние показательные стрельбы будут так хороши, как обещает Герард, васспардскими стрелками можно будет гордиться. Жаль, очень жаль, что поставок огнестрельного оружия из Дриксен теперь не дождаться, а вооружать всех морисским — все равно что лить золотые пули. По возвращении надо будет переговорить с Креденьи о финансировании казенного ружейного завода… Если бы проблема была только в поставке оружия! По дороге у него то и дело пытались добиться приема купцы, умоляющие уменьшить налоги из-за невозможности сбывать в Дриксен свои товары — сыры, стекло, ткани и прочее. Валентин пропускал мимо ушей слезные вопли, зная, что плох тот купец, который владеет только тем, о чем говорит, и оглядывал дома, поля и дороги, прикидывая, где могут подтянуть пояса, а где придется помочь. — Должен доложить еще об одном событии. Несколько дней назад ко мне привели дрикса, стремившегося попасть в Васспард. Я не взял на себя смелость решить его судьбу в отсутствие графа Гирке и задержал до вашего прибытия. Он назвался господином Бах-цур-Отумом. — Как он пробрался через границу и миновал Марагону? — Август ничего не знал и беспокоился о других вещах. — При нем были документы? — Если это он, я его узнаю, — Валентин качнул головой, предупреждая вопросы. — Жюль, приведи задержанного. Белобрысый, показавшийся Валентину знакомым, крутнулся на каблуках и вышел. — Ваш порученец? — рассеянно спросил он, стремясь успокоить волнение. — Это мой брат, — Герард вдруг покраснел. — Монсеньор, он должен был служить в тессории, но Жюль мечтает стать военным, и только потому… — Я не сомневаюсь, что под вашим руководством он достигнет успехов, — отмахнулся Валентин. Так, значит, вот кого напомнил юнец — капитана Арамону, но в куда более смягченном варианте. Он усмехнулся, вспоминая Лаик. Явившийся на пороге потрепанный и похудевший человек принял, кажется, насмешку на свой счет и оскорбленно поднял подбородок. — Кажется, я имею удовольствие видеть герцога Придда? — Приветствую вас в Талиге, почтенный Бах-цур-Отум. Вы, как я вижу, живы и здоровы. Надеюсь, у вашего брата все так же благополучно? — Мой брат пропал, — бывший друг принца Фридриха сглотнул. — Мне с трудом удалось бежать, а по пути сюда у меня украли документы и оставшиеся драгоценности. — Сожалею, — Валентин равнодушно кивнул. — Рэй Кальперадо, я свидетельствую личность этого человека, можете его освободить. По команде Герарда часовой опустил ружье. — Вы свободны и можете идти, — приглашать к обеду такого гостя Валентин не собирался. — Но… куда же я пойду?! — Куда вам больше нравится. Вы можете отправиться в Олларию, там находится дриксенское посольство. — Но у меня нет денег. У меня ничего нет! Вы не можете оставить меня просто так! Герцог Придд, когда вы были в… — Успокойтесь, — резко оборвал его Валентин, пока дрикс не наговорил лишнего. — Я подумаю, как вам помочь. Если у вас нет средств для жизни, рэй Кальперадо найдет вам пристойное помещение на некоторое время. Герард незамедлительно кивнул. Выходя, Валентин хмурился: «гусь» был первым из стаи, которая уже неслась в Талиг от революционной бури. Что будет в Олларии, когда туда хлынут разоренные дриксенские аристократы? У некоторых есть приятели, но далеко не у всех… В сомнениях после неожиданной встречи Валентин не хотел даже ехать осматривать храм, но побывать дома и не оценить воплощение собственного замысла, столько раз расхваленного другими, было глупо. По дороге он хмурился и не вступал в разговоры, думая, что Аше надо оставить в Васспарде, а себе подобрать нового мориска. Конь принадлежал когда-то еще Джастину и был дорог Валентину и теперь — заметно состарившимся, с поредевшим хвостом и гривой. Аше давно заслужил отборный овес в теплой конюшне и сочные заливные луга, но расставаться с ним было жаль, почти как с близким человеком. Валентин изучал пейзаж по сторонам, пока белая точка впереди не выросла настолько, что миновать ее взглядом было невозможно. Храм был меньше, чем собор святой Октавии в столице, — ревниво отмечал он, — но достаточно велик, особенно при взгляде снизу, с подножия холма. По гармонии линий он, пожалуй, даже