Не заводить детей и собак

Вряд ли тихий разговор мог быть услышан из окна, но они все равно почему-то говорили шепотом. Жаркий воздух клонил ко сну, но обоим было не до сна: и от важности дела, и от близости друг друга после долгой ссоры. — Как хотите, Валентин, но я не поручусь, что никто из участников Союза не назовет имени вашего брата случайно или намеренно. Лучше, чтобы король узнал о его участии сразу, и в таком виде, как надо. — Например? — Ничего проще. Союз был создан для привлечения слишком пылких молодых людей и наставления их на путь истинный. Кстати, это почти что правда. Граф Васспард узнал о его существовании и явился ко мне требовать ответа, но, будучи убежден моими доводами, согласился рискнуть на благо Его Величества. Между прочим, это тоже весьма близко к правде. Валентин подавил смешок: с Клауса сталось бы. Карл поверит, должен поверить. — Завтра же состоится собрание Союза… — Где? — как бы вскользь спросил он. Лионель тронул пальцем его губы, тихо рассмеявшись. — К чему вам, дорогой мой герцог? Нет, Валентин, не вздумайте оскорбляться и отворачиваться. Итак, состоится собрание, на котором я объявлю, что мы раскрыты. Все участники будут обязаны на какое-то время забыть о существовании Союза до нового призыва. — Карл захочет знать имена. — Разумеется. В любом обществе найдется сколько-нибудь людей не слишком честных. Вот их список королю и достанется. Не находите, что это справедливо? — А если они выдадут других? — Не выдадут. Имена выберем по жребию. После того, как я первым назову себя, вряд ли кто-то откажется. — Вы слишком много ставите на жребий. — А вы слишком давно не играли в карты. Все будет так, как надо. — Вам? — съязвил Валентин. — Мне, — спокойно согласился Лионель. — Мне, вам, графу Васспарду, королю и тем достойным молодым людям, которые пока что не заслужили высылки из Талига. — Нельзя, чтоб вас изгнали указом. И я не позволю, чтобы имя моего брата трепали на потеху свету. — Тайным указом. Я намерен еще вернуться в Талиг. — Это обнадеживает. — Разумеется, все, кому надо, будут знать, что я не просто надоел Его Величеству. Что до вашего брата, думаю, все окончится королевским порицанием за закрытыми дверями. Завтра с утра я буду говорить с ним, вечером состоится собрание, а послезавтра я и граф Васспард явимся к королю. — Мы явимся. — А вам, Валентин, там делать нечего. Подумайте хоть немного и поймете, что я прав. — О чем вы думаете? — осведомился Лионель после затянувшейся паузы. — За что только я вас люблю… — Позвольте предположить… Поцелуи заняли некоторое время, близилось утро. — Куда вы отправитесь? — шепотом спросил Валентин. — В Бордон, думаю. Мой брат очень хвалил бордонский климат и виды. — Вы уже решили, как объясните королю необходимость немедленного изгнания? — А у вас, судя по всему, есть готовые соображения? — Я бы вовсе не упоминал пока что о Гайифе. Достаточно сослаться на то, что подложное письмо принцессы Октавии было написано людьми, связанными с последующими событиями в Дриксен, и нити всего этого ведут на юг. Во-первых, это затрагивает королевскую честь, во-вторых, Карл не любит вспоминать эту историю и не будет вдаваться в подробности. — Соглашусь, пожалуй. — Времени осталось не так много. Весной Карл перестанет считаться оруженосцем и захочет наконец вступить в брак. — Достаточно. За зиму можно сделать многое, вот увидите. — Вас это все как будто веселит? — Совершенно верно. Как-то в вашем возрасте или чуть старше я решил было, что больше не имею права играть собой. Это было глупо: играть можно всегда, лишь бы делать верные ставки. Одно меня огорчает. Валентин, боюсь, в следующий раз мы увидимся здесь