Не заводить детей и собак

Не доходя до Керо-Нерво, армия остановилась на день: во-первых, для отдыха перед наступлением, во-вторых, ради короля. Придя в себя и узнав о наступлении, Карл разволновался так, что врач в итоге счел волнение более опасным, чем передвижение. Валентин намеревался лечь спать пораньше перед новым днем похода и, может быть, битвы. Однако не успел он раздеться, как явился срочный гонец: Первый маршал просил герцога Придда немедленно прибыть. Следуя за ним в сумерках, Валентин гадал, в чем дело. Если бы их догнали королевские носилки, было бы шумно; неурочный Совет? Но по какому поводу? Не стало ли, избави Создатель, Карлу хуже? И если да, не стоит ли скрыть это известие от армии по меньшей мере до завтрашнего вечера? — Вы хотели меня видеть? В шатре горели всего две свечи, очерчивая склонившуюся над столом фигуру. Углы тонули во мраке. Человек в мундире Первого маршала наконец выпрямился и приложил палец к губам. Валентин едва сдержал возглас изумления: даже в скудном свете он не ошибся бы. — Как это понимать? — Эмиль вернется через час, — Лионель сжал его плечи в кратком объятии и потянул за полотняный занавес, разделявший шатер на две неравных части. Как Валентин и предполагал, там размещалась походная кровать, умывальник и прочие мелочи. — Вы… — ему казалось, что он никогда не сможет прервать поцелуй, но когда в висках застучало, вдохнуть все-таки пришлось. — Да, я воспользовался родственными связями, и не говорите, что никогда так не поступали. Надеюсь, провести некоторое время в шатре Первого маршала вы не считаете зазорным? — быстрый шепот перемежался короткими поцелуями в губы, в шею, под воротник. — Если кто-то снова нам помешает, я его убью, — Валентин, окончательно отбросив все церемонии, провел рукой вниз от пояса Лионеля, сжал член поверх штанов и очень вовремя закрыл губами вырвавшийся вдох, больше похожий на стон. — Надеюсь вас опередить, — Лионель дернул тесемки, забираясь глубже, к коже, Валентин почувствовал, как пальцы путаются в волосках и чуть-чуть тянут. Закусив губу, чтоб самому не застонать, он свободной ладонью накрыл кисть Лионеля, сдвигая ее туда, куда хотелось, расставляя ноги шире. Колени подрагивали, но стоило опуститься на кровать, как она начала поскрипывать и опасно пошатываться, очевидно не будучи предназначенна для любовных утех. — Лучше на пол… то есть на землю, — он поискал глазами плащ, брошенный у самого входа, и попытался было встать за ним. — Вас ли я слышу, герцог Придд? — Лионель усмехнулся, а Валентин мстительно прикусил его губу и задел большим пальцем отверстие на головке члена. — Вы завтра не сядете в седло, если… — Тогда что же?! — Вот так, — Лионель подтолкнул его, заставляя сесть, быстро опустился на колени и втянул в рот его член. Едва Валентин попытался ускорить темп, как Лионель перехватил его руки и крепко сжал запястья. Оставалось вскидываться, пытаясь войти глубже в горячий, влажный рот; а губы дразнили, только что вбирали полностью — и выпускали, оставляя холодок. Терпение Валентина истощилось еще при прошлой встрече, и финал оказался слишком близок. — Идите сюда. Ко мне, — теперь он потянул Лионеля к себе, торопливо целуя и постепенно съезжая вниз. Голова слегка кружилась от недавнего, от запаха тела, волос, от долгих поцелуев — сколько хватало воздуха. — Погодите, Валентин… Как только я заполучу вас больше, чем на час… — И что же? — Увидите, — Лионель скользнул ладонью под ткань штанов, огладил ягодицы. — Как знать — он тихо рассмеялся. — Вы ведь тоже любите… скачки верхом. — Леворукий… Валентин, это невозможно, я не могу вас отпустить. Вместо ответа он прижался так близко и крепко, как только мог. Темнота скрывала пылающее лицо и искусанные, истерзанные поцелуями губы. Возвращался Валентин как во сне или бреду и дважды прошел мимо нужной палатки. Солнце поднималось над верхушками деревьев, обещая ясный день, когда он проснулся от звука шагов и голосов где-то поблизости. Сон одолел бы его заново, но в этом шуме было что-то особенное, и Валентин решительно поднялся, протирая еще слипающиеся глаза. Королевские носилки наконец догнали армию. Валентин поспешил засвидетельствовать Карлу положенное почтение и, как член Тайного совета, пояснить положение дел. Эмиль Савиньяк приветствовал его с искоркой улыбки