Не заводить детей и собак

Леворукий встал с нужной ноги, когда Арно испрашивал у короля отпуск на два дня. Лионеля Карл отпустил еще быстрее и, судя по лицу, был бы рад отправить на подольше — и подальше. Эмиль Савиньяк долго сомневался, не произойдет ли что-либо именно в его отсутствие, но в итоге не смог устоять перед возможность навестить родной дом в компании братьев, чего не случалось уже много лет. Поэтому сейчас близнецы ехали впереди, Валентин и Арно — следом. Небольшой отряд замыкала тройка порученцев, без которых, разумеется, маршалам было не обойтись, и в самом хвосте — слуги. Сменных лошадей не брали, после пары часов пути галоп сменялся умеренной рысью, а то и шагом. Братья Лионеля отлично знали об их отношениях, и одного Валентин глубоко уважал, а второго считал лучшим другом, — но не мог заставить себя обнаружить при посторонних то, что предназначалось только для двоих: особенный тон голоса, выражение лица, откровенный, быстрый, прямой разговор с пониманием с полуслова. Поэтому проще и удобнее было болтать с Арно, чем ехать рядом с Лионелем, держась холодно и отстраненно. Чем ближе была цель пути, тем сильнее грудь сжимало волнение. Валентин спросил Арно о Сэ и не меньше часа молча слушал. Но когда за деревьями показалась крыша особняка, тот тоже примолк, а потом, гикнув, дал шпоры коню, стрелой промчавшись мимо братьев. Валентин знал, что Сэ отстроен заново после Излома, но сейчас, в солнечный день, все вокруг казалось мирным, радостным и незыблемым. В Васспарде каждый камень дышал веками, а здесь сама земля порождала могучую жизнь, рвущуюся наружу алыми розами в цветниках, звоном воды где-то в саду, быстрыми взмахами крыльев ласточек. Жизнь, разлитая здесь, ничего не хотела знать о человеческих треволнениях и метаниях, радуясь щедрому солнцу. Он со всей возможной учтивостью приветствовал графиню Арлетту, поцеловал руку Франческе Лэкдеми и чинно, удерживая улыбку, поклонился ее старшей дочери. Девицы растут удивительно быстро: во время свадьбы Клауса и Октавии Летта была совсем еще ребенком, но теперь и слепому стало бы ясно, что ее расцвет не за горами. Младшие прятались за юбки бабушки и матери и стреляли оттуда любопытными черными глазами, а чуть позже, привыкнув к гостям, с хохотом носились в смежных комнатах. Арно утащил его показывать дом и сад. Валентин с неподдельным любопытством разглядывал садовые фонтаны — мокрый мрамор искрился в солнечных лучах — очередные пышные цветники, конный двор… Графиня Арлетта была слишком занята тремя сыновьями и четырьмя внучками, чтобы уделить гостю много внимания; в веселой суете короткой встречи ему перепадали обрывки разговоров от каждого члена семьи, но их было столько, что Валентин вовсе не чувствовал себя забытым и обделенным. Формально Сэ принадлежал Арно, и Валентин считался именно его гостем, поэтому и не ожидал прогулки с Лионелем по какой-нибудь из аллей. Но мечтать ему никто не мог запретить, и Валентин так страстно захотел, чтобы такое случилось когда-нибудь, так живо представил, что на миг сам поверил, будто когда-то это было. В отведенной ему спальне были стены красных, приглушенных, не бьющих в глаза тонов; сияющий белизной по летнему времени камин, неизбежные оленьи фигурки на нем… На Васспард это походило очень мало, но Валентину было здесь так же уютно и спокойно. «Спокойной ночи», — мысленно пожелал он Лионелю и едва собрался лечь в постель, как в стене вдруг возник проем. — Лионель?! — Вы ждали кого-то еще? Надеюсь, входная дверь заперта? — Да. Я рад вас видеть, но здесь, в доме, где находится ваша матушка и графиня Франческа… — Валентин… Я даже не буду говорить о том, что мужская часть моей семьи, скорее удивилась бы, если бы я к вам не пришел, а женская останется в счастливом неведении. Мое сердце принадлежит вам и, смею надеяться, ваше — мне. — Да. — Я не могу надеть на вашу руку браслет с оленями… Хорошо, хорошо, не смогу примерить ваш. Но что еще, Леворукий возьми, мне сделать, чтобы убедить вас в серьезности моих намерений? — Это