нескоро. — Уже?! — Разве что завтра, то есть уже сегодня ночью, и то я не стал бы рисковать. А потом, после указа и накануне отъезда, за мной наверняка будут следить: если не люди короля, то чьи-нибудь еще. Если поездки не избежать, лучше отправиться в нее скорее, но как мне будет вас не хватать… — Что я буду делать, когда вы уедете?.. — Не верьте ничему, что услышите, и помните, что я люблю только вас. Валентин не хотел думать о дне, который наступит через пару часов, и постарался поцеловать Лионеля так, чтобы хоть на время забыть обо всем. Забыть не получилось, и чем чаще доносился звон колоколов пробуждающегося города, тем жарче, неистовее, быстрее были движения навстречу друг другу; крепче, до боли, поцелуи и укусы. Наконец Лионель толкнулся в последний раз, замер и опустился на постель, часто и обессиленно дыша. Рассвело; еще чуть-чуть, и улочка наполнится людьми, пора было расставаться. — Не верьте никому и думайте обо мне. — Обещаю, — Валентин вышел первым и заставил себя не оборачиваться на окна. Он пренебрег бы принципами, но Лионель предусмотрительно устроил разговор с королем в тех покоях, где подслушать было почти невозможно. Валентин ходил по кансилльерии, наблюдая за передвижением стрелки-копья, не в силах ни бояться, ни надеяться, ни молиться. Он пережил и эти часы, и Тайный Совет, что было намного хуже. Поговорить с Лионелем наедине уже не удалось, тот лишь бросил еле слышным шепотом, проходя мимо: «Все отлично». И все равно с непроницаемым видом выслушать королевские громы и молнии, обрушенные на голову Савиньяка, далось нелегко. Валентин твердил себе, что Карл гневается для виду, но тот наверняка был рад наконец-то высказать многолетнюю злость. Лишь бы не вмешаться… Отстраненно, как сквозь стеклянную стену или толщу воды, он видел усмешку Лионеля, удивление и сомнение Ариго и Карваля, недоверчивое покачивание головой Креденьи, помрачневшего Альмейду… Ариго пытался возразить против немедленной высылки графа Савиньяка. В общем шуме никто не заметил, как Валентин убрал руки под стол и сжал их так, что перстни впились в кожу. Случайно он взглянул в сторону и увидел побелевшее, со сжатыми губами, лицо Арно — ему, должно быть, было хуже, судя по глазам друга, Лионель не предупредил ни о чем… Лионель был прав, но когда Совет закончился, спина под камзолом и рубашкой взмокла, а в груди, наоборот, было холодно и неприятно ныло. В последний момент Карл «проявил милосердие» и согласился во имя былых заслуг и остающихся в Талиге братьев изгнанника не передавать указ на оглашение ликтором, как будто граф Савиньяк просто решил покинуть двор и страну. Валентин знал, что половина присутствующих не удержится — поделится хоть с кем-нибудь, а слухи сделают остальное. Если бы он не дал Лионелю слово не искать встречи сегодня, то все-таки не удержался бы. Хотелось грызть ногти, что-то сломать, выплеснуть все, второй день бушевавшее в нем. Валентин потянулся за бокалом — рука дрогнула, хрусталь со звоном разлетелся об пол. В секундном исступлении он схватил и швырнул другой; глядя на осколки, опомнился, но почти не устыдился вспышки. Чтоб отвлечься от своих мыслей, Валентин стал думать об Арно. Эмиль далеко, Лионель завтра уедет, и не просто уедет… Слава Создателю, у него есть Грета и Филипп. Завтра вечером, если виконт Сэ не останется во дворце… В дверь постучали, но услышал он только со второго раза, когда стук стал громче. — Герберт, мне ничего не нужно. — Это я. — Входи. Клаус редко заезжал в родной дом, довольствуясь Морским дворцом. Валентин не обиделся бы, если бы так было и сегодня. — Осторожно, там осколки, — предупредил он. Клаус застыл, разглядывая острые блики, потом