в глазах. Может быть, ему померещилось, но, чтоб избавиться от смущения, Валентин выпрямил и без того прямую спину и поднял подбородок чуть выше, а в шатре сел спиной к занавесу, прятавшему кровать. Карл полулежал в подушках и говорил тихо, но от болезни стал еще более раздражителен и нетерпелив. Совет не затянулся: не далее как через час армия выступала вперед, на Керо-Нерво. Король неохотно согласился следовать за ней в аръегарде, а Эмиль на выходе остановил Валентина, взяв его за локоть. — Герцог Придд, я хочу просить вас об одолжении. Вряд ли нас сегодня поджидают неприятные сюрпризы, но сражение всегда непредсказуемо. Здесь, в Южной армии, вы — один из немногих, не связанных необходимостью находиться при своем начальнике. Я прошу вас сегодня остаться при короле и следить за тем, чтобы Его Величество оставался в безопасности, что бы ни произошло. — Обещаю сделать все, что будет от меня зависеть. Эмиль кивнул, пожав его руку в знак благодарности, и вскочил на уже подведенного коня. Валентин предпочел не вдаваться в размышления о причинах просьбы — обещание было уже дано, а ход сражения и в самом деле мог оказаться непредсказуем. Разумеется, у короля есть личная гвардия во главе с капитаном, но кто знает… Карл лежал, укутанный в одеяло до самого подбородка — должно быть, после вспышки упорства его знобило. Заметив Валентина, он не выразил ни недовольства, ни приветливости, и тот, переглянувшись с Арно, расценил это как позволение остаться. Казалось, что король уснул, но через четверть часа он снова велел усадить себя. — Герцог Придд, вы еще здесь? — Да, Ваше Величество. — Пока я лежу так, мне то и дело приходят в голову странные мысли. Я был бы счастлив, если бы страдал от раны, а не болезни; но хороший ли уход за моими ранеными солдатами? — У меня не было случая увидеть лазареты Южной армии, хотя я не сомневаюсь, что они находятся в полном порядке. Что до Западной армии — я могу засвидетельствовать, что для них делается все необходимое. Баронесса Райнштайнер, моя сестра, заботится об этом. — Баронесса?! Каким образом? — Карл даже приподнялся. — Она намерена исполнить брачную клятву — быть вместе и в горе, и в радости — и потому сопровождает супруга. Как женщина деятельная, она, когда не может заботиться о нем самом, печется о его подчиненных. — Ваша сестра — выдающаяся женщина, — король опустил голову на подушку. — А граф Васспард? Он здоров? Что о нем говорит мой дядя? — Вполне здоров. Я боюсь показаться пристрастен, поэтому предпочел бы, чтобы маршал Ариго сам ответил на вопрос Вашего Величества, как только на то будет возможность. — Я вас понял, герцог, — Карл бледно усмехнулся. — Октавия будет рада. Задерните полог, я хочу отдохнуть. И я хочу, чтобы вы были неподалеку, когда я проснусь. Валентин улыбнулся про себя и, выполнив приказ, отъехал назад, поравнявшись с Арно. Не успели они обменяться новостями последних дней, как носилки остановились: дорогу загородили крупы лошадей аръегарда. — Что там? — Валентин повернул Каштана на обочину, пытаясь разглядеть происходящее впереди. — Противник? — Арно встал в стременах, заблестев глазами. — Сами виноваты, если вылезли из-за стен! Прищурившись, Валентин разглядел, что между рядами пробирается гонец — не иначе, к ним — и недоумевающе переглянулся с Арно. — К Его Величеству от Первого маршала! — Король отдыхает, — но Карл, разбуженный то ли остановкой, то ли возгласом, отдернул полог. — Ваше Величество, — теньент преклонил колено посреди дороги, — послы императора Гайифы прибыли с предложением перемирия. Первый маршал просит прибыть в авангард. Король отказался говорить с послами наедине и, несмотря на болезненный вид, держался сурово. Валентин, по-прежнему держась чуть позади, не упускал ни единого слова из пышной речи. Глава посольства, не смущаясь видом носилок и необходимостью глотать дорожную пыль, многословно сожалел о непонимании, которое привело к таким ужасным событиям… — Мой император просит своего брата, короля Талига Карла Оллара, прибыть в Керо-Нерво, чтобы обсудить и уладить… — Как думаешь, Аретин уже пал? — шепнул Арно. — Жаль, если еще нет, — Валентин наблюдал за королевским затылком. Лишь бы Карл не вздумал настаивать на войне до полной победы! Исправить запальчивость всегда можно, особенно если сослаться на