Не заводить детей и собак

Где-то на самой границе сна и яви звенели колокольчики: чистый, хрустальный звук совсем не походил на звонок для прислуги. Валентин приоткрыл глаза: нет, стояла ночь, должно быть, он уснул совсем недавно. Стояла ночь, но в темноте он ясно видел сидящего на постели человека. Как будто Берто светился сам, но не холодным лунным, а живым, теплым светом, от черных волос, почему-то не теряющихся во тьме, до обнаженных, загорелых плеч. — Просыпайся, — и потянул на себя одеяло, смеясь. Колокольчики отозвались новой хрустальной россыпью. — Откуда ты?!.. — Валентин сел на постели. Сзади, от окна, послышался другой смех. Он обернулся — то, что он принял было за занавесь, оказалось белой рубашкой. Лионель шагнул ближе и протянул руку, коснувшись щеки. — Вы слишком сладко спите. Теперь он точно знал, что это сон, потому что если бы Лионель и Берто каким-то образом оказались в его спальне одновременно… Он не хотел даже думать, что было бы, но наверняка никто из них не смеялся бы так беззаботно. И не пытался… Берто, впрочем, и не пытался, а вполне успешно распускал на нем ворот рубахи, а губы Лионеля ласкали шею сзади: именно так, как он любил. Валентин вздрогнул, но едва открыл рот, чтобы возразить, как Берто провел языком по его губам и поцеловал жадно, захватывая, облизывая. Горячие ладони легли на плечи, и, поддавшись ненадолго, Валентин едва успел отметить, что Лионель оглаживает спину, спускаясь к бедрам. Берто потянул его выше, открывая доступ к ягодицам… Слишком хорошо, слишком — совершенно — непристойно и невозможно, но оба слишком хорошо знали его тело, его слабости и пристрастия. В голове звенели те самые колокольчики, даже с закрытыми глазами Валентин угадал, что новый поцелуй принадлежит Лионелю, и предельным усилием воли все-таки заставил себя выдохнуть: — Нет. — Почему? — вкрадчивый шепот, губы тронули ухо, язык скользнул в ушную раковинку. — Даже если я сплю. Это… Объятия с двух сторон разомкнулись, и Валентин сжал зубы, чтобы не потребовать продолжения. — Танцевать можно втроем, — у Берто черные глаза, еще чернее, чем ночь. И у Лионеля черные, не менее жгучие. — Ветер один, волн — много, все хотят танцевать, всем весело. Тебе понравится. — Это бесчестно, — губы сами выговаривали слова, отдельно от мечущихся мыслей. — Не по-настоящему. — Все, что ты хочешь, — за спиной Берто развернулись крылья, Валентин лишился дара речи от изумления и восхищения, и открыл-таки рот, когда из светлых волос вдруг выросли ветвистые рога. Он потер глаза, сморгнул, странное и даже страшноватое видение пропало. — Кому из нас остаться? — Лионель снова отступил, слился светлым пятном с оконной занавесью, спину холодил сквозняк, а Берто смеялся напротив, как в начале сна. — С кем ты хочешь? — Берто… — тот подался вперед, и Валентин с невыносимым сожалением покачал головой. — Мне… Я был счастлив с тобой. Был бы еще больше, если б не любил другого человека. — Другого? — видимо, он снова задремал на краткое время, потому что Берто не мог так на глазах, лишь опустив голову и снова подняв, превратиться в Лионеля. Такая знакомая усмешка, ирония и любовь одновременно. — Дорогой мой герцог, вы снова слишком много думаете. Догадка мелькала где-то на грани сознания, но ласки Лионеля слишком успешно отвлекали от нее. Валентин выдохнул, отводя от себя руки. — Это — не вы. Только ваше лицо и тело, но не вы — нет. Не так. — А кого же? — он снова провалился в сон и теперь лежал на кровати, а над ним светились другие, нечеловеческие глаза: слишком большие, голубые, с кошачьими зрачками. — Мы давно не видели таких как ты. К нам давно такие не приходили… Над голубыми глазами и россыпью черных локонов, смутно видимые, веяли крылья. Валентин поднял руку, нерешительно прикоснувшись к чуду: перья жесткие на ощупь, а волосы мягкие, теплые, живые. Видение хихикнуло. — Танцуй с нами. Тебе понравится… — Монсеньор? Монсеньор? Валентин неохотно повернулся лицом к двери. Будить себя он не не приказывал, а Герберт был слишком хорошим камердинером, чтобы нарушать сон хозяина без веской причины. — Который час? — Пробило семь. Осмелюсь доложить, Его Величество послал к графине Васспард своего личного врача. Валентин немедленно сел в постели. — Давно? — Около часа назад. Он нырнул головой в уже приготовленную рубаху, Герберт расправил на нем воротник. — Монсеньор, от вашего имени я взял на себя смелость просить графа Васспарда известить, когда ожидание завершится. В