перешагнул и порывисто приблизился к нему. — Я понимаю… Я считаю — все так думают, — что граф Савиньяк не заслуживал такого наказания. — Заслуживал, — глухо возразил Валентин. — Королевский указ об этом был оглашен на совете давным-давно. — Тогда и меня надо было бы выслать! И других! — И кто стал бы от этого счастливее? — он устало отвернулся. — Думаешь, мне было бы легче сейчас? А что было бы с твоими женой и сыном? Клаус запнулся, но упрямо покачал головой. — Я понимаю тебя. Я обещаю, что сделаю все, что будет от меня зависеть, чтобы Карл изменил решение. Вот увидишь, граф Савиньяк вернется. — Вернется, — тяжесть в груди не исчезла, но стало несколько теплее. Внезапный отъезд графа Савиньяка долго обсуждали на каждом углу. Кто-то удивлялся, кто-то злорадствовал, кто-то вовсе не верил в существование Союза: король-де просто нашел повод отделаться от Лионеля, а тот не стал оправдываться из гордости. Буря, пережитая в одиночестве кабинета, улеглась в груди. Валентин невозмутимо выслушивал разговоры, отвечал, если задавали вопросы, — и запоминал всех, кто радовался падению Савиньяка, начиная с Карла. В эти дни он, как никогда, был близок к созданию настоящего заговора. Увы, впитанное с младенчества почтение к сюзерену не позволяло открыто пойти против короля, но со всеми остальными он рано или поздно собирался посчитаться. Окольными путями от толстяка Биггота добиться пока что ничего не удалось. При новом разговоре тот юлил, восхвалял мудрость короля и так ничего существенного и не сказал — видно, сам испугался, что сболтнул лишнее. Арестовать графа было не за что, пришлось удовлетвориться слежкой. Новым экстерриором был назначен Серж Валме. По толщине он ненамного уступал Бигготу, но был умен, как четыре графа, хоть и ленив. Рафле шутливо вздыхал по этому поводу: — А я так надеялся, что меня назначат хотя бы временно исполняющим обязанности… Валентин усмехался про себя: Лионель не оставил бы экстерриорат на волю судьбы, наверняка назначение Валме было оговорено с королем заранее. Тем более графства Савиньяк и Валмон находились достаточно близко. С другой стороны, Рафиано и Валмон тоже связывала давняя дружба, и Франсуа, несмотря на вздохи, отлично ладил с новым начальством. На Осенний Излом пришлось дать прием, чтобы не отступать от установленного порядка. К счастью, Октавия уже окрепла и смогла вновь взять на себя устройство дел. С Валентина было достаточно возглавлять стол, улыбаться, беседовать с гостями, едва прикасаясь к еде: кусок не шел в горло, а из головы не выходили слова Лионеля, что от яда не смогла уберечься даже королева Алиса. Лишь немногие из сидящих за столом наверняка не таили камня за пазухой. За всех остальных он не поручился бы и, приветливо улыбаясь, ничего не мог сделать с холодным выражением глаз. Утро после приема встретило холодом, чистотой и пустотой: все в доме знали, что герцог не любит беспорядка. В сумеречной, очень ранней тишине Валентин прошел по пустой гостиной, поднялся наверх, останавливаясь у закрытых, давно не отпиравшихся дверей; поднялся наверх, в молельню. Он редко навещал ее в последние годы: теперь в Талиге можно было молиться по-гальтарски где угодно, а думалось хорошо и в кабинете. Но и здесь, как везде, было чисто, ни пылинки, ни пятна застарелой свечной копоти. Валентин открыл окно, вздрогнул от порыва ветра, ознобившего еще теплое от сна тело. Довольно сидеть сложа руки и выжидать. Сегодня же он проверит, что в заветном ящике касается некоторых господ, особенно радовавшихся отъезду Савиньяка. Во дворец Валентин отправился верхом. День прошел деятельно и бодро, но к вечеру начала томить головная боль, а к следующему утру он