болезнь, но… Карл, не произнеся ни слова, медленно кивнул послам и жестом послал носилки вперед. Решение было принято. Вместо того, чтоб стать полем сражения, Керо-Нерво превратился в место состязания дипломатов. Небольшой город затопила знать обеих стран; городские стены, казалось, трещали, не в силах вместить всех желающих присутствовать при историческом событии. Срочно прибыл Серж Валмон, тяжело отдувающийся и несколько похудевший в дороге. Валентин дорого дал бы, чтобы попасть на закрытые переговоры, где Талиг представляли король, Первый маршал и экстерриор, но оставалось лишь надеяться, что Эмиль поделится с Лионелем, а Лионель, в свою очередь, — с ним самим. Когда-нибудь, когда за ними не будет следить бесчисленное количество глаз… На этом месте Валентин невольно вздыхал. Карл уже принимал посетителей, но это давалось ему тяжело, — бледность и испарина, проступавшая на лбу после нескольких часов на ногах, свидетельствовали, что лихорадка еще не сдалась. Пока дипломаты спорили, все, кто мог, наслаждались жизнью. Каждый день шли приемы и балы, словно город праздновал несостоявшуюся королевскую свадьбу. Валентин, изменив нелюбви к подобным вещам, посещал большинство из них, удивляясь беспечности горожан и императорской свиты: казалось, никому не было дела, что под городскими стенами стоит чужая армия. Вместе с императором прибыла принцесса София. Возможно, кто-то надеялся, что Карл Оллар все-таки очаруется ею, но тщетно: принцесса держалась холодно и надменно, король — холодно и учтиво. Карл нашел в себе силы выдержать еще одну длинную церемонию, за которой с любопытством наблюдали гайифцы: с побережья прибыл Альберто Салина и торжественно подтвердил, что его «оруженосец» перед Создателем и людьми является отныне талигойским рыцарем. Поскольку большинство возможных эров для унаров этого года находились здесь, в Гаийфе, в Талиг был отправлен гонец, повелевающий до возвращения армии отпустить юношей из Лаик и содержать их во дворце на положении пажей. — Валентин, — Ойген наклонился к нему, едва король покинул зал. — Я хочу тебя просить. — О чем? — он с готовностью повернулся к зятю. — Я и Габриэла хотим, чтобы ты взял Ульриха-Вальтера в оруженосцы, когда придет время. — Но до этого еще… — к своему стыду, Валентин порой забывал точный возраст племянника, и сейчас нашелся, — почти десять лет! — Я был бы огорчен, если бы к нужному времени оказалось, что ты уже дал кому-либо обещание. Кроме того, после войны я буду просить отставки. Мы уезжаем в Бергмарк. Так я могу рассчитывать на тебя? — Да, но… Ойген, мне казалось, вы хотите, чтобы Ульрих-Вальтер стал военным. — Он будет военным, если вырастет в Торке. Я хочу, чтобы он умел сражаться не только шпагой, но и пером. Валентин наклонил голову в знак согласия. Стало быть, после войны Габриэла покинет Олларию. Ему будет очень не хватать сестры, но делать нечего: жена следует за мужем. Та же Грета может навестить родные горы лишь на время: служба Арно приковывает его к столице. Габриэле еще повезло, от Торки до Придды куда ближе, чем до Олларии… Спустя некоторое время Валентин стал посещать приемы реже и старался появляться на них не в одиночестве, а в компании брата, Ойгена, Арно, если тому позволяли дела, — на худой конец, Рафле. Он знал, что в Талиге имеет репутацию человека сухого и холодного, и был ею вполне доволен. Порой матушки, тетушки и бабушки девиц на выданье делали прозрачные намеки, но в последние годы их количество пошло на убыль, а те, что были, Валентин привычно парировал. Совсем не то было в Гайифе; намеками дело не ограничивалось, приходилось смотреть в оба, чтобы не оказаться случайно в компрометирующей даму ситуации. Порой Валентин чувствовал себя не то зверем между флажками загонщиков, не то ценным призом. Арно, которому он как-то пожаловался на избыток внимания, хохотал до слез, а потом, все еще смеясь, просил прощения. — Чего ты хочешь? Ты — герцог и не женат, в отличие от Эпинэ. Даже если б тебе было под семьдесят… — Боюсь, тогда за мной охотились бы еще больше, — недобро пошутил он и ревниво перебрал в памяти случаи, когда мог наблюдать за Лионелем. Савиньяк — граф, а не герцог, и наследники у него есть, но если вдруг… Свиту императора Валентин мысленно делил на «старых» и «молодых», сторонников того или иного возможного