другой раз Валентин сурово выговорил бы за подобное самоуправство, но сейчас не хотел вступать в разговоры и только кивнул. — Граф Фельсенбург еще не поднимался. Его камердинер не говорит на талиг и не слишком-то похож на слугу из приличного дома, — Герберт неодобрительно покачал головой. — С вашего позволения, я приставил к гостю Тобиаса; он может объясниться на дриксенском и умеет себя держать. — Доверяю вашему выбору, — он усмехнулся про себя: воистину гордость слуг паче господской. Наверняка не один Герберт беспокоится, чтобы будущий герцог Фельсенбург не нашел каких-либо упущений в оказанном ему приеме. А он, Валентин, хорош: чуть не забыл про гостя, которого сам же и пригласил буквально вчера. Но раннее пробуждение и неожиданная весть… Ночь не принесла отдыха, как будто странный, звенящий сон был не сном, а явью — от воспоминаний стало жарче, отголосок сожаления о своем отказе заставил вздохнуть. Он проглотил шадди, не заметив вкуса, хмурясь: сроки Октавии подошли, а утомление от вчерашнего приема, должно быть, все-таки сказалось. — Когда граф Фельсенбург выйдет, передай, что я крайне сожалею, но вынужден уехать на некоторое время, — Герберт сообразит, что передать в качестве извинений за неучтивость, а Валентин не мог сейчас оставаться дома. Дождь то утихал, то расходился вновь, холодный утренний ветер задувал под плащ. Валентин повел плечами: ехать в Морской дворец не имело смысла, но куда? В тишину и покой уединенного домика? Тоже нет… Угол улицы он не сразу узнал: вместо скромной церквушки возвышался, подвинув дома, нарядный храм, из дверей лилось приветливое свечное сияние. На взгляд Валентина, раньше было лучше. Ранняя месса ремесленников уже закончилась, вторая, для людей, встающих позже, еще не началась, внутри было просторно. Валентин послал мальчишку-придверника к себе домой с запиской для Герберта, где его следует искать; миновал такой же нарядный притвор и остановился в удивлении. Храм не заменил маленькую церковь святой Октавии, где венчались Клаус и принцесса, — он вырос вокруг нее, а внутри остались те же беленые стены и несколько икон. Даже лавки, кажется, были те же самые. Он встал на «свое» место у стены и поднял глаза к лику Создателя. Поздняя месса началась и закончилась, и успел закончиться молебен о благополучном разрешении, когда за ним наконец явился посыльный. — Велено передать, что все благополучно. Валентин осенил себя Знаком, перевел дух и спохватился: — Кто?! — Не могу знать, монсеньор! Благополучно, но кто, сын или дочь?! Лужи от недавнего дождя фонтанами плескали из-под копыт Каштана, уличные торговцы с лотками жались к стенам. В гостиных Морского дворца пробегали горничные, камеристки, еще какие-то женщины, торопливо приседавшие перед герцогом. Валентин даже не удивился суете. На Клаусе лица не было: растерянность и удивление будто прилипли и так и остались. — Сын, — голос тоже прозвучал как-то неуверенно, и брат торопливо закивал, подтверждая. — Пойдем… В спальне Октавии стоял красноватый полумрак: окна зашторены, половина канделябров погашена. Кровать была закрыта пологом, мимо нее ходили на цыпочках и разговаривали шепотом, чтобы не разбудить. А возле полога, со стороны изголовья, стояла колыбель. Клаус осторожно заглянул в нее — смотрел долго, неудобно согнувшись, забыв о присутствии Валентина, и наконец выпрямился, жестом пригласив подойти. Младенец ничем не отличался от любого другого, да и затруднительно было разглядеть что-то особенное на крохотном красном личике в полумраке, но это был не просто ребенок — его наследник, будущий герцог Придд. — Ты выбрал имя? — спросил он шепотом. — Мы еще не решили, — Клаус покачал головой, так и не стряхнув растерянности. Наверняка не спал всю ночь. — Если соблюсти традицию… Вальтер-Фердинанд — звучит ужасно. — Согласен. — Октавия хотела спросить у тебя. Валентин посмотрел на крохотный, кукольный кулачок, как раз выпроставшийся из пеленок, и вдруг подумал, что, если не считать Ульриха-Вальтера, будущего же барона Райнштайнера, это первый ребенок нового поколения Приддов. Дети Габриэлы были бы уже взрослыми, если б не восстание Борна. А будь жив Джастин, он тоже давно был бы женат, и, может быть, другой граф Васспард сейчас отправлялся бы в Лаик… Младенческое личико слегка расплылось перед глазами. — Назовите Юстинианом. Клаус взглянул с молчаливым изумлением. — Это будет счастливое имя, — кивнул Валентин, пообещав себе лично позаботиться, чтобы так