не лучшая шутка. — Потому что это не шутка. Валентин, нам и так дано быть друг с другом гораздо меньше, чем хотелось бы, а вы чопорны, как пожилая фрейлина. Вы хотите, чтобы я был здесь, или мне все-таки пожелать вам спокойной ночи и уйти? Валентин засмеялся и протянул руку. — Ваше красноречие растрогало бы даже Капкан Судьбы. Но как вы вошли? Мне казалось, в этой стене нет двери. — Там моя спальня. А эта принадлежит Эмилю, — Лионель опустился рядом и привлек его к себе. — Когда мы вышли из младенческого возраста, нам отвели было другие комнаты, но перед сном кому-нибудь из нас приходила в голову идея, которой обязательно надо было поделиться. Матушка обеспокоилась, что мы простудимся от ночных прогулок по коридору, и приказала соединить дверью смежные спальни. В ту пору нам казалось, что потайной вход — это очень интересно. — Выходит, я невольно лишил кровати графа Лэкдеми? — Когда Эмиль приезжает с Франческой, он ночует в другой спальне, она больше подходит для супружеской пары. — Погасите свечи? — Подождите еще минуту, — Лионель, улыбаясь, смотрел на него. — Я хочу это запомнить. — Что? — Вас — здесь. В этой постели. Теперь я понимаю ваши чувства, когда я посещал Васспард. — Но это же не ваша комната. — Они устроены и обставлены одинаково. Это нас тоже забавляло. *** Первым, кого Валентин увидел в своем доме в Олларии, был Руперт Фельсенбург, обогнавший его вместе с Западной армией. — Я снова был вынужден прибегнуть к вашему гостеприимству. — Вы мне оказываете честь, про себя Валентин отметил, что на войне Фельсенбург выглядел веселее. — Вы успели увидеться с вашими родителями? — Да, я прибыл позавчера и вчера был у них. — Они здоровы? — Более или менее. У матушки расстроены нервы, Октавия пригласила ее в Тарнику, подальше от городского шума. А отец… — Руперт не договорил, задумавшись, а Валентин не настаивал на ответе. Дома, как всегда, царили порядок и тишина — не будь здесь Руперта, безмолвие могло бы даже показаться тягостным. Увы, тайная надежда на появление Питера не сбылась, но Валентин решительно запретил себе думать о плохом. Все было как всегда, но домашний покой не приносил покоя внутреннего. Сославшись на дорожное утомление, он вскоре ушел к себе, чтобы быстро умыться, переодеться в чистое платье — и снова покинуть дом через черную лестницу. Лионель задерживался. Валентин, опустившись в глубокое старое кресло, слушал уличный шум, дожидаясь, когда в него вплетется постукивание копыт во дворе и шаги по лестнице. Безотчетно улыбаясь, он открыл глаза и обвел взглядом небольшую комнату. Кто-нибудь — точнее, кто угодно, кроме самых близких, — удивился бы, увидев герцога Придда посреди такой обстановки. Простой беленый потолок; деревянная мебель, украшенная крупной резьбой; рукомойник с медным тазом и медный же прибор для шадди; простой, не бархатный полог над постелью вдвое уже кровати в особняке… Шаги быстро поднимались по лестнице, и в этот миг все вокруг было ему дороже, чем гальтарская бронза, алатский хрусталь и прочая роскошь родного дома. Лионель распахнул дверь и остановился у порога, молча улыбаясь. Валентин, шагнув навстречу, сам снял с него шляпу, развязал тесемки плаща и повесил на гвоздь у двери. — Вот теперь я верю, что вернулся, — Лионель взял его лицо в ладони и бережно прикоснулся губами к губам. Увидев герцога Фельсенбурга на первом же приеме в честь победы, Валентин понял, о чем не хотел сказать Руперт. Очутившись в Талиге, герцог Альберт как будто потерял опору в жизни и постепенно превращался в старика. Глауберозе был немногим младше его, но выглядел куда крепче. Отчего-то Валентин вспомнил покойного Сильвестра. Ему, тогда ещё юноше, кардинал казался очень старым, а ведь Сильвестру было около шестидесяти. Он взглянул в сторону Агния: этот, несмотря на слабость здоровья, может прожить ещё долго, постепенно выпуская церковные вожжи из старческих рук… Зато эсператистская церковь в Талиге набирает силу, особенно после того, как сюда явилось множество беженцев из Дриксен. Как герцог