Не заводить детей и собак

Валентин беспрестанно просыпался ночью и явился во дворец, когда сменялась утренняя стража. Он уже предвкушал часы ожидания до королевского пробуждения, но на пороге кансилльерии столкнулся с господином Жильбером. — Монсеньор, как хорошо, что вы здесь! — старший секретарь приоткрыл дверь, выглянул в коридор и тщательно запер. — Этот пакет доставили на рассвете. — Вы читали? — Валентин сорвал толстую бумажную обертку. — Нет. При нем было письмо, предписывающее вручить лично вам. — Хорошо. Доложите, когда Его Величество проснется. «Валентин, то, что у Вас в руках, — копия. Оригинал, если Вы читаете мое письмо, уже доставлен Сержу Валмону, он найдет, как им распорядиться. Я не хотел держать Вас в неведении, но прошу о сдержанности. PS до меня дошли слухи, что Вы были больны. Ваше здоровье слишком дорого мне, а Вы так небрежно к нему относитесь. Не было дня, когда я не вспомнил бы о Вас. Надеюсь на скорую встречу, всегда Ваш, Лионель». Письма из Бордона, точнее, из самой Гайифы, снабженные датами, адресами и именами, были поважнее его доклада. А если их сложить вместе… Получалось, что в Гайифе действительно спорили две партии. Приверженцы принцессы Софии, более молодые и напористые, ставили на нее; «старая гвардия» надеялась на принца Октавия. Лионель об этом, судя по всему, еще не знал, но как ему удалось купить или получить иным образом личное письмо принцессы?! Оказывается, за окном уже рассвело. — Король проснулся? — Да, монсеньор, но к нему сразу же, еще до одевания, прошел господин экстерриор. — Отлично. Вы что-то еще хотели сказать? Что там за шум? — Валентин недовольно взглянул на дверь секретарской. — Весь дворец только и говорит с утра, ваша светлость. Принцу Октавию было видение. — Вот как? — Покойная королева явилась к нему и благословила вступить в лоно церкви. Его Высочество с рассветом отправился совершить молебен на ее могиле и еще не возвращался… Валентин кивнул на ходу. Предупредить принца Водемон не успел бы — стало быть, вот каков ответ принца Октавия. Неожиданно, не так уж глупо для подростка, которому едва исполнится четырнадцать, — и безопасно. Стоит ли докладывать Карлу об этой части заговора? А если умолчать и переговорить с принцем лично? Но что тот предпримет, если убедится, что загнан в угол? Или до поры до времени умолчать вовсе?.. Валентин еще не принял решения, когда миновал толпу у королевской спальни. Стража при дверях скрестила лезвия. — Монсеньор, вход запрещен. — Кем? — Господином капитаном. — Найдите мне виконта Сэ, — обратился он к дежурному теньента. — Срочно. — Серж Валмон лично просил меня, чтобы никто не мешал его разговору с королем, — захлопотавшийся Арно был взволнован. — Я… — Валентин оглянулся и отвел его к окну, понизив голос. — Я догадываюсь, о чем идет речь, и мои сведения сейчас придутся как нельзя более к месту. Помнишь, когда я был болен, ты говорил, что надеешься, а я ответил, что точно знаю?.. На лице Арно проступило понимание, он поколебался и кивнул страже: — Пропустите. Недовольство короля и экстерриора исчезло, едва Валентин заговорил. О принце Октавии он в последний момент все же решил умолчать. Так сведения теряли в весе перед присланными Лионелем, но Валентин в данном случае и не гнался за первенством. А королю все равно небезынтересно будет узнать, кто заставил его перепугаться до бегства в Ноху и кто подталкивал обеими руками дриксенский бунт. Карл переводил взгляд с одного на другого, будто пытался высмотреть след сговора. Валентин был спокоен: сговора между ним и Валмоном не было и быть не могло, а то, что явились они почти одновременно, — случай и воля Провидения. Создателя, поправил он себя. — Любопытно было бы узнать, что за совестливый и преданный Талигу человек поделился с вами, — Серж Валмон с интересом разглядывал бумаги в руках короля. — Я назову имя позже, наедине с Его Величестом, — пообещал он. «Но не вам, господин… экстерриор. Ради вашего же блага». — Они хотели управлять мною, — Карл вновь переключился на донесения Лионеля, забыв, что Валентин «не понимает», о чем идет речь. Король выскочил из постели