и превосходил иные столичные. — Подожди здесь. Пожалуйста, — Август кивнул в ответ. Время службы миновало, паперть была пуста, он вошел внутрь один — как хозяин. Да разве он и не был хозяином всех окрестных земель, и этого холма, и самого храма? Луч света из верхнего пояса окон косо высвечивал белые колонны и мраморные плиты. Валентин вовсе не ожидал, что изнутри купол будет таким высоким. Зато сам себе он показался вдруг мал, словно в детстве, таком далеком, что едва ли не впервые его поставили на ноги в старой церкви, и, задрав голову, он смотрит, как высоко в центре купола, словно в небе, парит голубь — символ Создателя… Было очень тихо, в воздухе реял еще запах курений и свеч от недавней службы. С трудом возвращаясь из горней высоты на землю, Валентин отстраненно оглядел иконы, отметив место, отданное святым Ангелике и Вальтеру; поклонился большой иконе святого Адриана… Теперь он новыми глазами взглянул и на храм снаружи. Не такой строгий, как старинные, не такой пышный, как столичные, в чем-то непривычный при соблюдении всех церковных канонов — Валентин мог поручиться, что в Талиге таких больше не было. *** Обратная дорога, вопреки поговорке, казалась длиннее. Валентин сдерживался, чтоб не гнать Каштана, — нового мориска, присмотренного на конской ярмарке. Конь был неплох всем, кроме того, что не был Аше, но все равно дорога стелилась под копыта слишком медленно. Разлуки бывали и дольше, но Валентину казалось, что никогда еще он не ожидал встречи с Лионелем так: не сердцем и умом, а всем собой. Тело жаждало самых обычных прикосновений, простых объятий, хотя бы случайного соприкосновения рук, Чем ближе была Оллария, тем медленнее тянулись лиги, и накануне возвращения, на постоялом дворе, он не выдержал. Несколько монет кучеру почтовой кареты и короткая записка в дважды запечатанном конверте: «Завтра вечером, в известном вам месте». Внутренний конверт он запечатал второй, скрытой печатью дареного перстня — сердце на волне. Лионель поймет. Взбегая по узкой, скрипучей лестнице, Валентин мельком еще успел удивиться сам себе: вместо того, чтобы, как обычно, отправиться домой, отдохнуть, смыть дорожную пыль… Усомниться, получил ли Лионель записку и смог ли приехать, он уже не успел, — из-под двери выбивался свет. Улыбка не сходила с губ, и Валентин ее не замечал: когда, почти не дыша, обнимал Лионеля; когда короткие бессвязные слова терялись в поцелуях, а тени причудливо складывались на стене; позже, когда он стоял в медном тазу, поеживаясь под струями прохладной воды — капли падали с пальцев, играя отблесками свечей. — Я вас люблю, — недавний жар еще не остыл, от обнаженного тела рядом было тепло даже после умывания. — Я — вас — ответная улыбка блестела в полумраке спальни. Лионель обвел пальцем щеку, очертил скулу. — Вы осунулись. Скучали по мне? Хотите шадди? Валентин был рад не только шадди, но и ужину, который с некоторой натяжкой уже можно было назвать завтраком. Голод после целого дня в седле отступил было, но теперь напомнил о себе с удвоенной силой. Потом, при погашенных свечах, он не спеша рассказывал о поездке — тихо, почти на ухо, не размыкая объятий. Закашлявшись, когда пересохло в горле, он дотянулся до ближайшего бокала. — А что нового в Олларии? — Некоторое время после вашего отъезда все были в трепете и волнении, потом успокоились. Вот-вот прибудет герцог Альберт Фельсенбург, так что вы вернулись вовремя. Более ничего интересного. Рафле сменил любовницу и хочет, насколько мне известно, вступить в Орден. Кстати, без вас встречи почти не назначались — Карлу скучно вести собрания. Двор сейчас занимает история одной девицы. Кажется, она родственница не то Рокслеев, не то Карлионов, и сбежала из дома в Ноху, чтобы избежать нежеланного брака под монашеским покрывалом. На ее удачу, в это время ваша невестка приехала навестить могилу своей матери, заметила бедняжку в часовне, расспросила и взяла под свое покровительство, — Лионель рассказывал с очевидной иронией, а Валентин еще не решил, как ему воспринимать эту историю. — Так что свет нынче увлечен ею даже больше, чем новостями из Дриксен. Октавия, если