Придд, он был рад этому; как кансилльер — предвидел возможные затруднения в будущем. Маршалы и генералы получали заслуженные ордена. Валентин втайне любовался тем, как Лионель наклонил голову под орденскую ленту — он был выше Карла, даже стоя на предыдущей ступеньке, — и легко сбежал с подножия трона к своему месту. Приказ о возведении Клауса в полковники был подписан ещё до возвращения в Талиг. Валентин вздрогнул, вырванный из раздумий неожиданными словами короля. — Мы, Карл Оллар, отдаем дань и женскому мужеству и благородству. Мы хотим видеть баронессу Райнштайнер. Между рядами придворных прошло движение, Габриэла приблизилась и сделала реверанс. — Мы награждаем баронессу орденом святой Октавии за труды, предпринятые ею в ходе кампании. Габриэла приняла награду, поцеловала руку короля и возвратилась обратно, лёгкой улыбкой отвечая на поздравления, а Валентин провожал ее взглядом. В дорогах, в пыли и грязи войны ему некогда было присматриваться у сестре, но теперь, в парадном платье, следы времени нельзя было не заметить. Осанка Габриэлы оставалась изящна, но руки и очерк лица уже не принадлежали молодой женщине. Валентин смотрел ей вслед с нежностью и тревогой. Карл праздновал свою первую победу и не спешил возвращаться к делам. Вновь начались осторожные беседы о невесте. — Я жестоко ошибся в своем выборе, — Карл задрал подбородок. — Теперь мне все равно, господа. Доверяю выбор королевы вам. — Кто же рискнет оказаться виновным в несчастье короля, если брак окажется неудачным, — усмехнулся позже Серж Валмон. Лионель тоже рассмеялся, когда Валентин поделился с ним. — Я тем более не стану давать королю советов. Но если бы… — Если бы? — Валентин накинул покрывало на плечи: от недосыпа в одной нижней рубашке было холодновато, он обнял ладонями горячую чашку шадди. — Альберт Алатский стар, а за его наследников я не поручился бы. Но если я предложу королю алатскую невесту, он ткнет пальцем в противоположный конец карты, лишь бы возразить. — И попадет в Холту, — развеселился он. «Жду Вас вечером». Записка сама собой возникла в кабинете на его столе. Рядом никого не было, и Валентин улыбнулся, читая. В последние недели они проводили в домике чуть ли не каждую ночь. Разумеется, не все время уходило на ласки, это было бы утомительно, да и невозможно. Но полночные разговоры полушепотом, но шадди на рассвете, но счастье тем более полное, чем более уединенное… Все это было только сегодня утром, но отказываться от встречи он и не думал. — Валентин? Лионель окликнул его из сада, если этот пятачок из нескольких лип и кустов шиповника можно было так назвать. — Вы здесь? — высокий забор скрывал от взглядов, но и здоровались, и прощались они всегда внутри. — В комнатах душно, будет гроза. — Конечно, — Валентин не встревожился, но несколько удивился. Лионель молча миновал самую старую и развесистую липу и остановился перед ней, левой рукой опершись о ствол. — Вы помните, как прибыли в Олларию из Торки? — Разумеется. — Тогда я не доверял вам. — Я знаю. — Я редко ошибаюсь и еще реже радуюсь этому. Я несказанно рад, что ошибся в первом мнении о вас. Тот Валентин Придд, которого я тогда увидел, обладал слишком большой властью для своего возраста; слишком большой для одного человека. Покойный Сильвестр считал, что нельзя допускать подобного, — Лионель сорвал цветок шиповника с ближайшего куста и зачем-то положил в карман. — На его примере я убедился, что нельзя рубить все столбы, не то рухнет крыша. Сейчас перед Валентином был не давний любовник, — это был граф Савиньяк, маршал, кансилльер, экстерриор Талига. — Можно предположить, что вы меня переживете. Вы начали умнее, чем я, и должны, нет, обязаны продолжить не хуже. — Что с вами сегодня? — Завтра я уезжаю послом в Гаунау. — Почему? — Валентин запнулся на ровной дорожке. — Воля короля. Его Величество был согласен на любую страну в Золотых Землях, но я обещал Хайнриху приехать к нему после войны. Пора поторопиться, он еще старше меня. Талиг остается вам. — Это… — Валентин не находил