и забегал по спальне в одной ночной рубашке, но, несмотря на это, не казался смешон. Если Карл желал походить на Франциска, то сейчас мог бы гордиться сходством. — Подчинить меня… Меня! Может быть, опоить?! Перехваченное письмо принцессы Софии не содержало столь сильных выражений — на взгляд Валентина, в нем было не более чем девичье кокетство и уверенность в действии своего очарования на будущего супруга. Карл, однако, увидел желание править — и, возможно, был прав. — Совет Мечей! И немедля! — Карл спохватился, попытавшись дернуть пуговицы камзола и обнаружив на себе ночную рубаху. Валмон с удивительной для его полноты прытью уже распахнул дверь спальни, вызывая королевского камердинера. Совет Мечей отличался от прошлого разве что дуайеном. Маркиз Габайру наконец захворал непритворно и покинул Олларию ради тепла своей родины. Теперь посольскую палату возглавлял фок Глауберозе. Исключительно ради удовольствия Валентин поспорил бы, насколько законно вверять полномочия дуайена послу почти несуществующей ныне страны, но всем был очевиден реверанс в сторону Фельсенбургов: вежливость, смягчающая отказ в военной помощи. В остальном все повторялось: недоумение, перешептывания, временами поднимающиеся до гула. Валентин взглянул туда, где должен был бы находиться Лионель; подавил вздох и опустил глаза, разглядывая перстень. Послы шелестели копиями донесений: Серж Валмон успел подумать не только о докладе королю, но и о Золотом Договоре. Пожалуй, Лионель не ошибся с преемником. Карл молча захлебывался гневом, пока говорил экстерриор, но после дал себе волю. Валентин неодобрительно качнул головой: вскакивать с трона было вовсе необязательно. — Ваше Величество, но как же помолвка… — гайифец хотел сказать что-то еще, но Карл взмахнул рукой. — Мы расторгаем помолвку. Или нет: мы согласны взять принцессу разве что со всей Паоной! Гайифскому послу сделалось дурно, из зала его буквально вынесли. Валентин мог поручиться, что на лицах послов Ардоры и Йерны он прочел сочувствие. В этот раз почти никто не возражал против войны. Валентин ожидал, что на Совете объявят и о возвращении Лионеля, но Карл, видно, забыл в пылу или решил отложить до того, когда без Савиньяка станет не обойтись. Из Бордона присоединиться к армии проще, а Арно послал брату письмо в тот же день, приписав по просьбе Валентина «поклон от известной тебе особы». Другое письмо, с Победителем дракона на печати, отправилось с королевским курьером в Савиньяк к графу Лэкдеми: Ариго исполнил-таки свою угрозу и сложил с себя полномочия Первого маршала, вновь приняв руководство Западной армией. — Быть адьютантом я тебе уже не предлагаю, но надеюсь, что ты и граф Гирке в Южную армию переводиться не собираетесь. — Ни в коем случае, — заверил Валентин. В Марагону и Придду тоже были отправлены скорые гонцы, рэю Кальперадо предстояло на деле показать плоды своих трудов. Впервые он пожалел, что так и остался в прежнем звании и не имел доступа к военным советам. А Жермон, не догадываясь о его молчаливом ожидании, не говорил, когда же ждать Лионеля. Адьютантом маршала Ариго стал Клаус, и Валентин мысленно похвалил брата: королевский шурин мог рассчитывать на должность в штабе при Эмиле Савиньяке, — но Клаус рвался понюхать пороха. Карл объявил, что, поскольку он является оруженосцем капитана Талигойского флота, то не может официально присоединиться ни к одной из армий. Валентин мысленно похвалил Его Величество за вовсе несвойственную молодым Олларам предусмотрительность: положение любого полка и любого маршала было бы затруднительным, если б в нем служил король. Про себя он не исключал, что эта мудрая мысль была подсказана Берто. При всем влиянии на «оруженосца» тот крайне редко вмешивался в придворные дела, не принимая ничью сторону, разве что порой успокаивал некстати разошедшегося Карла. Он еще больше восхвалил про себя Его Величество, когда на Тайном Совете наконец-то был оглашен указ об оправдании и возвращении графа Савиньяка. Лионель должен был принять командование Южной армией, встретив ее в пути. Валентин подсчитал лиги по карте, перевел их в дни, вздохнул и