вы заметили, ввела в моду супружескую любовь и сердечные чувства, так что молодежь в восхищении, а люди зрелые, разумеется, недовольны. Вы уснули? — Нисколько. Я хочу, чтобы вы еще когда-нибудь приехали в Васспард. — Не могу вам отказать, — Лионель на ощупь нашел его руку. — Обещаете? — Да. *** Октавия сменила платья на более свободные — теперь это мог заметить и невнимательный глаз — и затягивалась в корсетную броню только на королевских приемах. Как назло, именно их, то траурных, то парадных, с прибытием гостей из Дриксен стало больше обычного. Валентин с молчаливым беспокойством присматривался к невестке, готовый в случае чего подать руку. Воскрешая в памяти детство, Валентин припоминал, что матушка тяжело носила Клауса. Тогда родители даже не уехали в Олларию на зиму. Лекарь предписывал герцогине лежать, и она редко покидала спальню. Гостей принимала Ирэна — уже почти невеста; Джастин сопровождал отца, а шестилетний Фельтин проводил у матери целые вечера: читал вслух уроки, слушал ее воспоминания о собственном детстве, играх с братом и сестрой. Должно быть, потому так и запомнилась та зима. На все вопросы Октавия неизменно отвечала, что ничего не хочет, а Клаус и так балует ее сверх всякой меры. Валентин верил, но наконец вспомнил-таки, что невестка как-то упоминала о любви к ландышам, и теперь душистые белые цветы ежеутренне доставлялись в Морской дворец в укутанной корзинке. Торговец намекал, что зимой весенние цветы дороже, но Валентин пресек разговор коротким: — Хоть из золота. Октавия всегда выглядела хрупкой. Сможет ли она перенести роды? С другой стороны, Катарина тоже не отличалась цветущим здоровьем, а родила троих, если не считать принца Октавия… Даже если родится девочка, это не так плохо, если ребенок окажется здоров, утешал он себя. По крайней мере, станет очевидно, что Октавия способна произвести детей на свет. Но если нет… Урожденную принцессу нельзя сослать в монастырь и жениться на другой, как порой поступали предки, да и Клаус на это не пойдет. Питер далеко, значит… В хрониках Повелителей Волн было многое, но Валентину казалось, что еще ни один герцог Придд не испытывал такого отвращения к браку по обязанности. В другие времена он укорял себя: неужели нить поколений тянулась через тысячелетия только затем, чтобы их потомок поставил чувства, не одобренные ни светом, ни Создателем, превыше долга?.. Кроме того, соглашение о наследовании продолжало висеть над ним. Любая супруга, кем бы она ни была, захочет, чтобы права именно ее сына на титул были более осязаемыми. Тайной войны внутри семьи он хотел еще меньше. В иные моменты Валентин даже склонялся к тому, что наименьшим злом было бы все-таки произвести на свет бастарда от незнатной женщины и позже, если будет необходимость, узаконить его. Он успокаивал себя, что рано гонять кошек, когда цыплята еще не вылупились, и старался думать о чем-нибудь другом. *** Новости приходили со шпионами или с бегущими от народного гнева дриксенского аристократами. Валентин мысленно делил первые на два, вторые — на четыре. Наконец прибыл герцог Альберт Фельсенбург, и на прием набились все, кто только мог, несмотря на холод, по оконным стеклам бежали струйки влаги. Карл сидел на троне очень прямо, и Валентин мог поручиться, что Его Величество успел с утра обкусать ногти — дурная детская привычка, упущение нянек то ли во дворце, то ли в Ноймаре. Выглядел король более чем решительным. Валентин знал, о чем будет говорить герцог, — копию речи разослали всем членам Тайного Совета, а также Посольской палате: бедствия Дриксен и взывания о помощи к соседям во имя человеколюбия и милосердия. Он скользнул взглядом по рядам: кто-то спокоен, кто-то испуган, кто-то откровенно злорадствует — а вот гайифский посол покачивает головой, словно ужасаясь описанию злодеяний бунтовщиков. Валентин твердо решил после Совета напроситься на обед: перехитрить старого лиса вряд ли удастся, но давно пора присмотреться к нему поближе. Лионель о чем-то перешептывался с послом Гаунау. Разумно: лучше нападать с двух сторон, чем с одной, но захочет ли Хайнрих трогаться с места? Фельсенбург