и было. *** Дома его встретил сюрприз большая, пушистая, трехцветная кошка развалилась на нижней ступеньке лестницы. — Что это? — он уже узнал Гудрун-младшую, но от удивления все-таки спросил. — Это доставили с вещами графа фок Фельсенбурга, — камердинер взирал на нахальное животное крайне неодобрительно. Валентин с усмешкой переступил через кошку, порадовавшись, что не держит собак, и заметил на лестнице знакомый плащ. — Арно здесь? — Виконт Сэ прибыл час назад. При его появлении разговор оборвался, как бывает, когда собеседники говорят о чем-то, не предназначенном для лишних ушей, но, видно, просто совпало. Арно радостно улыбнулся. — Можно приносить поздравления? — Да. Граф, вы привезли мне удачу. — Я рад, если хоть кому-то ее приношу, — Руперт кашлянул, маскируя горький тон. Заминку в беседе сгладило явление Гудрун, как ни в чем ни бывало вспрыгнувшей Руперту на колени. Он привычно спихнул ее, кошка не обиделась и пошла обтирать ноги Валентина. — Простите, я не предупредил вас, что прибуду не один, — Руперт всё-таки улыбнулся. — Можно выделить для нее отдельную спальню, если желаете К тому же и я ей кое-чем обязан, — с серьезным видом ответил он. Арно фыркнул, взглянул на часы и поднялся. — Кажется, мы с графом слишком долго вспоминали былые времена. Я заеду позже, если ты позволишь. — Когда тебе будет угодно. — Поздравляю, — Арно сжал его руку на прощание, и Валентин кивнул: кто-кто, а брат Лионеля знал как важно для него было сегодняшнее событие… Арно он был рад видеть всегда, но встретиться с Фельсенбургом желали и многие другие. Двери особняка Приддов давно не раскрывались так часто, но Валентин принимал участие в беседе далеко не всегда и виделся со своим гостем не каждый день: порой Руперт уезжал отдавать визиты, порой ужинал в своих комнатах, а Валентин, разумеется, не навязывал свое общество в таких случаях. С фок Фельсенбургом, нельзя было быть откровенным, как с Арно или Берто; и, конечно, никто не знал и не понимал его так, как Лионель. Но говорить с Рупертом было легко, и порой в словах гостя ему чудился отголосок собственных мыслей. *** — Я вас вижу все реже, — Лионель наклонился было поцеловать и с гримасой удивления снял с его плеча шерстинку. — Что это? — Полагаю, кошка. Питомица Фельсенбурга. — Весьма рискованно для честного эсператиста держать подобных питомцев. — Для славы Леворукого вроде вашей одной кошки мало, — усмехнулся он, снимая камзол. Руперт не был суеверен, если не считать морских примет. Отчего-то Валентин вспомнил колокольчики, приснившиеся в самую первую ночь после приезда Фельсенбурга. Лионель не улыбнулся. — Я надеюсь, ваше длительное отсутствие оправдано новостями? — Мне докладывают только о том, что происходит в Талиге, а остальное вам известно лучше, чем мне. — Дорогой мой герцог, у вас побывала за последние дни вся Оллария. И я не верю, что вы не знаете в своем доме потайных ходов и стен, у которых есть уши. Или вам опять и в голову не пришло ими воспользоваться? Валентин оставил вопрос без ответа, решив, что его выражение лица и так достаточно красноречиво. — Стоило же вам тогда приглашать подобных гостей, — Лионель был весьма не в духе. — Я обязан графу фок Фельсенбургу спасением. — Как я понял из вашего рассказа, он вам обязан не меньше. Кстати, а что было с вашим плечом? Вы не упоминали об этом. — Ничего особенно, поранился в пути, но не слишком глубоко. Фельсенбург разбирается в медицине. Он помог мне. — Покажите? Валентин спустил с плеча ворот рубашки и тронул тонкий, незаметный при свечах белый след. Лионель провел вдоль, как будто нащупывая, наклонился над ним и обнял, пряча лицо в волосах. *** Вопреки обычаю большинство придворных не торопились уезжать на лето дальше Тарники. Несмотря на решение Совета, в воздухе висело подспудное ожидание событий. Истребив всех сколько-нибудь знатных людей, не успевших удрать, вожаки дриксенского бунта во главе с самоназначенным Эсперадором, бывших монахом ордена Чистоты, взялись проверять чистоту душ и веры. В первой волне из Талига бежали богачи; теперь, лавируя между заповедями Адриана и церковными заветами времен кесаря Готфрида, многие из простых людей тоже выбирали веротерпимые Ардору, Гаунау и Талиг. Валентин в глубине души задумывался иногда, что победить обезлюженную Дриксен не составило бы большого труда. Лионель в очередной раз не соглашался. — Не стоит обеспечивать бунтовщикам врага, перед которым они могут и отложить на время свои