понял, что будет вынужден остаться в постели. Обманчивый осенний ветер нес не только свежесть, но и лихорадку. Обычно Валентин успешно избегал осенних и зимних поветрий, перенося на ногах легкие недомогания, но в этот раз слабость и жар взяли над ним верх. Горячка жгла горло, голову, глаза. Что-то холодное легло на горячий лоб. — Пей, Фельтин, будь умницей… Габриэла — конечно, это была она, а не матушка, — поддержала его голову и помогла выпить горький травный отвар. — Вот хорошо. Теперь спи, я буду здесь… Он спал и не спал, на фоне темного потолка склонявшееся над ним лицо сестры превращалось в лицо матушки, и тогда мерещилось, будто он действительно мал и простужен после игр в снегу. Иногда в бреду он звал мать, и голос Габриэлы, такой родной и похожий, успокаивал. — Я здесь, Фельтин, с тобой. — Мне намного лучше, — Валентин попытался встать, но сил не хватило. Лекарь укоризненно качал головой. — Утомление после болезни еще опаснее, чем сама болезнь! Монсеньор нуждается в отдыхе! Он и сам понимал, что считать себя здоровым рано, но бездеятельность раздражала и утомляла. Валентин приказал было читать себе вслух — глаза от света болели, — но от звука чужого голоса начинала болеть и голова. Приходилось лежать на подушках и смотреть, как сестра что-то молча шьет у окна, как вниз-вверх ходит игла. — Виконт Сэ хотел тебя видеть. Я обещала написать, когда станет лучше, — заметила Габриэла, будто продолжая прерванный разговор. — Хорошо, — Валентин улыбнулся. — Кто-то еще приезжал? — Многие справлялись о твоем здоровье. Клаус, конечно. Писем от Питера пока не было, наверное, он скоро уже вернется. Приезжал маркиз Салина, — Габриэла замолчала, перекусывая нитку, и ничего больше не добавила, а Валентин задумался, не сказал ли он в бреду чего-нибудь лишнего. — Ты спишь? — знакомый голос отвлек от размышлений. Сестра, удостоверившись, что он идет на поправку, уже не проводила при нем дни и ночи напролет, а слуги, видно, по старой памяти, пропустили гостя без доклада. Салина заглянул под полог кровати и уселся напротив, так похоже на недавний сон, что Валентин сморгнул. Он был так рад его видеть, что даже не подумал отчитать лакеев. — Нет, ничего. Со дня на день я уже встану, вот увидишь. Берто всматривался с него с удивлением, грустью и теплом, так, что сердце дрогнуло. Валентин искал и не находил слов, чтобы прервать неловкость, какая возникает, когда после долгой разлуки не сразу складывается разговор. — Лучше расскажи, что происходит в Олларии. Я совсем ничего не знаю с тех пор, как заболел. — В Олларии, — тот задумался, — ничего нового, кажется. Вот разве что… От Берто веяло жизнью, силой, радостью. Валентин не замечал, что улыбается. — Скоро должен вернуться мой брат, Питер. Жаль, что мы так и не увиделись после его приезда из Седых Земель. — Да, жаль. Я бы тоже послушал его рассказ. Вот наступит весна, я буду свободен и обязательно уплыву с новой экспедицией. Только сперва побываю дома, на Марикьяре. Вот бы тебе поехать со мной: здешняя весна по сравнению с южной больше похожа на осень, а на море ты бы живо пришел в себя. Валентин слегка смутился, а Берто с улыбкой покачал головой. — Я знаю. Но если ты когда-нибудь захочешь побывать в Кэналлоа или на Марикьяре, только скажи или напиши, — Берто взял его ладони в свои, и Валентин не отнял рук. Пальцы после болезни стали совсем бледными и казались совсем безжизненными по сравнению с чужими, теплыми и загорелыми даже зимой. — У тебя раньше не было этого перстня. Это… подарок? — Да, — он невольно вздохнул, глядя мимо, на столбик кровати. — Я рад, если ты… Договорить Берто не успел, прерванный появлением нового гостя. Арно вошел