переворота в Талиге, и тщательно подмечал, нет ли между ними видимого разногласия. Лионель наверняка знал об этих господах больше, зато он удачно встретился с Водемоном в книжной лавке. — Вы что-то выбрали, сударь? — Не выбрал, а принес. — То есть? — Хозяин согласился напечатать мой роман. — Не знал, что вы пишете. — Я пришлю вам том, когда он будет готов, — Водемон подмигнул. — С подписью, если желаете. — Не стоит так утруждаться. Но почему же здесь, а не в Талиге? — То, что напечатано в Гайифе, будет пользоваться вниманием во всех Золотых Землях. Между нами, герцог, Паона все еще задает тон в живописи и литературе. Валентин слышал об этом от Рафле и сдержанно кивнул. — О чем же ваш роман? — Водемон явно порывался сбежать, но у Валентина были другие планы. — Увольте меня от того, чтобы пересказывать собственный сюжет, это ужасное испытание для автора, — они вышли из лавки и остановились на достаточном расстоянии, чтобы их нельзя было услышать из окна. — У вас сейчас крайне обширное поле для наблюдений и зарисовок. Я надеюсь, вы им воспользовались? — Не сомневайтесь. — А ваши бывшие покровители? — Имеют несколько бледный вид, но уверены, что достаточно меня напугали. Я даже признателен вам, герцог. Нынешняя игра куда интереснее прошлой. — Не увлекайтесь, пока вам это не приказано. — Как странно, что вы — брат Клауса. Разве можно увлечься по приказу? — Водемон усмехнулся и откланялся. Здесь же, в Гайифе, Валентин впервые увидел театральное представление. Когда-то они шли и в Талиге, но в последние лет пятьдесят Оллары театр не одобряли. Пьесы читались в гостиных и разыгрывались в гостиных же, разумеется, в рамках приличий. При Карле пару раз ставили мистерии, но особенной популярностью они не пользовались. Сейчас он с любопытством разглядывал тяжелый бархатный занавес с огромным золотым павлином, ряды кресел, балконы под самым потолком, на которых — что его особенно удивило — виднелись люди, одетые, как обычные горожане. — Я настоятельно советую вам, господа, посетить большой паонский театр, — приятель Рафле, Димитракис, дальний родственник императора, пригласил талигойцев в свою ложу и охотно делился знаниями. — Никакого простого люда, дивное сочетание роскоши и изящества! А какая отделка, а голоса, а костюмы актеров… Гаийфец замолчал, когда занавес разъехался в стороны. Вопреки сплетням, на сцене не было никаких переодетых мужчин и мальчиков: женские роли играли, несомненно, женщины. Валентин вынужден был согласиться, что исполнение настоящих актеров значительно выигрывает в сравнении с «домашним». Ставили гальтарскую пьесу, и, несмотря на некоторые вольности слога и сюжета, присутствующие дамы вовсе не казались смущенными. Время от времени он поглядывал на ложу, где сидел Карл Оллар с императором и принцессой Софией. Еще перед началом представления Карл подозвал к себе Клауса и оставил его рядом с собой — видимо, для поддержки. Клаус успешно занимал Софию разговорами, Валентин не слышал слов, но видел, что принцесса улыбнулась. Карл же с большим интересом наблюдал за актерками в гальтарских туниках. Того и гляди, заброшенное здание театра в Олларии обновят… Мир наконец был заключен с солидной контрибуцией в пользу Талига. Серж Валмон почти не шутил, когда подсчитал, что по размеру она ненамного уступала приданому принцессы Софии. Теперь, когда празднества начались с новой силой, Валентин начал терять надежду, что увидеться с Лионелем в городе будет проще, чем в военном лагере. Кроме шпионов — иных, нерасторопных, он уже узнавал в лицо, об остальных догадывался, — оставалась невозможность провести к себе кого-то незамеченным, а таверны и трактиры были забиты так, что на отдельную комнату не стоило и надеяться. Он одевался к очередному приему, чтобы не заставлять ждать Рафле, и нетерпеливо дернул звонок. — Я принес плащ монсеньора, — камердинер почтительно поклонился с порога. — Герберт! — Валентин готов был обнять слугу, но ограничился кивком. — Есть вести?!.. — Увы, монсеньор. Я был в Мон-Нуар и далее, опросил всех. Один трактирщик припомнил, что видел похожего дворянина, но куда он уехал… Валентин отвернулся и плотно сжал губы, прикрыв глаза. Герберт был предан его семье и знал Питера чуть ли не с младенчества. Можно было не сомневаться, что он отнесся к поручению со всей возможной