распри, что бы ни говорил ваш Фельсенбург. — Граф Фельсенбург ни в коей мере не является моим. Кроме того, ничего подобного он и не высказывал. — Кстати, правда ли, что Карл на радостях от благополучного разрешения любимой сестры решил подарить племяннику Тарнику? — Я слышал об этом, — Валентин не поверил было слухам, но господин Креденьи подтвердил их. Личное мнение герцог Придд оставил при себе и не собирался им делиться даже с Лионелем, по крайней мере, пока тот был недоволен всем на свете. — Воистину королевский дар, — Лионель скривил губы в усмешке. — Его Величеству пора завести собственных детей, тогда рождение младенца не будет вызывать у него такого энтузиазма. Несмотря на волнение, а может быть, именно из-за него, придворные развлечения отличались особенным весельем. Поговаривали о помолвке принцессы Анжелики и Луиса Алва, чтобы крепче привязать Кэналлоа к Талигу. Валентин усмехался про себя: небольшой разницей в возрасте еще можно было бы пренебречь, но пара из белокурой, пышной Анжелики и худощавого смуглого Луиса получилась бы забавная. Впрочем, слухи пока что оставались слухами. Валентин соглашался, что принцессе давно пора выбрать жениха — слава Создателю, при всей ранней женственности она не обладала настойчивостью и характером Октавии, — но он поставил бы на младшего брата каданского короля, заодно укрепив тем самым связи с Алатом через королеву Розамунду. Октавия уже принимала гостей, но еще не выезжала. Валентин ежеутренне справлялся о здоровье Юстиниана — и невестки, конечно, — и заезжал в Морской дворец намного чаще, чем раньше. Клаус был, разумеется, счастлив и горд, но, как Валентину казалось, брат вовсе не испытывал такого трепета и облегчения от рождения наследника. Он усмехался: когда родился будущий граф Савиньяк, Лионель тоже был рад едва ли не больше, чем Арно. Ульрих-Вальтер рос на глазах и лицом напоминал бабушку Ангелику, а манерами — Ойгена, и это было забавно. Рос и маленький Филипп Савиньяк, и Валентину с трудом верилось, что младенец Юстиниан тоже начнет через короткое время бегать, лепетать, учиться всему, что подобает герцогу Придду… Эта новая жизнь казалась такой хрупкой, что порой его охватывал страх. Один сын — не сын. Злой умысел, небрежность слуг, детская хворь, понесшая лошадь… Нужны еще дети! Валентин смирял нетерпение и заставлял себя полагаться на будущее и волю Создателя. «Я пишу тебе из Гаунау, где нас очень хорошо приняли. Чтобы описать зиму, проведенную в Седых Землях, не хватило бы и десяти писем. Я чрезвычайно счастлив, что увидел все это, и еще больше благодарен, что ты меня отпустил. Прежде чем попытаться хотя бы кратко пересказать наши дела в Седых Землях, я хотел бы испросить твоего разрешения отправиться в новое путешествие. Один из моряков, зимовавших с нами, когда-то бывал в Гальтаре. Как ты знаешь, я давно мечтал увидеть Цитадель своими глазами, и он готов меня сопровождать. Если ты согласен, я успел бы побывать там и вернуться к осени, самое позднее к зиме…» В другой раз описание седоземельских будней, железных и свинцовых рудников и крохотного монастыря заинтересовало бы Валентина больше, но сейчас он только пробежал страницы глазами. Увидеть младшего очень хотелось, но Питер так очевидно стремился вперед… Валентин вздохнул про себя: если бы не война, не герцогский титул, не служебные обязанности сразу после Излома! Питер, к счастью для себя, еще свободен, так пусть пользуется этим, пока возможно. Можно было отослать Клаусу записку с приглашением, но Валентин решил лично навестить Морской дворец и в очередной раз удостовериться в благополучии племянника. Клаус, как нередко бывало в последнее время, оказался в отъезде по поручению экстерриора. Он слегка нахмурился про себя: пока Октавия не выезжала, собрания Союза, очевидно, перекочевали куда-то еще. Кстати, почему господин Жильбер до сих пор не узнал, куда именно? Джастин следил младенчески-светлыми глазами за игрой солнечных лучей на серебряной погремушке и то ли пытался ее ухватить, то ли просто тянул ручки, стремясь выбраться из пеленок. Октавия, смеясь, поцеловала ребенка, отдала погремушку старшей из нянек и вместе с младенцем присела на кровать, укачивая его на коленях. — Письмо от Питера? Он здоров? — Да. Я оставлю Клаусу письмо, вы сможете его прочесть. Кстати, правда ли, что Его Величество хочет подарить племяннику Тарнику? — Да, — Октавия кивнула нянькам, женщины присели в поклоне и вышли. — Он прислал мне подписанный