быстро, взглянул на них — Валентин поймал его укоризненный взгляд и развеселился, сам не понимая, почему. Берто ушел не сразу. Валентин, в последние недели не выбиравшийся дальше спальни, больше слушал, чем говорил. Когда Салина попрощался, Арно придвинул стул поближе к кровати и вновь уставился укоризненно и чуть-чуть смущенно. — Ты похож на дуэнью, — усмехнулся Валентин. — Я не предполагал, что… — Что бы ты ни предполагал, но, вероятно, ошибся. И раньше ты больше доверял своим друзьям, — жестко прервал он. Арно вспыхнул было, видно, хотел возразить, но вместо того вздохнул. — Извини. Я забыл, что не только мне может не хватать… — Что нового? — Валентин понизил голос. — Мне не у кого было спросить все это время. — Лионель уехал в Бордон, — так же тихо ответил Арно. — Писал, что все устроилось даже лучше, чем ожидал. Для тебя пока что писем не было. — Я знаю, — они договаривались, что Лионель не будет писать ему ни напрямую, ни через Арно, чтобы случайно не испортить все дело. Увы, это означало и отсутствие вестей о том, что происходит в Бордоне и Гайифе на самом деле. — Помнишь, после Нохи ты говорил мне, что я не должен оставлять Тарнику, потому что нужен во дворце? — Так и было. — Ты говорил, что я нужен Лионелю и был прав. Но теперь в Олларии ни его, ни Эмиля, и… — Ты будешь нужен, когда он вернется. — Да, но когда это будет. Зная Карла… — Скоро, вот увидишь, — вспышка сил от радости встреч закончилась, Валентин попросил пить, Арно подал ему стакан. — Я понимаю, что тебе хочется так думать, но… — Я не думаю, а знаю точно. Гораздо скорее, чем ты предполагаешь, — пообещал он то ли Арно, то ли себе. *** Понадобился еще не один день, чтобы Валентин смог не только встать, но и прибыть во дворец в надлежащем виде. Дорога до кансилльерии заняла вдвое больше обычного времени: пришлось отвечать на изъявления радости по поводу его возвращения. Последним, у самых дверей, подвернулся Салиган, но ему можно было только кивнуть. — Постойте же, герцог, — Салиган таким приветствием не удовлетворился. — Может быть, я побольше других ждал вашего возвращения, а вы так спешите. — Зачем же? — Припас для вас кое-что. Так есть у вас четверть часа? Валентин не мог припомнить, чтобы маркиз требовал у него беседы без лишней на то необходимости, и остановился. — А вот и подарочек, — тот протянул какую-то грязноватую бумагу. Валентин взял ее за самый край листа и чуть не уронил, не поверив своим глазам. Почти в тех же выражениях, в каких высказывался Биггот, письмо на гайи говорило о «верном человеке» и необходимости «устранить известного графа». — Входите, — он распахнул перед Салиганом дверь кансилльерии. — Откуда у вас эта бумага? — Валентин сел за свой стол, сердце учащенно билось то ли от волнения, то ли от недавней болезни. — Ее украл один мелкий карманник в веселом доме. Вам бы в нем стало дурно через пять минут. Украл, конечно, вместе с кошельком и еще одной забавной штучкой, на которую я охотился. — А почему вы принесли это письмо мне? — Валентин смог наконец принять безразличный вид, но, судя по всему, поздно. — А к кому же еще? — Салиган, по обыкновению, неопределенно усмехнулся. — Известная персона далеко, но вы… Полно, герцог, у вас все равно нет при себе шпаги, а если вы меня убьете, то не найдете человека, у которого эту бумажку украли. Не стоит так беспокоиться, это вредно для здоровья, и потом, я же молчу о некоем домике. — Я хочу знать, у кого это было украдено. И как можно скорее. — Не даром. — Что? — Свою жизнь я покупаю у вас молчанием обо всем том, о чем уже знаю. А за эти сведения попрошу… — Об этом поговорим, когда вы действительно будете что-то знать. Я не возьму кота в