добросовестностью. Если бы он, Валентин, не разрешил брату посетить Гальтару!.. — Монсеньор едет? — камердинер всем видом выражал сочувствие господину. — Да, — глухо ответил он. — Подай мне плащ. Валентин молча раскланивался и не вступал ни с кем в разговоры. Франсуа, заскучав, скоро оставил его. Стоя у колонны, Валентин мрачно наблюдал оживленную толпу. Клаус успевал разговаривать одновременно с принцессой Софией и ее подругой, дамой постарше, но весьма очаровательной. Валентин поколебался и решил до поры до времени ничего ему не говорить, суеверно опасаясь, что сказанное слово сделает сомнение действительностью. Лучше думать, что Питер… «Создатель, будь милостив! Лучше пусть со мной…» — Герцог, вы одни? Невероятно! Димитракис приветливо улыбнулся, останавливаясь рядом. Валентин поклонился суховато, но того это не смутило. — Что-то произошло? — Ни в коей мере, — Валентин не намерен был раскрывать свои мысли случайному знакомому. — Я удивлялся теплому климату вашей страны. У меня в Придде в это время еще бывают заморозки. — Заморозки очень вредны для ранних цветов. Поэтому вы, северяне, так сдержанны и недоверчивы? — Возможно, — явиться на прием и хмуриться в углу было не слишком прилично, Валентин постарался смягчить голос. — Вы наверняка знаете, порадует ли нас театр новым представлением до конца праздников? — О, конечно. Актеры уже репетируют «Смерть Фабриция». Вам известна эта пьеса? — Нет. Несколько мрачновато, не так ли? — Отнюдь. Это комедия положений, герцог. У меня дома есть коллекция гравюр на ее сюжет. Если вы не боитесь узнать его заранее, я приглашаю вас хоть завтра. Мой здешний дом, конечно, проще, чем паонский особняк, где я был бы рад вас принять, но и в нем найдутся вещи, достойные вашего внимания. — С удовольствием воспользуюсь вашей любезностью. — Тогда до завтра, — Димитракис отошел, а Валентин, чтобы не привлекать к себе внимания, вышел на балкон. Внизу прогуливались кавалеры и дамы, с соседнего балкончика слышался смех. Он не слушал долетавших оттуда разговоров, пока голос мужчины не показался ему знакомым. — Сударыня, если бы я мог верить своему счастью… Дама отвечала смехом, но говорила тихо, и узнать ее было сложнее. Валентин нахмурился и встал так, чтобы видеть выход на соседний балкон. Он выдохнул с облегчением, когда узнал в даме, выпорхнувшей через некоторое время, наперсницу Софии. Будь это сама принцесса, было бы хуже. Клаус, увидев его, изумился было, но тут же беззаботно улыбнулся. — Я думал, ты уже ушел. — Я был бы рад удалиться отсюда, и как можно скорее — в отличие от тебя. — Ты следил за мной? — Клаус сверкнул глазами. — Тише, — одернул его Валентин. — Вас мог случайно услышать не только я. — Мой брат решил сделаться образцом нравственности? — улыбка Клауса стала вызывающей. — Я — нет. Но ты не найдешь ни одного человека, который видел бы, чтобы наш отец оскорбил матушку, будь то в ее присутствие… или отсутствие. Клаус усмехнулся и покачал головой. — Если я буду виновен перед Октавией, то расскажу ей об этом сам, без посредников. Но я благодарен тебе за беспокойство и добрые намерения. Теперь позволь мне пройти. — Ты вырос, — Валентин, внимательно смотрел на него. — Мне двадцать восемь, — Клаус вновь усмехнулся и вышел в гостиную. В положенное для визита время Валентин поднялся на мраморное крыльцо, и Димитракис приветствовал его еще веселее, чем накануне. Он с интересом осмотрел дом, следуя за радушным хозяином: гайифские виллы слегка напоминали южные талигойские, но лишь слегка. Большие окна от пола до потолка, через которые можно было выйти на террасу; легкая, изящная мебель, очень мало обивки, фарфор, слоновая кость, — все говорило о беззаботности, приятном времяпрепровождении и хорошем вкусе: Валентин не видел ничего, что можно было бы назвать чересчур роскошным, экстравагантным или вычурным. Нравилось ему и то, что сам Димитракис одевался не так пестро, как требовала гайифская мода. Пахло апельсинами, тонкие полупрозрачные шторы не мешали залетать свежему ветру, а только смягчали его порывы. Димитракис слегка напомнил Валентину Готье; политических тем он решительно избегал и говорил, может быть, много, но интересно, весело и неглупо. Коллекция гравюр была хороша, но Валентин приподнял бровь, когда на одной из них юноша, переодетый девушкой, вынужден