указ. Карл не любит Тарнику. И матушка ее не любила, а отцу там нравилось, я помню. И я сделаю так, что моим детям там будет хорошо. Валентин, я должна вас поблагодарить. — За что же? — Карл проговорился тогда, перед приемом в честь Руперта, а я заставила его показать мне бумагу, — она испытующе взглянула на Валентина, но тот молчал, ожидая продолжения. — Он не ожидал, что вы подпишете. Я обязана вам всем, что у меня сейчас есть, — мягкая улыбка скользнула по губам, когда она посмотрела на засыпающего ребенка. — Вы произвели на свет наследника. Теперь я спокоен за будущее. — Но я отняла у вас возможность когда-либо насладиться собственным семейным счастьем и увидеть своих детей. — Вы избавили меня от необходимости солгать перед алтарем и лгать всю последующую жизнь. Это я обязан вам, сударыня, а не вы мне. Октавия вновь зорко взглянула на него, и Валентину стало слегка не по себе. Вряд ли Клаус делился с супругой подобными тайнами, но женщины бывают удивительно догадливы в сердечных делах. — Не знаю, женился бы на мне Клаус или нет, если бы я перестала быть принцессой, — жесткая, неженская усмешка тронула ее губы, — но можете быть уверены, я бы вышла за него, кем бы он ни был. Я испугалась и потому поторопилась. — Никто не в силах изменить нашу кровь и наше рождение. Даже Создатель, — он не мог не возразить. Октавия хотела ответить что-то еще, но Джастин зашевелился на руках, захныкал, и она жестом попросила Валентина выйти. — Куда прикажете подать ужин? — Граф фок Фельсенбург дома? — Да, монсеньор. — Один? — Виконт Сэ заезжал и весьма сожалел, что не застал вас. Он уехал с четверть часа назад. — Жаль. Тогда в столовую. Жаль, что они снова разминулись с Арно. В последнее время тот нередко бывал мрачен, и Валентин надеялся разговорить его либо хотя бы отвлечь от неведомых тяжелых мыслей. Видимых причин, кажется, не было; или это недовольство Лионеля распространялось на всех близких? Он остановился на пороге гостиной. Свечи еще не вносили, с порога был виден профиль сидящего в кресле — Руперт сидел ровно, положив руки на подлокотники, глядя перед собой. Отчего-то Валентину вспомнилось, как он ожидал визита Эпинэ после давней дуэли с Окделлом. — Граф? Руперт резко повернул голову. — Составите мне компанию для ужина? Простите, я не хотел вас потревожить. — Благодарю. До сих пор им с Фельсенбургом всего два или три раза случалось поговорить вечером наедине, без гостей. Валентина очень интересовало, что Руперт намерен делать теперь, но спросить об этом напрямую было невежливо, особенно учитывая, что тот гостил в его доме. — Мой младший брат прислал письмо. Корабли из Седых Земель благополучно прибыли в Гаунау. Он упоминал, что господин Кальдмеер находится в добром здравии и намерен еще много совершить в этой жизни. — Это добрая весть, — замкнутое лицо несколько просветлело. — По пути в Олларию я много размышлял, не стоит ли мне примкнуть к следующей экспедиции, как я и собирался до известных вам событий. — И что же вы решили? — Что это будет тем же бегством и признанием, что мне больше нечего делать в Золотых Землях. Если б удалось отвоевать Дриксен и вернуть трон дяде Иоганну, я бы со спокойным сердцем уплыл навестить моего адмирала. Но не теперь — нет, не теперь. — Если б это зависело от меня, я был бы рад оказать вам всевозможную поддержку. — Я благодарен вам за то, что вы уже сделали. Увы, ни ваши симпатии, ни поддержка графини Васспард, которой весьма дорога память о Дриксен, не убедят короля Карла послать армию, если он не согласился на это до сих пор. Должен признаться, на его месте я, возможно, поступил бы так же. Утешать пустыми словами Валентин не хотел и только молча наклонил голову. — Мне нечего предложить Талигу, — Руперт прикрыл лицо рукой, вечерние красные лучи скользнули по пальцам. — Марагона и так теперь ваша. Отдать что-то еще взамен на армию я не смогу, даже если бы и захотел. Хайнрих тоже отказал нам в помощи, и гоганы даже под весь Фельсенбург не дадут столько денег, чтобы нанять достаточно гайифских наемников. Валентин мельком подумал, что Гайифа может в кои-то веки оказаться недостаточно жадна и отказать в помощи, несмотря на золото. — Во времена Излома я порой терял надежду, — Руперт смахнул что-то с лица, будто паутину. — Я не понимал тогда, насколько был счастлив, даже в хексбергском плену. Особенно… Он замолчал. Валентин кашлянул. — Вы заговорили об Изломе. В те времена у меня то и дело не было вовсе никакой