уже почти добрался до конца речи, сделав перед финальной просьбой несколько затянувшуюся паузу — возможно, набирался сил, вид у него был нездоровый. — От имени кесаря и по его поручению я взываю к нашему брату Карлу Четвертому Оллару с просьбой забыть о былых ссорах и прийти нам на помощь, — и отступил, опершись на плечо дриксенского посла. Глауберозе, затянутый в синий мундир, казался замороженным. Валентин попытался вспомнить, сколько лет бессменному дриксенскому послу: то ли тот ровесник Лионеля, то ли старше. Как-то он обронил, что уже провел в Талиге больше времени, чем на родине. Может статься, что и доживать ему теперь придется в Олларии. — Мы, Карл Оллар, услышали нашего брата Иоганна Штарквинда и хотим знать, что думают Лучшие Люди Талига. Лучшие Люди высказывались розно, но голоса сторонников военной поддержки перевешивали даже без предварительного подсчета. Высказались, однако, еще не все. Валентин в свой черед коротко изъявил согласие: накануне он половину ночи ходил по кабинету, размышляя и взвешивая за и против. Дело было даже не в дурном примере для талигойских мещан и крестьян, а в том единстве, которое ему хотелось видеть среди дворян, будь то в Талиге или Дриксен. Может быть, Орден станет первым среди тех, что изменят будущее, и если кампания завершится успешно… Валентин укорял себя за чрезмерную гордость и заранее отрекался от единой и неоспоримой власти над Орденом. Чьи бы идеи ни легли в основу, он всего лишь назначенное королем лицо, рано или поздно кто-то придет после него. Втайне он надеялся, что это будет нескоро. И как бы там ни было, дворянство должно поддерживать друг друга и порядок, установленный Создателем. — Мы желаем знать мнение нашего Первого Маршала. Ариго встал, нахмурившись, неуместно потер нос и заговорил не сразу. Из-за паузы все перешептывавшиеся успели умолкнуть, стало очень тихо. — Ваше Величество, — снова затишье, глоток воздуха. — Я — хороший генерал Талига. Может быть, хороший маршал. Может быть, даже Первый маршал для мирного времени, но не для войны, — Ариго говорил так, как будто был с королем наедине. — Я готов немедленно отбыть в армию, но, как бы мне ни было это трудно, я прошу Ваше Величество в случае начала кампании призвать в столицу Эмиля Савиньяка и вернуть ему перевязь. Или, если это окажется невозможно, вручить ее графу Лионелю Савиньяку, — Ариго коротко поклонился и замолчал. Если бы было можно, Валентин сжал бы кулаки, но сказанное не оспоришь. Чуть-чуть повернув голову, он искоса заметил возмущенное лицо Арно; еще миг, и тот снова застыл на своем месте с невозмутимым видом. Карл помрачнел и скривился. Валентин усмехнулся: что перевесит, неприязнь к Лионелю или желание победить? Хорошо уже и то, что король не изъявил желание руководить армией самолично. — Граф Савиньяк? Лионель поднялся, и Валентин отметил совсем не придворную простоту черного камзола, очень похожего на военный мундир. Догадывался? Или Жермон говорил с ним заранее? — Как граф Савиньяк и экстерриор Талига, при всем сочувствии к Дриксен, я отдаю голос против кампании. Карл даже наклонился вперед, по залу прокатился гул, Валентину очень захотелось протереть глаза: не спит ли он? — Граф Савиньяк, мы правильно вас поняли? — Эта война, как и предыдущая, не принесет победы ни Талигу, ни Дриксен. В проигрыше окажутся все. «А в выигрыше — кто-то третий». Валентин мог понять резоны Лионеля, но есть вещи выше и выгоды, и даже славы. — В возрасте графа Савиньяка… — Валентин не понял, кто это сказал, голос донесся откуда-то из «молодого двора», с той стороны, где сидели спутники короля на охотах и балах. Карл неудачно попытался скрыть усмешку, лицо Лионеля стало каменно-резким. — Присоединяюсь, — Серж Валмон тяжело поднялся, вытирая лоб. — Граф Бертрам Валмон неоднократно наставлял меня, что худой мир лучше доброй ссоры. Сговор юга? Если Рафле выскажется за Лионеля… — Пусть будет война, — Франсуа встретился глазами с Лионелем. — Присоединяюсь к графу Савиньяку, — Людвиг Ноймар отмалчивался весь совет, а теперь укоряюще смотрел на Ариго, давнего друга. Нет, это не юг против севера, это… Если