мешке. — Конечно, — Салиган снова ухмыльнулся и исчез, а Валентин потребовал шадди покрепче. Время шло, Салиган, как будто нарочно, теперь избегал Валентина; а если сбежать не удавалось, отвечал, что так быстро дела не делаются. Валентин много раз усомнился, не было ли все это хитро расставленной ловушкой, но других кончиков нитки все равно найти не удавалось, несмотря на то, что господин Жильбер иной раз ночевал-таки в кансилльерии. Настала зима, а Питер так и не появился. Валентин послал Герберта на розыски в Мон-Нуар: самому после недавней горячки соваться в зимнюю дорогу было бы равносильно самоубийству, о чем ему напомнили поочередно Габриэла, Клаус, Октавия и, наконец, Арно. Еще одна тревога легла на душе. Валентин не слишком верил в страшные сказки о Гальтаре, но и полностью отмахнуться от них не мог. Теперь он одновременно ждал и боялся весны: когда стает снег, он, что бы ни было, отправится к Кольцу Эрнани самолично; но если до весны от Лионеля так и не будет вестей, а Карл пошлет посольство за невестой? Он думал об этом, делая вид, что слушает жалобы старухи Фукиано. Один из домов маркизы располагался возле заброшенного аббатства, входившего в кольцо тех, что когда-то окружали город. Поговаривали, что там завелась нечистая сила: звонит по ночам колокол, слышатся вздохи и рыдания. Валентин вспомнил монахов Лаик, о которых ему рассказывал Арно, подумал о пропавшем унаре Паоло и отце Германе и незаметно отступил подальше, чтобы не слышать. К тому же на другой стороне гостиной он заметил Салигана. На сей раз тот не пытался скрыться, а стоял с довольным видом. — У меня есть имя, герцог. — И? — Деньги? — Сколько? Вам выдадут по моей записке, — Валентин отвечал, глядя в сторону, как будто обсуждал погоду или платье хозяйки дома. Салиган, конечно, не продешевил. — Крепыш Якоб. — Вы издеваетесь? — А еще говорят о фамильной сдержанности Приддов. Тот, кто принес мне письмо, обворовал Крепыша. Вот у кого Крепыш взял эту бумажку, я буду знать, когда найду его. — Так найдите же! — Не все так просто, герцог. Несколько дней назад Крепыш удачно обчистил чей-то дом и теперь залег на дно. Вот как только он появится… — Если не появится, я вас все-таки убью. — Сперва записку о деньгах. Салиган удалился с достоинством. Валентин хмуро прикидывал, сколько золота тот вытянет у него еще и будет ли от всего этого хоть какой-то успех. Принцессу Анжелику удачно сосватали в Кадану, но свадьба откладывалась опять-таки до весны. Двор развлекался, а Валентин думал, что болезнь свалилась на него очень вовремя: в беспамятстве было не до тоски по Лионелю. И к тому же он все-таки был не один: у него были сестры — он с благодарностью вспомнил хлопоты Габриэлы — были друзья. Были, в конце концов, пьесы, и из-за них Валентин пережил немало беспокойства. Вторую, о влюбленных, он привел в достойный вид исключительно из любви к порядку, а потом не смог найти: перебрал все ящики стола и допросил лакея; съездил в домик, перерыл стол в кансилльерии и готов был заподозрить происки Леворукого. А к концу зимы весь двор шушукался о скандальной истории неизвестного автора. Пенять было не на кого: должно быть, он сам в минуту задумчивости вложил обе стопки в пакет издателю. Оставалось радоваться, что никто не связал ее с первой, «рыцарской», пьесой. Карл поостыл к Ордену и то и дело пропускал заседания, довольствуясь отчетами секретаря. Валентин был скорее рад: без высочайшего присутствия можно было сказать больше и свободнее, споры шли живее. Сейчас спорили о том, следует ли владельцам земель учреждать в своих владениях школы. Иные опасались, что лишние знания приведут к бунту; Валентин доказывал, что образование