слов от возмущения поистине королевской неблагодарностью. — Этого следовало ожидать, — Лионель усмехнулся. — Вы несправедливы к королю. Он готов осыпать меня всеми благами, тем большими, чем дальше от него я буду находиться. Как вы думаете, согласится он сделать Савиньяк герцогством, если я выберу Нуху или Холту? Цветущий шиповник остался позади, теперь они остановились у клумбы закрывшихся перед дождем пионов. — Главное — не спорьте с Карлом. Впрочем, не мне вас учить, как соглашаться вслух и делать по-своему, — Лионель подмигнул. — Я надеюсь на вас и вашу невестку, она все еще имеет большое влияние на короля. — Может быть, стоит уйти в дом? — Нет. То дерево достаточно широко, и под ним есть скамья. Вокруг было очень тихо, душно и тепло, как часто бывает перед большой грозой. Валентин заметил, как Лионель ослабил узел шейного платка. — Вам нехорошо? — Нет. Лионель молчал. Он смотрел на него, пытаясь представить жизнь в одиночестве — не дни, недели или месяцы, а неизвестная и потому страшная протяженность. — Не печальтесь, я еще вернусь, — тот чуть повернул голову в его сторону и улыбнулся. — Хвала Создателю и вам, мне есть к кому возвращаться. — Вы ведь можете отказаться! Вместо Гаунау уехать в Савиньяк, король не вправе запретить вам это. — Могу. И не могу, — Лионель болезненно усмехнулся. — Вы можете представить, чтобы я вел сельскую жизнь, довольствуясь деревенскими рассветами и закатами? Может быть, когда мне будет восемьдесят… Довольно, Валентин. Я не хочу больше говорить о короле, Гаунау и завтрашнем дне — только о вас. Хочу видеть только вас, чтобы запомнить сегодняшний вечер надолго. Идёмте в дом. Если вы голодны, давайте пошлем в трактир. — Не стоит, — Валентин не смог бы проглотить сейчас ни куска. Теплый золотистый вечер очень долго гас за окнами, солнце будто зависло над землёй, и только робкие облачка у горизонта упорно предвещали непогоду. Валентин, подчиняясь просьбе, сдерживался до самой ночи и говорил о мелочах. И только ночью, когда наконец разразилась гроза, срывая с крыш черепицу, когда непривычно сдержанный Лионель полностью отдавался его ласкам и желаниям, — тогда он дал себе волю и исступлённо целовал, готовый разрыдаться от любви, гнева и бессилия перед судьбой. Валентин редко видел рассветную Олларию и каждый раз удивлялся ее тишине, нарушаемой только деловитым шарканьем подметальщиков. В Морском дворце тоже было тихо. Вышколенный, хоть и заспанный, дворецкий распахнул перед ним двери гостиной. — Передайте графу Васспарду… — Валентин передумал на ходу. — Не, не говорите, что я здесь, пока он не поднимется. Подайте мне шадди, и побольше. Он рассеянно оглядел незнакомую, недавно отделанную гостиную, отметил картину — подарок Клауса жене из Гайифы. От шадди натощак стало дурно, Валентин вспомнил, что ел в последний раз почти сутки назад и потребовал еще и завтрак. Клаус появился, когда солнце было высоко, и вгляделся в него с недоумением. — Ты здоров? — Я прекрасно себя чувствую. Здесь нас может кто-то услышать? — Нет, Октавия с утра до обеда всегда в детской. — Хорошо, — в эти несколько часов, подхлестнув ум шадди, Валентин собрал мысли воедино, — Союз, распущенный где-то за полгода до войны, сейчас пребывает в том же состоянии? — Откуда ты… Ах да, конечно. Да. Собраний сейчас не проводится. Переписываться и говорить о делах Союза запрещено. — Союз должен возродиться. Погоди, это еще не все. Нужен человек, который его возглавит. — У Союза есть глава. — Граф Савиньяк скоро покинет Олларию. — Почему?! — Вскоре узнаешь. Словом, он не сможет руководить тайным обществом на расстоянии, и заменить его должен не ты. Это должен быть человек, никак не связанный с нашей семьей, умный, честный, ловкий… — Валентин замолчал, сильно сомневаясь, что такой существует. Повисло молчание, Клаус потянулся было к шаддийнику, но Валентин предупредил: — Там пусто, лучше прикажи принести свежего. Брат измерил взглядом размер шаддийника и вновь посмотрел на него. — Что случилось? Если ты хочешь от меня