надежды на успех, — он помолчал, отгоняя воспоминания. — Когда я навещал обитель святого Адриана в Дриксен, настоятель напомнил, что пути Создателя неисповедимы. Предлагаю вам уповать хотя бы на «вдруг». — Адмирал Вальдес говорит так же, — Руперт наконец усмехнулся. — Будем уповать на святого Адриана и лучшие дни, потому что худших быть уже не может. Я признателен вам за гостеприимство, но в скором времени намерен уехать на север, в Кадану и Гаунау. Может быть, что-то изменится в самой Дриксен или вокруг нее. Руперт поднялся и отвел штору, глядя в красное окно. — По пути я думал: что мы сделали не так во время войны и после нее? И пришел к единственному выводу: что мир изменился, а мы и не заметили. Вы понимаете, о чем я, герцог? — Не совсем. — Мы все думали, что когда война закончится, все станет так же, как до Излома. Но прежние времена не вернутся, даже если в Эйнрехте снова сядет кесарь Штарквинд. Наступает эпоха свинца и железа. Ружья, пушки и даже ткацкие станки, если вам угодно, — вот ее гербы, а не драконы и лебеди… — Вы заставили себя ждать. Лионель сидел у огня, вытянув ноги, и поднялся навстречу медленно и неохотно. Валентин, ожидавший куда более теплой встречи, насторожился и тоже остановился на месте. По правде говоря, он задержался, но определенного часа встречи назначено и не было — если ничего не случалось, каждый из них стремился попасть в домик пораньше. Валентин, если приходилось ждать, обычно перелистывал старые записи или записывал новые мысли. Лионель нередко просто подолгу смотрел в огонь. Валентин охотно бы извинился за опоздание — если бы не холодный, резкий тон и не сдержанность, продолжавшаяся уже несколько дней. — Я был занят, — тугая перчатка стягивалась с трудом. — Графом фок Фельсенбургом, смею предполагать? — А если и так? — удивление быстро сменилось возмущением. Лионель стоял, скрестив руки на груди, и пристально, открыто всматривался в него. — Вы имеете что-либо возразить? — догадка мелькнула в голове, и Валентин хотел было высказать ее, как Лионель по-кошачьи усмехнулся. — Ни в коем случае. Вы весьма учтивый хозяин, как я помню по Васспарду. Он вскинул голову, сомневаясь, не ослышался ли, а Лионель, все так же внимательно изучавший его, прищурился. — Весьма дальновидно с вашей стороны уделять внимание не флоту Талига, но Дриксен, даже если он нынче несколько потрепан. — Граф Савиньяк! — Не желаете ли вы вызвать меня на дуэль? — Лионель перевел взгляд с лица на судорожно сжатую в руке перчатку. — Ни в коем случае, — Валентин не был уверен, что сможет изобразить улыбку, но попытался. — Ваша жизнь все еще слишком ценна для… Талига. Ответ пришелся в цель, но Валентина это не обрадовало. Вышел он молча и не оборачиваясь. У герцога Придда давно не было столько свободного времени. Летом в кансилльерии, как всегда, было затишье. Граф фок Фельсенбург был слишком учтивым гостем, чтобы доставлять хозяину хлопоты, и к тому же собирался в дорогу. А Валентин теперь, когда нельзя было проводить вечера в заветном домике, не знал, как распорядиться собой. В Олларии был не один дом, где ему обрадовались бы. От дома Райнштайнера до дальних родственников, от Арно до того же Рафле — в крайнем случае можно было бы навестить хоть Карваля, с маленьким супремом всегда было о чем поговорить не без интереса и что вспомнить под хороший вечер. Какое-то время Валентин и занимался визитами, но ночь оставляла его наедине с самим собой. Он украдкой приглядывался к Лионелю на советах, выискивая хоть какие-то признаки сожаления, печали, желания примириться — безуспешно. Через несколько дней Валентин додумался до мысли, что и Руперт был только предлогом для ссоры, а на самом деле Савиньяку просто наскучила наконец многолетняя связь с одним и тем же человеком. Слухов о новом романе не было, но кому, как не ему, было знать, как Лионель умеет хранить свои секреты… Все, что он мог сейчас, — держать себя в руках и ни единым взглядом не выдать жгучей тоски и желания высказать все, что билось в уме. — Вы домой, герцог? — Руперт поднимался по дворцовым ступенькам, а он спускался, собираясь сам еще не зная куда: в кансилльерии сегодня было особенно жарко и тоскливо. — Его Величество во дворце? — Если вы хотите видеть короля, советую поторопиться, он собирался выехать за город, — Валентин не держал зла на невольного виновника ссоры, а заняться все равно было совершенно нечем. К тому же на это крыльцо выходили окна экстерриората. Показалось, или