был отвечать на ласки влюбленного кавалера, чтобы не дать себя разоблачить. — В пьесе это тоже будет? — Конечно, это одна из самых смешных сцен. Простите, я забыл, что в Талиге придерживаются некоторых предрассудков… — Я не намерен осуждать кого-либо вперед Создателя, — Валентин перевернул гравюру, переходя к следующей. — Превосходно, — он поставил шкатулку на столик. — Герцог, если вам действительно приятно мое общество, я прошу вас принять их на память о нашей стране. Нет, нет, не отказывайтесь! — Только при условии, что мне будет позволено ответить тем же, — гравюры действительно были хороши и редки, и Валентин пообещал себе послать достойный ответный подарок, как только вернется домой. — Если бы я знал, что найду в вас ценителя древностей, я послал бы за некоторыми вещами в Паону. Позвольте показать вам хотя бы те картины, которые есть у меня здесь. — Разве мы не проходили мимо них? — Не всех. В отношении искусства я ревнив, как некоторые в отношении возлюбленных, и храню их в своих покоях. Валентин, забыв о времени, переходил от изображения к изображению. Некоторые из них представляли собой обычные картины, некоторые — мозаики, вырубленные, судя по всему, с куском стены. Абвении, астэры, найери, фульги,. Всего изображений было около десяти, но по ценности их хватило бы на небольшой дворец. Пара сюжетов тоже представляла собой наглядную иллюстрацию к представлениям о гайифских склонностях. Неведомый спутник Абвения, судя по всему, Астрапа, имел золотистые волосы, а краски были так свежи и выразительны, что тело тут же напомнило Валентину, сколько времени прошло с последнего краткого свидания с Лионелем. Возможно, он задержался возле картины, и Димитракис вздохнул над ухом. — Нет ничего прекраснее любви, не правда ли, герцог? — То есть? — вернувшись на землю, он оглянулся. — Вы отвергли все авансы местных девиц и, как я слышал, в самом деле лишены талигойских предрассудков, — Димитракис улыбнулся и поднял было руку, но не успел прикоснуться к нему. — Я не понимаю вас, сударь, но если пойму слишком хорошо — нам придется совершить небольшую прогулку. Наверняка близ города есть глухое место, где дворяне могут уладить недоразумения. — Есть, и не одно, — тот высвободил руку и потер запястье. — Я как раз очень хорошо понял вас, герцог, и прошу извинить меня за… недоразумение. Чтобы доказать, что я желаю остаться вашим другом, хочу вас предупредить. Будьте осторожны, если не собираетесь в ближайшее время покинуть Гайифу. Среди наших дам есть весьма мстительные… Валентин не знал, где искать Лионеля, и понадеялся встретить его поблизости от короля. Являться на прием с опозданием было не слишком учтиво, но стоит ли быть одним из первых лиц Талига, если не можешь позволить себе небрежность? Изобразив улыбку, он раскланялся с хозяйкой, извинился за поздний визит и смешался с толпой. Теперь, задним числом, он вспоминал и понимал красноречивые взгляды, вздохи и намеки — отнюдь не только дамские. Тот же Димитракис был достаточно привлекателен и знатен, а кроме того, вероятно, разбирался в искусстве любви не хуже, чем в прочих искусствах. Валентин мог бы принять предложение хотя бы из любопытства — если бы не то, что не допускало даже мысли об измене, ради чего он сейчас разыскивал среди гостей знакомую фигуру. Сперва ему показалось, что Лионеля здесь нет. Валентин не столько жалел о потерянном времени, сколько хотел знать, где в таком случае граф Савиньяк? Посольскими делами ведает Серж Валмон, и… Он не успел додумать, когда наконец увидел того, кого искал. Лионель поймал его взгляд и незаметно опустил веки, выражая понимание. Валентин вышел наружу, как бы желая подышать вечерним воздухом. Ждать пришлось недолго. — Вы очень вовремя. Я как раз искал вас… — А я — вас. — Что случилось? — Это я хотел бы спросить у вас. С того времени, как мы здесь, вы ни разу пожелали со мной встретиться, а в обществе как будто нарочно отходите подальше. Если бы я… — он осекся, увидев, что Лионель прячет улыбку. — Вам что-то кажется смешным? — Умоляю, дайте сказать. Вы бывали на Конской улице? — Нет. — Это сомнительная улочка у западных ворот города. На ней есть таверна «Пьяная кобыла» с пегой лошадью на вывеске. Не пугайтесь ее вида. Лучше, если вы переоденетесь. Я буду там через два часа. Валентин в жизни