сговора заранее не было — несколькими фразами переломить настроение совета… «Как вы это делаете, Лионель?!» Зал гудел спорами, а Валентин смотрел на серебряную лозу, обвивавшую палец. — Валентин, вы-то должны понимать?! — Лионель гневно обернулся к нему, от резкого движения по плечам метнулись светлые пряди. — Вы не юнец и видели войну не на картине. Вы готовы снова пустить ее на ваши драгоценные земли?! После совета они не перемолвились ни словом, и Валентин сомневался, ехать ли сегодня. Иногда он навещал заветный домик и без договоренности, когда хотел остаться один или написать что-либо, но сегодня было не до тишины и покоя. — Если бы еще у Дриксен был прежний флот — тот, до Хексберг… Вы не хуже меня знаете, что падение побережья — дело времени. В лучшем случае Фельсенбург продержится до весны. — Я не думал и не думаю, что вы испугались. Лионель остановился посреди комнаты, вновь оглянулся через плечо и наконец опустился в кресло. — И все-таки я боюсь, — невеселая усмешка царапнула сердце. — Больше всего боюсь, что кампания все-таки случится. Как невовремя и не с теми… Валентин помедлил, поглядывая искоса на склоненную голову и решился: встал и тут же вновь опустился на колени возле кресла. Удивление на лице Лионеля сменилось подобием улыбки. — Валентин? — Мы можем не соглашаться, друг с другом, но… Это не помешает мне любить вас. — Дорогой мой герцог, вы… — Лионель оборвал фразу, взял его руку и поднес к губам, коснувшись прохладного серебра. Вечер давно сгустился и потемнел, пора было спускаться за свечами. Валентин решил, что утро вечера мудренее, и почти ни о чем не думал, стоя на коленях возле кресла. Потом колени от твердого пола затекли, он переместился на подлокотник и, оказавшись теперь выше, упирался подбородком в макушку Лионеля. Почти все время они молчали, и только оказавшись в постели, Валентин тихо спросил: — Вы знаете, что Его Величество лично составил указ о том, что все организации и союзы, не получившие королевского разрешения, подлежат наказанию вплоть до высылки их участников из страны? — Конечно. Я ожидал, что Карлу хватит решимости пригрозить лишением титула или Багерлее, но это, скорее всего, будет позже. — Лионель, зачем вам это надо? — Валентин решился наконец задать вопрос, томивший его который день. — Я не спрашивал вас прежде, но, может быть, довольно? — Должен же кто-то присматривать за этими талантливыми молодыми людьми. Вам, как лицу, пользующемуся королевским доверием, неуместно… — Вы не договариваете. — Совершенно верно. Открою секрет: меня это забавляет. — Вы неисправимы, — со вздохом он откинулся назад, на подушки. — Не будьте так серьезны. — Вы сами говорили мне, что идеи «Союза» безумны. — Как видите, и в Талиге, и в Дриксен таких безумцев оказалось несколько меньше, чем надеялись вы, но больше, чем предполагал я. Вы желали, чтобы «Истинный Союз» возглавил граф Васспард? Не ожидал от вас такой гордыни, Валентин, сосредоточить всю общественную мысль в пределах семьи… Валентин глубоко вздохнул, сдерживая досаду от подобных «развлечений». — Успокойтесь. Клянусь, что как никогда далек от идеи дворцового переворота. — Почему же? — усмехнулся он, а Лионель, быстро взглянув, рассмеялся. — Так-то лучше. Да потому, — наклонившись ниже, он быстро коснулся губ, — что Карл далеко не безнадежен, и вы это знаете не хуже меня. Ваши сомнения развеялись? Валентин собирался промолчать, но, не сдержавшись, все-таки покачал головой: — Не слишком честно с вашей стороны было использовать то, что я говорил в прошлый раз. — Позвольте уточнить? — Необходимость испытательного срока для вступающих заново. Лионель рассмеялся вновь, уже без горечи. — «Истинный Союз» призван воплотить идеи вашей, прошу заметить, книги. Используя ваши мысли, я поступаю как нельзя более логично. — Лионель, я вас… — Всегда к вашим услугам, — новое прикосновение губ было куда более продолжительным и настойчивым. *** Лионель почти не ошибся в предсказанных сроках: весна уже началась, когда во дворце был назначен прием в честь новоприбывшего графа Руперта фок Фельсенбурга. До начала приема Валентин хотел поговорить