штора слегка колыхнулась? С каким-то отчаянным удовлетворением он усмехнулся, оборачиваясь к Фельсенбургу. — Идемте, я вас провожу. *** Летние вечера были слишком длинны. Уже становилось поздно для визитов, — разве только для балов, но больших балов летом не давали, — а солнце едва садилось, и его тихие, последние лучи навевали тоску. Фельсенбург уехал в Гаунау, Валентин забросил визиты и запирался по вечерам в кабинете, сидя без свечей, пока сумерки не превращались во мрак. Он был бы рад не думать о Лионеле, но все, на что его хватало, — предаваться размышлениям не об одной любви, а о любви вообще. Вечер за вечером он то выискивал свою вину, то мысленно упрекал Лионеля, то грезил о некоем ином мире, где можно было бы быть вместе. Или, родись они в иное время иными людьми… Валентин сам не заметил, как из радостных и печальных воспоминаний в уме родилась история — не о нем и Савиньяке, конечно, о двух юношах, не связанных условностями в такой мере. Влюбленные скрывали поначалу страсть даже друг от друга, но позже… Он не думал о том, чтобы превратить историю в еще одну пьесу. Напечатать можно все, что угодно, но ни один приличный человек не станет такое читать, и ни один театр не поставит. Но заняться все равно было нечем, и мало-помалу, по странице, Валентин все же записывал ссоры, примирения, неловкие объяснения. Чужие чувства не излечивали от собственных, но отвлекали на некоторое время. *** Валентин уже во второй или третий раз расхваливал Креденьи внука — рэя Кальперадо. Положим, Герард похвалы заслуживал, и ссориться с тессорией заново он совсем не хотел, но что случилось в почтенном графском семействе, что Креденьи не мог встретиться с Герардом сам или хотя бы написать? За что-то рассердился? Валентин обвел взглядом дворцовый зал. Женщины, мужчины, молодые, старые, знатные и возвысившиеся случайно, бедные и богатые… Тайны иных он знал, о других только намеревался узнать, давно не сомневаясь, что секрет есть у каждого. Или нет: из дальнего угла к ним направлялся граф Биггот. На редкость скучный собеседник, этот вряд ли имеет хоть какую-то тайну, как и его жена, десять лет хвастающаяся тем, что служила святой Катарине. Сбегать поздно, придется потратить на графа не меньше четверти часа — а лучше бы на черновик пьесы… Пока он обменивался впечатлениями о погоде, мимо прошел Лионель, окинув и его, и Биггота насмешливым взглядом. — Невыносимый человек, — пропыхтел граф. — Вы со мной согласны? — Совершенно согласен, — от души кивнул Валентин. — Чего стоит хотя бы его поведение на Совете Мечей… Но вы ведь дружны с его братом? — С младшим братом, а не с ним, — мстительно уточнил он. — Виконт Сэ — достойный человек, а война, знаете ли, сближает. — Да-да, — торопливо согласился Биггот, неловко подталкивая Валентина к двери, ведущей в малый кабинет. Хочет просить о чем-то? Кажется, в кансилльерии не лежало никаких дел, связанных с графом, но Валентин позволил увести себя из зала. — Гризельда очень любила вашу матушку, — брякнул Биггот ни к селу, ни к городу. — Герцогиня гордилась бы вами, если б могла видеть вас сейчас. — Благодарю. — И король вам так доверяет… Герцог, я старше вас почти в два раза. Как друг ваших родителей, как ваш друг, я хочу предостеречь вас. Мне известно, что граф Савиньяк замышляет нечто, опасное для всего Талига. — Но зачем? Граф Савиньяк многократно доказал свою преданность Олларам во время Излома, — Валентин подавил желание трясти толстяка, пока тот не расскажет все, что знает. — Это было давно, и тогда еще жив был герцог Рудольф. Савиньяк — опасный человек! Не удивлюсь, если именно он сочинил проклятую книгу, которая погубила Дриксен. Слава Создателю, Его Величество Карл наделен умом не по годам и принял меры. Герцог, мы, верные слуги короны, должны предупредить удар! — Каким образом, сударь? И кто — мы? — Лишив Савиньяка возможности напасть первым, конечно. Его мало будет выслать в провинцию, более того, без надзора он будет еще более опасен. — Что же вы предлагаете? — еще никогда Валентину не приходилось прикладывать такие усилия, чтобы держать себя в руках. Граф огляделся по сторонам, приподнялся на цыпочки и зашептал: — Герцог, если бы не мое доверие и дружба к вам, не знание вашей души и сердца… Помните, нас спасет только тайна и неожиданность. — Я весь внимание. — Ничего внезапного, ничего стремительного, против чего граф Савиньяк наверняка принял меры… Есть верный человек, про которого никто ничего подобного