бы не вошел в подобное заведение, если б не точные указания. Вопреки опасениям, комнатка под самой крышей оказалась довольно чистой, хоть и убого обставленной. — Вы позволите? — Лионель сжал его ягодицы. — Я полгода, нет, больше, ждал, когда… — Да, — выдох пришелся прямо в губы. Расположение они оговаривали крайне редко, обычно все решалось само собой, но сейчас Валентин согласен был на любой вариант, лишь бы быть вместе, и торопливо скидывал одежду: слишком теплый для гайифской весны и внутреннего жара плащ, камзол, рубаху… Едва последняя улетела на стул, Лионель наклонился и губами сжал сосок, а Валентин закусил губу, чтоб не застонать. — Не стесняйтесь, — Лионель провел языком по животу. — Здесь не услышат. Как бы в подтверждение, из коридора донесся взрыв хохота, мужского и женского, пьяные возгласы, там никому не было дела до того, что происходит за стеной. — Погодите, — Валентин не был настроен только принимать ласки и, потянув Лионеля на кровать, навис над ним, целуя у шеи и одной рукой пытаясь стянуть уже развязанные штаны. — Леворукий с ними, — Лионель перекатился, в свою очередь нависая над ним. — Если вы не остановитесь, я возьму вас прямо сейчас… — Прошу вас! — И завтра мы оба об этом пожалеем. Перевернитесь же! Валентин не осознал смысла слов, пока Лионель не нажал на бедро. Скользкие пальцы проникли внутрь, горячее дыхание обжигало поясницу. — Довольно, — он прогнулся, как мог, подался вперед. Лионель что-то прошипел сквозь зубы, головка члена уперлась между ягодиц — и тут же вновь сменилась изводящими, выматывающими ласками. — Прошу, — он не узнал собственного голоса, но тут член вновь уперся в отверстие и вошел сразу полностью, так, что он подавился воздухом. Теперь движения были резкими, размашистыми, со шлепками, каждый раз как будто еще глубже. Валентин грыз подушку, пока не догадался нашарить руку Лионеля. Он облизывал, втягивал пальцы в рот так же быстро и глубоко. Потом воздуха стало еще меньше, колени разъезжались, животом и грудью он растянулся на постели — лег бы полностью, если б за бедра не держали. Чьи стоны — его, Лионеля или чужие за стеной — он не мог бы сказать, весь раскрываясь, чтобы слиться воедино. — Как вы себя чувствуете? — Как будто душа уже оторвалась от тела и воспарила в Рассветные сады. Правда, для них здесь темновато. Губы легко коснулись лица, Валентин сдвинулся, устраивая голову удобнее. — Как я вас люблю… — Лионель вздохнул. — Ну, а теперь вы расскажете, что случилось? — Почему вы так решили? — Вы не имеете привычки срывать дурное настроение. Кстати, я мог бы вернуть вам ваши обвинения, вы ведь тоже не искали встреч со мной? — если бы не теплота в голосе, слова могли показаться бы упреком. — Так что же, Валентин? Он помолчал: рассказывать о Димитракисе было досадно и неловко. — Вернулся мой камердинер. Я посылал его в Мон-Нуар… Ах да, вы же не знаете. Мой младший брат должен был вернуться из Гальтары еще осенью, в крайнем случае зимой. — И никаких вестей? — Лионель крепче обнял его. — Валентин, я не хотел бы говорить утешительных глупостей, но отсутствие известий уже есть надежда. Гальтара не так страшна, как вам, может быть, кажется, я знаю людей, которые там были и не нашли ничего, кроме развалин и пустоты. Могло произойти что угодно… — Что угодно опасное. — Что угодно, что помешало вашему брату подать о себе весть, в конце концов, письмо могло потеряться. Может быть, он уже в Талиге. Нет смысла ехать в Гайифу, когда двор вот-вот тронется обратно. Валентину очень хотелось верить и, чтобы не усомниться, он предпочел сменить тему. — Я редко видел вас в последние дни. — Недостаточно снять с себя полномочия экстерриора, чтобы избавиться от дел. — Вы расскажете мне о ваших зимних приключениях? — Они были не настолько занимательны. Все было бы веселее в теплое время года, но в зимнее время между Бордоном и Гайифой плохое морское сообщение, а сухопутное — слишком долгое. В какой-то момент я понял, что придется рискнуть, и тайно явился сюда. — Куда? — Сюда, в Керо-Нерво, именно в эту таверну. У меня было слишком мало времени на красивую игру, пришлось ограничиться простейшим до неприличия подкупом, шантажом и одной дуэлью. Что вы там пытаетесь нащупать? — Это слишком похоже на шрам. — Безделица, через пару месяцев от нее не останется и следа. Я