с Клаусом. Искать его было лучше всего в дворцовых покоях: Октавия, несмотря на положение, по-прежнему возглавляла почти все положенные по этикету дворцовые события, и супруг теперь сопровождал ее безотлучно. Валентин считал уже не недели, а дни, особенно если невестка выглядела более бледной или усталой, и не раз готов был отчитать ее за неутомимую деятельность. По срокам выходило, что наследник — если, конечно, ожидаемое дитя было мужского пола, — был зачат чуть ли не в Васспарде. Валентин усмехнулся и смутился, поймав себя на этих мыслях. — Клаус понадобился графу Савиньяку, — как родственника, его пропустили в будуар, но больше при Октавии не было никого. Она сидела, откинувшись на спинку кресла; подала холодную влажную руку. Горничная внесла запотевший стакан, от которого резко пахло лимоном, Октавия отпила немного, глубоко вдохнула и вернула обратно. — Вам дурно? — Это сейчас пройдет. — Октавия, я запрещаю вам так себя утомлять, — Валентин не шутил и даже не заметил, что впервые назвал невестку по имени. — В последний раз, обещаю, — она улыбнулась. — Не стоит так беспокоиться. У матушки было четверо детей, я не намерена останавливаться раньше. Прошу вас выйти, мне надо поправить корсет. За Фельсенбургом-младшим в Талиг летела романтическая слава: об отчаянной и безнадежной обороне Дриксен, о дерзких вылазках вдоль береговой линии, о брошенном на прощание: «Я покидаю Дриксен последним, но вернусь первым». Однако, глядя, как Руперт идет к трону между рядами придворных, Валентин угадывал в нем разве что гордость отчаяния — и безмерную усталость. Может быть, и то, и другое только казалось, но чем-то он вдруг напомнил Берто после возвращения из Седых Земель. — Я был бы рад приветствовать вас в Талиге, если б не печальные обстоятельства, способствовавшие этому, — Валентин выждал, пока окончится церемониальная часть, и подошел к Фельсенбургу первым, раньше даже, чем Арно, вынужденный провожать короля. Ответная улыбка несколько смягчила обожженное зимними морскими ветрами лицо. — Рад вас видеть. Учтивых ничего не значащих фраз хватило выйти из зала и отойти подальше от большинства придворных, в том числе Альберта Фельсенбурга, — достаточно, чтоб задать вопрос, ответ на который интересовал Валентина с первых известий о дриксенском бунте. Никто из бежавших не мог сообщить достоверных сведений, и если сейчас Руперт тоже распишется в незнании… Но отчего-то теперь, когда спросить было можно, Валентин смутился собственного пустого любопытства. Судьба Фридриха вряд ли так заботила Фельсенбурга на фоне всех прочих событий. Спрашивать не пришлось, Руперт коротко кивнул сам: — Кесарь с супругой в замке Печальных Лебедей. А принц Фридрих… Он еще не договорил, но Валентин все понял. — Его… убили? — Нет. Мне рассказал человек, видевший все своими глазами. Бунтовщики пришли взять его под стражу и отвезти в столицу. Принц, как вы знаете, не слишком хорошо понимал, что происходит вокруг — он испугался их, пытался скрыться, вскочил на подоконник и не удержался на ногах… Валентин осенил себя Знаком, Руперт сделал то же самое. — Я злоупотребляю вашим временем. Ваша матушка слишком мало видела вас после разлуки и теперь наверняка не может дождаться, — герцоги Фельсенбург по желанию герцогини Шарлотты разместились в Нохе. Руперт как-то странно усмехнулся. — Я весьма уважаю древность Нохского аббатства и явленные в нем чудеса, но сейчас не время молиться. Монастырские стены, если это не обитель святого Адриана, действуют несколько… угнетающе. — Если вы сочтете это уместным, я хотел бы предложить вам мой особняк. — В самом деле? — Руперт даже остановился, Валентин и сам удивился своему предложению, но слова были сказаны. — Вы меня крайне обяжете. — Я уже обязан вам жизнью и буду рад хоть в малой мере вернуть долг. — Как ваше плечо, к слову? — Лучше некуда. У вас легкая рука. Валентин затылком чувствовал направленный взгляд и, не прерывая разговор, взглянул в сторону. Лионель, скрестив руки на груди, прислонился к стене неподалеку и как будто вовсе не слушал, но Валентин не сомневался, что Савиньяк не пропустил ни единого слова.