запасся терпением. Ариго скоро уехал вместе с Клаусом, а Валентин был вынужден еще задержаться, устраивая дела кансилльерии, чтобы на время его отсутствия дела шли обычным порядком. В суматохе он едва не забыл попрощаться с невесткой — больше в Олларии ему прощаться было не с кем: Арно сопровождал короля, а Габриэла, отослав сына в Альт-Вельдер к тетке, была твердо намерена сопровождать супруга: она-де умеет ухаживать за больными и ранеными и не будет в тягость. Валентин с трудом представлял, как можно переубедить барона Райнштайнера, но, видно, капля проточила даже бергерские скалы. Октавия была бледна, но не грустна и не испугана. Джастин вертелся у нее на руках. Валентин поцеловал невестку в подставленный лоб, коснулся губами детской щеки и остро осознал: если в грядущей кампании с ним, или с Клаусом, или с ними обоими, что-нибудь случится — без Питера вся надежда на будущее заключается только в этом ребенке. — Я могу передать Клаусу что-либо от вас. — Я сказала все, что хотела, в ночь перед его отъездом, — Октавия не смутилась, но Валентин почувствовал себя несколько неловко. — Он знает, что мы его ждем. Тракт огибал Гальтару стороной, а Валентин должен был догонять армию и не мог позволить себе заехать в Мон-Нуар. Минуя столбы Эрнани, кажущиеся особенно неприветливыми в ранние зимние вечера, он с надеждой вглядывался в дорогу впереди: если Питер жив и здоров, он должен был прослышать о войне, где бы ни находился. Может быть, они вот-вот встретятся… Но дорога впереди была пуста, если не считать лошадиного навоза, каких-то обрывков и прочего сора, остающегося за прошедшей армией. Стук копыт догнал его со стороны Олларии. Пустынная дорога могла заставить обеспокоиться, но всадник был один, при Валентине были заряженные пистолеты, и он спокойно ожидал встречи: судя по ровной рыси, конь был хорош. Если это гонец или путешественник из столицы, можно узнать новости. Надеяться приходилось больше на слух, чем на зрение. Каштан заржал, приветствуя всадника, до которого оставалось не больше ста локтей. — Сударь, разрешите узнать, откуда вы спешите? — Валентин посторонился к обочине. Темная фигура приблизилась и очень знакомым голосом воскликнула: — Герцог Придд?! Руперт фок Фельсенбург покинул Гаунау, едва услышал о войне. Валентин был рад встрече: с попутчиком дорога короче, а с таким — особенно. Вряд ли Руперт будет жаловаться на трудности зимнего пути или нежиться в тавернах поутру. — Я намерен примкнуть к войску в качестве добровольца, как частное лицо, — после ночного холода огонь в камине общей комнаты трактира был особенно приятен. Позже, наедине, Валентин счел возможным поделиться некоторыми подробностями донесений из тех, что касались Дриксен. Отблески огня скрещивались на лице слушавшего, придавая ему резкости. — Одна шпага не сделает победы, но теперь я вдвойне намерен своими глазами увидеть поражение Паоны, — Руперт сжал кулак. — Вы в этом уверены? — А вы — нет? Алат на вашей стороне, Кагета согласна пропустить вашу армию к самым границам Гайифы, Кадана и Гаунау не вмешиваются, но Хайнрих не будет мешать своим сорвиголовам присоединиться к вашим. — Меня смущает гайифская артиллерия и штурм пограничного нагорья. — Что до нагорья, у вас есть бергеры. А артиллерия… Если бы наши оружейники… — Руперт не договорил. Как Валентин и предполагал, через два дня они догнали армию. Он был рад увидеть Августа, также присоединившегося к Ариго по дороге, но надежда на встречу с Питером не сбылась. По слухам, Южная армия под временным командованием двигалась по своему пути, и король уже был недоволен тем, что граф Савиньяк медлит к ней присоединиться. Валентин гадал, не болезнь ли причиной тому. В Южную армию по его указанию вступил и Водемон Валмон, и теперь Валентин наконец решился поговорить с братом откровенно — иначе тот рано или поздно удивится, отчего друг начал его избегать. — Не может быть, — изумление Клауса было отголоском его собственного. — Я тебе не верю. — Если хочешь, Водемон подтвердит все лично, но ради былой дружбы я советовал бы тебе пощадить его гордость. — Не может быть, — горестное недоумение