же не спрашиваю вас о царапинах, с которыми вы прибыли из Западной армии. — А правда, что вы под видом Первого маршала вели переговоры? — А вы поверили слухам? — Лионель рассмеялся. — Конечно, нет. Одно дело одурачить нескольких солдат, да еще и в сумерках, другое… — Уверены? — тот усмехнулся точно так же, как Эмиль, так похоже, что Валентин тряхнул головой и оскорбленно отодвинулся. — Лионель, вы… — Да? — Я глубоко уважаю графа Лэкдеми, в том числе как Первого маршала. Но в постели я хотел бы видеть все же вас, а не его. — Только видеть? — Лионель не обращал внимания на его досаду. — Ну простите же, я слишком скучал по вас и говорю глупости. Как жаль, что нельзя брать вас вечно — это настолько сладостное занятие… — И как всякая вечность, оно бы вам быстро наскучило, — как всегда, стоило схлынуть любовному жару, от откровенности Лионеля становилось неловко. — Валентин, вы невозможны. Посмотрите же на меня. Вся сладость ведь именно в том, как вы отзываетесь. Если б вы меня не хотели, никакого удовольствия бы не было. А вот когда вы просите и даже требуете, чтобы вас хорошенько… — Или приказываю. — Извольте. — Я хочу, чтобы… — решимости произнести вслух все-таки не хватило. — Повторите то, что было, когда мы с вами виделись в прошлый раз. — Как прикажете, — Лионель, улыбаясь, наклонился над ним Язык обводил круги по голове, щекотал отверстие; влажно обнимал член и быстро скользил вдоль — но толкнуться глубже в рот Лионель не давал. Волосы касались бедер, и мышцы широко разведенных ног подрагивали, пальцы сжимались, комкая простыню; Валентин охнул, когда язык горячо прошелся по мошонке и ниже. Такие ласки были редки, и он старался не вспоминать о них на людях, чтобы краска не плеснулась в лицо. Сейчас он затаил дыхание в предвкушении, но Лионель снова поднялся выше. — Прошу… — Да? — Продолжайте, как сейчас. — Вы хотите? — Вы сомневаетесь?! — он приподнялся на локтях. — Тогда скажите. Я хочу знать, слышать, чего вам хочется. — Чтобы вы продолжили… так же. Языком. Глубоко. К счастью, Лионель не заставил себя уговаривать. Между ягодиц, где раньше было влажно от масла и семени, теперь стало влажно от слюны; он заходился стонами, не помня себя, пока звуки еще могли вырываться из пересохшего горла. Сквозь краткое забытье передышки он почувствовал, что Лионель лег рядом, и попытался было сдвинуться вниз, но объятие удержало на месте. — Как же вы?.. — Вы забываете о некоторой разнице в возрасте. Но имейте ввиду, я весьма рассчитываю на вас утром. — Утром… — забытье слетело, он хотел заговорить громче и закашлялся. — Здесь есть какая-нибудь вода? — Есть вино, скверное, но лучше местной воды. — Вы должны знать еще кое-что, — хлебнув кислого вина, он рассказывал историю с Валмоном, Лионель весь превратился в слух. — Бедный Бертрам, — хмыкнул тот. — А принц, вы говорите, удалился в аббатство? — Да, а после остался при кардинале Агнии. Король в пылу военных сборов, кажется, не обратил на это внимания. — Что же… Все это прекрасно, и Водемон теперь ваш с потрохами, но вы были крайне неосмотрительны. — Вы полагаете? — Вы могли позвать солдат, могли найти Водемона позже в безопасном месте. А вы по-прежнему рветесь в реку во время ледохода. Я убедительно прошу вас не рисковать собой там, где этого можно избежать. — Удивительно, что именно вы говорите мне об этом. — Потому что я люблю вас. Знаете, что еще сладостнее, чем наслаждаться вашим телом? — Что же? — Не хмурьтесь. Скажите, что любите меня. Что скучали по мне. — Я люблю вас всем сердцем, — Валентин приподнялся на локте и очень серьезно, глядя в глаза, добавил. — И мне вас очень не хватало. — Обещайте исполнить то, о чем я вас попрошу. — Я же не знаю, о чем вы хотите просить. — Просто обещайте. Ну же, решитесь! — Хорошо, обещаю. — Возвращайтесь в Олларию через Савиньяк. Арно пригласит вас в гости — нет, дослушайте, он действительно собирался это сделать. Он намерен навестить дом на день-другой, король даст разрешение. Я поеду с ним и хочу, чтобы вы были рядом. — Но… — Всего день-два. От вашего отсутствия никто и ничто не пострадает, и потом, вы мне уже пообещали. — Да, — он рассмеялся и неожиданно для себя широко зевнул. День все же был слишком долгим и утомительным. — Спите, любовь моя, — но Валентин уже и так проваливался в сон. — Утро недалеко…