помощи, поясни, в чем дело. — Ничего особенного. Граф Савиньяк назначен послом Талига в Гаунау. — Почетная ссылка? — криво усмехнулся Клаус. — Я хочу говорить с тобой не о нем, а о Союзе. — У меня есть имя, но оно тебе не понравится. — И? — Водемон. Валентин покачал головой. — Я предупреждал. Водемон мне больше не друг и не будет им, но я его знаю. Ему хватит ума, чтобы исполнять твои приказания, и храбрости, чтобы отдавать собственные. И если нас предадут, король вышлет его не дальше Ургота. Я понимаю тебя, но в Олларии нет второго графа Савиньяка. — Да. — Ты ведь знаешь положения трактата, из которого возник Союз? — Лучше, чем ты думаешь. — Чтобы воплощать идеалы, нужны люди не слишком идеальные — прости мне дурной каламбур. Не такие, как ты, брат мой. — Ты меня удивляешь, — Валентин усмехнулся. — Мой брат — герцог Придд. Моя жена — принцесса. Я могу позволить себе выглядеть дураком, но не могу им быть. — Ты прав во всем, кроме одного. — Поправь меня. — Дело не только в идеалах. Когда король Талига, будь то Карл или кто-то еще, станет по-настоящему единовластным, — для дворянства это станет началом конца. А потом случится то, что мы видим в Дриксен. Ослепительный день, особенно свежий после ночной грозы, заглядывал в окна, но Валентин приказал задернуть шторы и бросился лицом на жесткое шитье покрывала. Он рад был бы забыться сном, но после такого количества шадди не помогло бы даже сонное зелье. Сердце то бухало гулко в груди, то начинало колотиться, плотно зажмуренные веки жгло. Теперь можно было гневно метаться и проклинать судьбу, но Валентин пролежал весь остаток дня, только раз ответив на стук в дверь, что не желает, чтобы его беспокоили. В ушах стучала не то кровь, не то звук копыт. Для лета было еще не поздно, когда он наконец поднялся. По звонку принесли воду, свежее платье. Валентин подумал было о шадди, но от одной мысли стало дурно. В кабинете он сел за стол и положил перед собой руки, плотно переплетя пальцы. Лионель оставил ему больше, чем деньги или войско, — весь свой архив, все, собранное за много лет, о Талиге и его окружении. Десятки человеческих жизней сплетались нитями, и все их надо было подхватить, чтобы не оборвался искусный узор. «Я буду делать то, что сочту нужным, по воле Карла или без нее», — не так давно говорил Лионель, и теперь Валентин кивнул, соглашаясь. «Ваше Величество сильно ошибается, если думает, что сможет изгнать графа Савиньяка и стать единственным хозяином Талига. Вы для этого все еще слишком молоды…» Он представил перед собой всех членов Совета. Среди них он, герцог Придд, все еще оставался самым молодым. Пора подумать, кто встанет во главе геренции после дядюшки, займется деньгами после Креденьи, поведет флот после Альмейды — тут может подсказать Берто — подумать и заранее обеспечить себе лояльность преемников. Валентин вздрогнул, пораженный неожиданной мыслью: а ведь во время Излома Савиньяку было всего тридцать четыре года, ровно столько же, сколько ему исполнялось в этом году. «Как же вы были молоды, Лионель…» В ближайшие же дни необходимо навестить кардинала и обязательно увидеть принца Октавия, так и не вернувшегося во дворец, — Валентин был далек от идеи переворота, но учитывать следовало все, в том числе дриксенских голодранцев и ослабевшее здоровье великой герцогини улаппской. Непрошеный страх перед тем, что он брал на себя, холодком тронул душу, но Валентин не шелохнулся, составляя в уме последовательность дел, которые надо будет совершить завтра, в ближайшую неделю, месяц, год… Сумерки окутывали кабинет. Со стены напротив смотрел портрет отца, и если бы сейчас там оказалось зеркало, Валентин не заметил бы перемены. Он не знал, как час за часом меняется его лицо, как отстраненность во взгляде сменяется проницательностью, а на лицо вместо задумчивости ложится печать холодной жесткости. В сумерках, делающих лицо бледнее и скрадывающих черты, он как нельзя более походил на портрет Вальтера Придда — и на всю вереницу молчаливых герцогских портретов в старой галерее.