сделало брата моложе. — Я… вызову его на дуэль, как только увижу! И не говори мне, что я не должен этого делать! Валентин молча ждал, пока Клаус, выговорившись, успокоится. Всем сердцем сочувствуя ему, он не представлял, как выразить сожаление или помочь. — Что бы ты делал, если б узнал, что твой друг… — У меня было несколько иначе, — невольно он усмехнулся. — Виконт Сэ, наоборот, долго считал меня подлецом. — Да-да, помню, — давние дела Клауса не занимали. — Кто еще знает? — Пока что — никто. Король пока что забыл мое обещание назвать имя наедине, но обязательно вспомнит позже. — И ты скажешь? — Разумеется. Кстати, не забудь: именно ты заподозрил Валмона в двойной игре и убедил раскаяться. — Я похож на исповедника? — Клаус нервно усмехнулся. — Но твоя идея не нова. — Я знаю. Зато король убедится в твоей верности и надежности. — Порой я тебя не понимаю… Сагранна не могла не поразить воображение. Несмотря на уроки мэтра Шабли, Валентину казалось, что на юге должно быть теплее, и холод на перевалах его удивил. — А там Польвора, пыльная гора, где бакраны жили раньше, — показал рукой адуан. — Поди, уже ждут внизу. Луис Алва находился при Южной армии и, таким образом, лишился возможности увидеть места своего детства. Валентин не знал, чье это решение, но вряд ли оно было случайным. Полноводная Бира, странные бакранские обычаи и язык, кагетская ранняя весна в те времена, когда в Придде еще глубокие снега, — Валентин жадно разглядывал все и вечерами, если хватало сил, записывал в дневник. Из Южной армии вестей не было с тех пор, как они перебрались через горы, и не должно было быть до самой Гайифы. Оставалось надеяться, что все идет, как было запланировано. Чудеса вокруг привлекали внимание, но в глубине души Валентин по-настоящему ждал только двух вещей: начала сражений и встречи с Лионелем. Пока что они находились среди друзей, и поход временами напоминал обычное путешествие. Ариго всегда выделял Валентина и нередко приглашал его к ужину вместе с Августом — и, разумеется, графа фок Фельсенбурга, и барона Райнштайнера с супругой. Тесный круг напоминал о доме, об Олларии, но стоило выйти вон и взглянуть на солдатские костры, как беззаботность слетала. Валентин завел обычай перед сном обходить своих, «лиловых», и порой задерживался, разговаривая с Герардом о Придде. — Я предполагал, что вы вернетесь в Южную армию, — как-то раз спросил он. — Первый маршал хотел вызвать вас к себе. — Первый маршал действительно предлагал мне перевод, но я отказался, — в сумерках не было видно, но Валентину показалось, что Герард покраснел. — В таком случае я вам весьма признателен. Стрелковый полк отлично подготовлен, — это было правдой. Люди шли бодро, смотрели весело, оружие хранилось в сухости, сытые кони легко везли тяжелые телеги. Если в сражении они продемонстрируют выучку не хуже, чем на смотре, рэй Кальперадо заслуживает награды. — Благодарю монсеньора, — Герард смутился еще больше. — Но отчего все же вы не выбрали ставку? — Валентин знал, что тот не умеет уходить от ответа на неудобные вопросы. — В свое время я считал, что граф Лэкдеми не должен оставлять армию. — Вы имеете ввиду нохское сидение? — Да. Как бы он ни был оскорблен… Ему верили, за ним шли. Я был там и видел, что большинство солдат вот-вот перешли бы на сторону Первого маршала и открыли ворота. Вы наверняка не согласитесь со мной, монсеньор, но честь — еще не все. — В самом деле? — сухо переспросил он. — А что же еще? — Люди. Простите, герцог, я не хочу лгать вам, но вряд ли смогу объяснить так, чтобы вы поняли. — Я понял вас, рэй Кальперадо. — Но не согласились. — Доброй ночи. Я доволен вашими стрелками. Герард приложил руку к шляпе и четко повернулся. Валентин качнул головой, недовольно усмехнувшись. Положим, Эмиль Савиньяк и вправду погорячился, когда сложил с себя полномочия, но счесть, будто тем он предал своих людей… С другой стороны, Валентину нравилась неподкупная принципиальность Герарда, как-никак зависевшего от него, герцога Придда. Разведка, в которой каким-то образом оказался и Клаус, донесла, что противник ждет чуть далее границы — там, где