есть воспитание достоинства и чувства долга. Он пролистывал свежие донесения, собранные господином Жильбером. Дела Двора Висельников касались больше супрема, чем его, но на всякий случай он просмотрел их и усмехнулся — Карваль тоже слышал жалобы старухи Фукиано и со своей знаменитой дотошностью решил, что призраки так просто не являются. В заброшенном аббатстве накрыли целую воровскую шайку… Он еще не дочитал, когда господин Жильбер поклонился с порога и сообщил, что маркиз Салиган просит приема. — Подарочек к Зимнему Излому немного опоздал, господин кансиллльер, но, думаю, вы не в обиде. Если вы возьмете на себя труд объясниться с генералом Карвалем, то можете побеседовать с Крепышом уже сегодня. Я супрему лишний раз на глаза показываться не хочу. Крепыш Якоб, увы, тоже не знал имени того, кого ограбил: только описал кое-как. — Помладше вас будет. И пониже. Русый такой, круглолицый, богатый, видно, золото сыплет. Не, гербов не было, всегда в коричневом камзоле и черном плаще приходит. Узнать? Смогу узнать, а как же. По дороге Валентин молчал. — А моя награда? — напомнил о себе Салиган. — Когда я увижу хозяина письма. — Нет уж, я согласен получить ее позже, но условия оговорим сейчас. — Что вы хотите? — Указ о помиловании. — Кого? — Может быть, меня. А может быть, кого-то еще. Без имени. — Вы не находите, что это походит на сказку о том, чего не знаешь у себя дома? — Не хотите дать бумагу — дайте слово, что помилуете меня или того человека, о котором я попрошу, когда ему будет грозить каторга или виселица. Если, конечно, это не будет измена королю или покушение на вашу жизнь. — Или жизнь моих близких. — Идет. Или на жизнь ваших родственников и еще кое-кого. — А вы не боитесь, что я вас обману, маркиз? — Не обманете, — усмехнулся Салиган. — Ради короля, если б было надо, вы бы могли и приврать, но просто так не станете лгать даже такому мерзавцу, как я. Что там, Крепыш? — Приехали, господа. — Ты лжешь, — Валентин перегнулся через деревянные перила лестницы, куда они поднялись с черного хода. — Не может быть! — Я не слепой, сударь, — обиделся Якоб. — Он! Вот смотрите, сейчас вино допьет и спросит комнату. И камзол на нем тот самый, откуда кошелечек с письмом ушел. — Не может быть, — Валентин даже головой потряс, не в силах поверить. Салиган подтолкнул его спрятаться. Заскрипела лестница, в щель Валентин увидел проплывший мимо край черного плаща, дверь соседней комнаты затворилась. — Может, того, расщедритесь на пару монет, а я под дверью покараулю, если вдруг что? Или под окном? — предложил Якоб. С запозданием Валентин подумал, что стоило прихватить с собой стражу, а еще умнее будет сейчас уйти отсюда, как ни в чем ни бывало. И кто поручится, что это не ловушка на него самого и вор в нужный момент не встанет на сторону завсегдатая кабака? — Держи, — он бросил таллы и толкнул дверь. — Валентин?! Что вы здесь?.. — Сударь, вам знакомо это письмо? — Валентин бросил на стол грязную бумажку, и по страху, мелькнувшему в лице Водемона Валмона, понял, что не ошибся. Водемон выхватил шпагу, вскакивая, но Валентин уже поднял пистолет. — Я успею в вас выстрелить в любом случае. Положите шпагу. Или мы оба останемся здесь — покойниками, разумеется — или вы мне расскажете все. Нет, лучше выбросьте оружие в окно и не думайте улизнуть, там стоят. К тому же вы в этом окошечке застрянете, а я не желаю разговаривать с вашим… тылом, — он не смог сдержать не слишком вежливой усмешки. — Рассказывайте все. — Все? — Водемон бодрился, а Валентин молился только о том, чтобы Клауса это «все» не касалось. Если окажется, что его собственный брат… — Кто писал это письмо? Кому? — Я не знаю. Я не читал