не подумает. Один бокал, небольшая головная боль, а потом две недели — и все. Граф ведь уже был болен… — Вы понимаете, что говорите, сударь? — Валентин отстранился, под рукой не было ничего, что можно было бы сжать вместо шеи собеседника. — Только зная вашу верность короне, герцог! Если бы Савиньяка можно было осудить открыто! Но он слишком хитер. Умоляю вас, молчите и присоединяйтесь к нам. Его Величество будет рад, а вместе мы, его надежные слуги… Вскоре прибудет принцесса София, а она так умна и хороша, и так ценит верность… — Я польщен вашим доверием, граф, и обещаю обдумать ваше предложение как можно серьезнее. Позвольте лишь уточнить, вы говорите от своего имени, или кто-то поручил вам это объяснение? — От своего, конечно, — граф оскорбленно выпрямился. — Я не почтовый голубь, чтобы передавать то, в чем ничего не понимаю! Присоединяйтесь к нам, и, уверяю, вы окажетесь в достойном обществе. Через одного из младших секретарей, болтающегося в последнем зале анфилады, Валентин вызвал господина Жильбера. Рабочий день в кансилльерии давно был окончен, но неутомимый труженик все еще занимался бумагами. — Мне необходимо сегодня же вечером переговорить с графом Савиньяком в известном ему месте. Это срочно и важно. — Я понял, монсеньор. — Вы хотели меня видеть? — Сегодня вечером мне сделали крайне заманчивое предложение. К сожалению, я был вынужден отказаться. — Какое же? — Отравить вас. Лионель вздернул бровь и деловито уточнил: — Отравить лично? — Нет. Какая разница, право. — Разница есть, Валентин. Или кто-то слишком много знает, или… Кстати. Кто сделал вам такое интересное предложение? Только не говорите, что граф Биггот. — Именно он. — Ваша преданность Талигу не знает границ, — Лионель сощурился. — Такой заманчивый случай покончить со мной раз и навсегда, другой подобный мог бы и не представиться. — Я уже пожалел, что не взялся за эту почетную задачу сам, — Валентин отметил, как бровь поднялась выше, и глубоко вдохнул. — По крайней мере, я был бы уверен, что это не попытается сделать кто-то другой. Какую бы цену ваша жизнь ни имела для Талига, мне она нужна больше. Я… сожалею о том, что сказал в прошлый раз. Ехидное выражение Лионеля растаяло как весенний лед и превратилось в нечто похожее на удивление — а еще, может быть, на раскаяние. — Я тоже. Валентин, если вы готовы простить мою необоснованную ревность и слова, о которых я глубоко сожалею, — прошу, идите сюда. Стук чужого сердца глухо отдавался, а может быть, это стучало его собственное. Валентин удивлялся, почему за все прошедшее время он не попытался сам хоть раз объясниться прямо вместо того, чтобы мучиться в одиночестве. Он поднял голову — Лионель улыбался, глядя в глаза, и эта улыбка отличалась от недавней усмешки, как лето и зима. — Я не желаю потерять вас по чужой глупости. Лионель, эта идея принадлежит не Бигготу, и в этот раз я не намерен оставлять все как есть. Жаль, граф так и не назвал имя «верного человека». Будьте осторожны, прошу вас. — Уберечься от яда не удалось даже королеве Алисе. Лучше расскажите, до чего вы додумались. Вы ведь уже решили что-то? — Да. Я почти уверен, что нити вновь тянутся из Гайифы. У меня не было доказательств, когда напали на охотничий домик, когда Клаус получил письмо якобы от Октавии, и даже когда случился бунт в Дриксен, мы… я ничего не успел сделать. Сейчас я не намерен искать подтверждение. Как вы помните, мне уже приходилось вызывать нападение на себя, думаю, в этот раз получится не хуже. Вы меня слушаете? — Слушаю, — Лионель разглаживал губами его лоб, поцеловал в опущенные веки. — Вы правы, Валентин, но ваша идея нуждается в некотором уточнении. Десять лет назад вы были сыном человека, долгое время находившегося под подозрением, и только ваши личные заслуги во время войны избавили вас от пристального внимания. — В самом деле? — не удержался Валентин. — Сдаюсь, — Лионель рассмеялся и сжал его в объятиях. — Как бы там ни было, сейчас вы — лицо, облеченное королевским доверием и даже состоящее с ним в довольно близком родстве. Никто не поверит, что вы внезапно решили сменить сторону. Зато мне это сейчас будет сделать удобно как никогда, особенно если открыть Его Величеству глаза на существование Истинного Союза. — И не думайте. Король не простит вам, — в груди похолодело, он невольно поднес руку к сердцу. — Валентин, будьте логичны. Вы совершенно правы, но не вам одному можно и нужно рисковать жизнью. Вот увидите, все получится.