и ожидалось, на единственном тракте между нагорьями. Полковнику Придду положено было молчать на совете у маршала, если к нему не обращались, и Валентин слушал, как генералы спорили о плане сражения. Захваченные «языки» рассказали, что значительная часть гайифской армии, в том числе Капрас, ведет бои на юге, удерживая нагорье Аретино. — У нас нет времени, господа, — подвел черту Ариго. — Мы могли бы обойти их и поймать в мешок, но задача наша не в этом, а в равновесии сил. Не будем пытаться перехитрить сами себя. Каштан, чувствуя хозяина, прядал ушами, но покорялся узде и стоял неподвижно — до сигнала. Валентин испытывал не страх, но неизбежное перед боем волнение. В голове вдруг промелькнула глупая мысль: а что, если его ранят, и это еще более отсрочит встречу с Лионелем?! Запел рожок, и мысль испарилась. Валентин будто превратился в статую, вместе с Ариго глядя с холмика, как двинулись линии кавалерии, и остро жалея, что не отпросился к Августу или хотя бы к Давенпорту. Для поручений у маршала есть Клаус, а он в следующий раз… Сражение было яростным, но не слишком продолжительным. Отлучившись вниз на равнину по приказу Ариго, Валентин едва успел вернуться. Возникало ощущение, что противник только испытывал их, отступив без суеты и паники. — Вот здесь, — Райнштайнер уверенно ткнул в карту. — Монастырь Аретин, он же крепость, главная опорная точка в этих краях. Оставить ее у себя за спиной — все равно что запустить скорпиона под одеяло. — Осаждать его можно годами… Слушая спор, Валентин вспомнил Барсовы Врата, виденные при переходе через Сагранну. Вряд ли крепость так неприступна, но у них нет того времени, которое было у Алвы. Шум у входа прервал совет. — Монсеньор, — сияющий Шеманталь-младший лихо козырнул, — «языка» нового доставили. К удивлению Валентина, пленного ввел не кто иной, как Клаус в компании неизменного Дарзье. Чрезвычайно довольный собой брат то ли намеренно не замечал хмурого взгляда, то ли не придавал ему значения. По словам гайифского теньента, монастырь Аретин действительно был надежно укреплен, но Аретинское нагорье пало позавчера, Капрас требовал полки, чтобы удержать дорогу на Керо-Нерво. Валентин прищурился, разглядывая карту через головы и плечи: если дорога окажется в руках талигойцев, от Керо-Нерво не столь уж далеко и до Паоны. Весьма неразумно было со стороны императора расположить столицу так близко к границе, — он усмехнулся было про себя и отогнал несвоевременную мысль, что чем быстрее армии Талига соединятся, тем быстрее… — Отсюда подкрепления Капрас не получит, — пообещал Ариго, а Валентин, дождавшись окончания совета, еле успел догнать Клауса. — Меня ждут, — Клаус нетерпеливо похлестывал плеткой по сапогу. — Я всего лишь прошу тебя быть осторожнее. — Кто бы мог подумать, что именно ты будешь говорить мне об осторожности. Я знаю Водемона, он будет драться в первых рядах. Я не могу отстать от него, в конце концов, это дело чести. — Честь не в том, чтобы сложить голову там, где это не требуется! — только Клаус умел заставить его повысить голос. — Есть вещи хуже — к примеру, плен. — Тогда я застрелился бы. Валентин, не сдержавшись, тряхнул его за плечи. — Я просил бы тебя никогда больше не говорить таких глупостей. Особенно там, где их может услышать кто-то, кроме меня. — Ты никогда не был мной доволен, что бы я ни сделал. Точно так же, как всегда хвалил Питера. Может быть, это мне стоило потеряться в Гальтаре? — Замолчи, — Валентин глубоко вдохнул. — Клаус, я погорячился и был неправ. Я сожалею, но тем не менее, прошу тебя, будь осторожнее если не ради меня, то хотя бы ради твоих жены и сына. Если Питер… Если он не появился до сих пор… Я верю и уповаю на Создателя, но нас было четверо братьев, а сейчас — только двое. Я не хочу остаться один. — Могу я спросить тебя? — Клаус смотрел в сторону и хмурился. — Да. — Ты мог бы сейчас быть генералом, как Август. Ариго подписал бы указ, пока еще был Первым маршалом, и сейчас ты не торчал бы на этом пригорке при нем. Почему?.. — Когда генерал, тогда еще генерал Ариго, взял меня к себе… Мне было двадцать. Как ты понимаешь, я не обладал