его, а должен был только передать. — Кому?! Валентин с трудом верил своим ушам, а Водемон постепенно разошелся и заговорил быстро, будто давно этого хотел: имена, даты, давние и новые события… Конечно, это была далеко не верхушка сети, но более чем достаточно. — Я должен был устроить, чтобы письмо якобы от Октавии попало к Клаусу. Я не хотел этого делать, но пришлось. Я боялся, что с ним что-нибудь случится, и решил отправиться во дворец тоже, а на всякий случай прихватил еще Дарзье. Я был рад, что все обошлось. Потом меня почти не трогали, разве что по мелочи: послушать, покараулить, передать записку… Когда это письмо украли, я решил, что это обычный грабеж, воры все равно не поймут и сожгут его или выбросят. Только в конце лета гайифский посол намекнул, что мне могут дать важное поручение, но потом сказал, что необходимость пропала… — Благодарите Создателя, Водемон. Если бы это случилось, я бы убил вас сейчас, не раздумывая. — Легко оскорблять человека с пистолетом в руках, не правда ли? — Валмон все еще показывал зубы. — Не отвлекайтесь. Продолжайте. Ради всего святого, зачем вы ввязались в это?! — Валентин смотрел на человека, которого знал столько лет; дворянина, человека, столько раз бывавшего у него в доме… Он привык считать Водемона беззаботным щеголем, выделявшимся для него, Валентина, разве что тем, что тот был приятелем Клауса. Стоило запомнить еще по Марселю, что нельзя недооценивать Валмонов. — Чтобы вернуть долг, — неохотно ответил Водемон. — Насколько я знаю, граф Бертрам всегда был щедр. — Не все долги измеряются деньгами. Вам не понять, Валентин. Вы — герцог, вы сами себе хозяин, и не только себе, а у меня трое братьев. Даже если не считать Марселя — графом Валмоном мне не стать, мне вообще никем не стать! Случилась одна неприятная история, потом я согласился оказать неважную услугу, потом… Потом одно шло за другим, а навестить Багерлее, как мне обещали в случае отказа, я не собирался. Хотите, расскажу, где я был сегодня вечером? — Расскажите, — Валентин с удивлением наблюдал смесь отчаяния, наглости и дерзости. Если бы не угроза Лионелю, он мог бы и пожалеть Водемона. — У принца Октавия. Мне было поручено сблизиться с ним через ментора. — Зачем? — Октавию давно рассказывают, что он — единственный настоящий сын Фердинанда, и именно он и должен править Талигом. Я хорошо знаю, чем увлечь человека, на которого никто не обращает внимания. Если бы он согласился на наши предложения… — То стал бы марионеткой на троне в руках Гайифы, — закончил Валентин. — А как же принцесса София? — Я не знаю, — пожал плечами Водемон. — Может быть, в Паоне еще не договорились между собой. — И что вам ответил принц? — Сказал, что сообщит решение завтра.  — А чем же помешал граф Савиньяк? — В Паоне боялись, что пока он жив, свергнуть Карла не удастся. Валентин рассмеялся, Водемон покосился на него с подозрением. «Бедный Лионель, теперь вас хотели убить за верность королю…» — Что вы будете со мной делать, герцог Придд? Если хотите отправить в Багерлее, лучше и вправду пристрелите прямо здесь. Я все рассказал, что знал. — Я не убью вас, — медленно произнес он, подумав о Готье. — И не отправлю в Багерлее или Занху. Не спешите радоваться. Не ради вас — ваш отец уже стар, и ни он, ни ваши братья не заслужили такого позора. Теперь, Водемон, вы будете служить мне и делать все то же самое, но для Талига. Кстати, не спешите рассказывать вашим прежним хозяевам, что вас разоблачили, они еще пригодятся. Вы согласны? — Вы не оставили мне выбора. — Вы сами себе его не оставили. Хочу вас предупредить, что Клаус будет в числе тех, кто узнает правду, так что лучше не показывайтесь в его доме.