ни знаниями, ни опытом, необходимыми для того, чтобы руководить полком. Отец не готовил меня к военной службе, и счастье, что рядом со мной был Август. Он и был настоящим полковником, а я учился у него, как мог, чтобы оправдать свое звание хотя бы задним числом. Если б я сейчас добился генеральского чина, то вновь оказался бы фальшивым генералом — при настоящем. — Ты… знал? — О чем? — Карл перед отъездом предлагал мне отправиться с ним в чине полковника, мол-де при моем имени неприлично оставаться капитаном. Я ответил, что буду рад, если смогу в ходе кампании оказать себя достойным, и тогда… Валентин рассмеялся, Клаус недоверчиво и обиженно зыркнул. — Кажется, тебя ждали. Ступай… Валентин хотел еще навестить Габриэлу: он видел мельком сестру после боя, когда проезжал мимо лекарской палатки. В темном платье, сосредоточенная, она помогала накладывать перевязку; кивнула ему и осторожно пошла дальше между ранеными. В палатке Райнштайнера огонь уже был потушен. Валентин постоял в раздумье: бергерские женщины порой следовали за мужьями и братьями на войну, но Ирэна, к примеру, всю жизнь хранила Альт-Вельдер. Но Октавия, не боясь и не брезгуя, подносила воду умирающим во время дриксенской чумы… Валентин мог понять желание сестры быть рядом с супругом, если что-то случится; но будь его воля, все-таки отослал бы ее обратно в Талиг, а если б было можно — и Клауса заодно. Он с любопытством оглядывал стены Аретина, с которых, очевидно, были сняты статуи святых и установлены мортиры: в Талиге Франциск тоже превратил когда-то ряд аббатств в склады и казармы. Для большинства осаждающих эсператистский монастырь был еретическим, но Валентин был рад, что не должен был оставаться в осаде вместе с Райнштайнером. Теперь, когда количество полков сильно уменьшилось, каждый человек был на счету. Двигались осторожно, высылая разведку как можно дальше вперед, чтобы самим не оказаться отрезанными от основных сил. Здесь уже была весна, цветы появлялись на деревьях раньше листьев. Частые дожди размывали песчаные дороги, такие удобные в сухую погоду. У местных жителей, не успевших или поленившихся удрать, забирали всех лошадей, но пушечные лафеты все равно вязли. Валентин не колебался, если надо было подать пример, и не раз спрыгивал с седла, чтобы помочь вытащить застрявшее колесо. Про себя он прекрасно понимал, что дело не в силе одного человека, а в воодушевлении, но главным было то, что армия двигалась вперед. *** В голове гудело, ноги налились свинцом, тяжело было даже поднять руку. Он превозмог себя и поднялся: может быть, он нужен Ариго. Кажется, это была победа. Огромное пространство, перемежающееся купами деревьев, лежало перед ним: пушки, трупы, какие-то телеги, наскоро выкопанные рвы, раненые, которых уже начали уносить… Пороховой дым почти развеялся, но теперь картину начали заволакивать сумерки. — Мой маршал, — стоявший вместе с Ариго обернулся на голос. За долю мига Валентин успел обрадоваться, увидев светлые волосы, — и разочароваться: перед ним был Эмиль, а не Лионель. — Герцог? Рад видеть вас живым. Я наблюдал атаку вашего полка, — граф Лэкдеми хрипел, сорвав, должно быть, голос. Доложив и получив позволение удалиться, Валентин кое-как взобрался в седло, чтобы вернуться к Августу. Неужели еще утром он, услышав гул впереди, решил, что это очередная гроза? Это были пушки Капраса. Ариго не зря гнал людей вперед, не столько отбиваясь от противника, сколько огрызаясь. Западная армия появилась как нельзя более вовремя, в разгар решающего сражения, в которое гайифцы бросили, кажется, все имеющиеся силы, как свои, так и наемные. Валентин не мог не отдать им должное: имперские солдаты сражались хладнокровно и спокойно, оправдывая свою знаменитую выучку. В кои-то веки он признал, что брат был прав: быть генералом было бы удобнее, чем полковником — тогда он смог бы чаще видеть маршала Южной армии. Нет, разумеется, встретившиеся наконец посреди Гайифы полководцы должны были обсудить планы дальнейшей кампании, но полковнику Придду на этом совете, на который генералов, и тех позвали далеко не всех, делать было нечего. Стоять неподалеку от палатки он мог и успел даже встретиться глазами с Лионелем, на какой-то миг сбившимся с шага, но этим все и ограничилось. Валентин уговаривал себя, что, по крайней мере, Лионель жив и здоров, и рано или поздно они увидятся, но всерьез начинал бояться, что случится это не раньше входа в Паону. Дорога на Керо-Нерво была открыта, но это не значило, что сам город покорно сложил оружие. Поговаривали, что под его стенами состоится главный бой. Знать, что Лионель на расстоянии пары часов конной скачки, оказалось еще досаднее. Валентин не испытывал неудобств, подчиняясь Энтони Давенпорту, Августу или Ойгену, но проклинал субординацию, по которой не мог явиться лично к Лионелю или назначить встречу, не уведомив собственное начальство. Если бы Ариго знал, он бы, вероятно… Но поделиться тайной, несмотря на все уважение. Валентин не решался. Он долго разглядывал закатное небо, гадая, будет ли дождь. Если дорога останется суха еще с неделю, они увидят стены Керо-Нерво. Окинув горизонт взглядом в последний раз, он заметил гонца, спешащего явно к нему. Ариго вместо пояснений протянул лист. Первый маршал срочно требовал к себе герцога Придда — кансилльера Талига. — Что случилось? — мысленно Валентин уже был в седле. — Буду ждать ответа от тебя, когда вернешься, — Ариго недоумевал не менее. — Благодарю вас, что не замедлили явиться, — в сумерках братья были так похожи, что Валентин в очередной раз вздрогнул. — Прошу, герцог. В шатре Первого маршала сидели Карваль и Креденьи, ответившие на его поклон. — Позвольте мне, как старшему среди вас по годам, известить герцога Придда, — Креденьи был хмур. — Вы не ошиблись, перед вами — Тайный Совет, хоть и в урезанном виде. Его Величество Карл серьезно болен. — Как? Несколько дней назад… — Король своевольно… простите, решительно совершил весьма отчаянную вылазку с небольшим отрядом храбрецов. Счастливо избегнув пуль и плена, к которому был весьма близок, он, вынужден был искупаться в речке вместе с конем и со вчерашнего дня лежит в жестокой лихорадке. Валентин кивнул, побледнев. Лихорадка, от которой он сам страдал минувшей зимой, подкосила многих в Талиге и теперь добралась до Гайифы. Но Карл молод и крепок, он должен выздороветь! — Как вы можете заметить, с нами нет геренция, экстерриора и Первого адмирала. Но маркиз Альмейда в настоящий момент находится далеко, и я предположил, что при нашем положении дела посольские есть дела военные, и ведать ими надлежит Первому маршалу. Что до геренции, то Его Величество болен и не может подписывать никаких бумаг. Следовательно, мы четверо составляем большинство. Валентин предпочел бы, чтобы Креденьи решил, что бывший экстерриор может заменить нынешнего. Совет единодушно принял решение продолжать военные действия, согласно многократно выраженной воле короля, пока тот был здоров. Сложность состояла только в том, что везти больного было немыслимо, а стояние на месте могло оказаться пагубным для всего наступления. — Я могу видеть Его Величество? — обратился Валентин к Креденьи, когда закончилось обсуждение, сколько людей и под чьим командованием должны остаться при короле. — Если позволит лекарь. Но уверяю вас, герцог, в этом нет смысла. Он с утра никого не узнает. — Я все же попытаюсь завтра утром. Граф, — обратился он к Эмилю, — я могу известить маршала Ариго, что на некоторое время вынужден остаться в Южной армии? Эмиль, успевший задуматься о чем-то другом, с удивлением взглянул на него. — Да, разумеется. Если состояние короля изменится… Кстати, герцог, если желаете, вы можете остаться в Южной армии… или при мне до конца кампании. Валентин с трудом скрыл улыбку, заметив оговорку. Граф Лэкдеми, несомненно, предлагал от душевной широты, и на миг он успел представить, что каждый день будет видеться с Лионелем, что… — Я крайне вам признателен, но не хотел бы оставлять маршала Ариго. — Лихорадка не различает королей и солдат, господа, — недовольно объявил врач поутру. — Мы не могли бы сделать большего даже в Олларии. Теперь на все воля Создателя. «Мэратон», — присовокупил Валентин про себя. На все лица вокруг легла тень озабоченности и тревоги, но, несмотря на это, кашевары хлопотали у котлов, солдаты пересмеивались, ловя краткий час отдыха. Вернувшись к палаткам «южан» — герцог Эпинэ принял его на ночлег — Валентин по глотку пил шадди, пахнущий дымом. В случае самого худшего, избави Создатель, трон Олларов не падет, но может покачнуться. Принцу Октавию едва исполнится четырнадцать, а если вспомнить откровения Водемона… — Сударь, — обратился он к Карвалю, — позвольте быть откровенным. Вы видели Его Величество перед болезнью. Как вы считаете, не могла ли она быть вызвана… особыми причинами? Маленький генерал удивился и нахмурился, видно, перебирал в памяти последние дни. — Насколько я могу припомнить, король не жаловался ни на что до того самого момента, как сунулся в вылазку. Когда он вернулся, у него зуб на зуб не попадал. Я не лекарь, но на мой взгляд, это именно лихорадка. — Доброе утро, Карваль. Герцог Придд? Какая приятная неожиданность. Лионель, проходивший мимо — разумеется, случайно, — приостановился рядом. Валентин поднялся, кажется, слишком быстро. — Меня вызвал Первый маршал. — Несомненно. Что нового у Ариго? Кивнув Карвалю, Валентин отошел от палатки на несколько шагов. Вокруг то и дело пробегали порученцы, адъютанты, обычные солдаты, — лагерь снимался с привала — но Лионель в кои-то веки был слишком близко. Губы горели, пальцы чесались от жажды коснуться. В какой-то момент на расстоянии двадцати локтей никого не оказалось рядом, и он понизил голос — все с тем же спокойным выражением лица: — Я хочу видеть вас наедине. Вечером. — После привала. Как я вас ждал, — Лионель ответил так же тихо и немедля добавил громче. — Арно останется при короле, конечно. Но я уверен, это ненадолго… За бесконечно долгий день Валентин успел повидаться со многими знакомыми, начиная от Рафле и заканчивая Водемоном, недавно раненным в вылазке и гордо носившим теперь руку на перевязи. Он представил, как взбесится Клаус, и усмехнулся про себя. Если рассуждать здраво, болезнь короля не должна повлиять на ход кампании, бОльшим бедствием было бы, если б лихорадка настигла Эмиля Савиньяка. Во времена Излома и в столице, и на войне было куда хуже. Оставалось положиться на Создателя — что Валентин и сделал, и теперь с нетерпением ждал вечера. Собравшиеся тучи принесли благословенную непроглядную тьму. Валентин успел усомниться, что найдет условленную рощицу, на которую как бы случайно указал Лионель, оказавшись рядом перед привалом. Дрожь волнения, ожидания, предвкушения и тревоги запустила холодные пальцы под рубашку, сердце отчаянно колотилось. Силуэт всадника, негромкий конский топот… Валентин на всякий случай попробовал, как ходит шпага, взвел курок и окликнул: — Кто здесь? — Я думал, что не найду вас в этой тьме, — Лионель спешился, немедленно заключив его в объятия. Бессвязные, обрывистые слова полушепотом трудно было расслышать и понять. Они слишком давно не виделись, Валентин сознавал только, что жаждет продолжения ласк, еще ближе, еще… То ли Каштан, то ли Грато Второй, переступив, звякнул сбруей. Звук отвлек, напомнив, где они. — Приходите ко мне ночью, — жилка на шее Лионеля билась, горячие губы, не дав ответить, снова накрыли рот. — У вашей палатки часовые… а если вы их отошлете… это покажется странным. — Валентин, Леворукий вас… Вы бережете тайну, как государственные бумаги. — Потому и берегу, что они для меня дороже государственных бумаг. — Довольно. Я слишком скучал по вам… Валентин не успел ответить — где-то рядом заржали чужие кони. — Кто здесь?! — в резком окрике чувствовалась неуверенность. — Теньент Дювье? — громко переспросил Лионель и быстро шагнул навстречу, одновременно оттолкнув Валентина под деревья. — Монсеньор?! — Вас послали в караул, верно? Мне тоже показалась подозрительной эта рощица. — Мне послышалось, кто-то говорил… — Я разговаривал с Грато, — Лионель отвечал громче, чем надо, уводя дозор обратно к лагерю. Валентин медленно выдохнул, сжав кулаки. Тело не желало знать его колебаний, оно стремилось получить так внезапно оборванное… Он вскочил в седло и стороной, чтобы снова не встретить дозоры, вернулся к кострам.