Не заводить детей и собак

Оглядываясь назад через несколько месяцев, Валентин сам удивлялся, сколько успел сделать. Несколько вечеров он просидел с Клаусом. Не в Морском дворце — там было слишком много портьер, ширм, горничных — в своем кабинете, заперев двери. Листы, исписанные именами членов Союза, покрывались пометками, перечеркивались, летели в огонь, чтоб не оставить следов. Слова и теории он оставлял Ордену: Карл будет тешиться иллюзией дела, но не увидит посягательства на королевскую власть. — В Морском дворце встреч больше быть не должно, ты не имеешь права ставить под угрозу будущее Джастина. — Ты можешь предложить другое? — Нет необходимости встречаться всем сразу. Союз можно разделить на группы, и пусть каждая выберет одного, который будет обладать полномочиями для принятия решений. Чем меньше участников знает каждый в отдельности, тем меньше опасности для всех. Слова закончились, Клаус, пора действовать. — Ты прирожденный заговорщик, — брат посмеивался несколько нервно, но без страха. Валентин скупо улыбался в ответ и обмакивал перо в чернила. Он долго убеждал Клауса, что мало одного желания вступить в Союз — будущий участник, помимо благих намерений, должен обладать еще и умом. — Один человек в нужном месте сделает больше, чем четверо честных глупцов. — Если ты будешь мерить всех по себе, в Талиге не наберется и одной группы. Отвлекаться было не на что, встречаться было не с кем, гнев первых дней после разлуки улегся — Валентин размышлял холодно и ясно, что надобно сделать, чтобы закрепить за Талигом нынешнее выгодное положение среди Золотых Земель. Нынешний состав Совета его пока что устраивал, дураков среди собравшихся в Овальном кабинете не было. «Если не считать Карла», — непочтительную мысль он задвинул поглубже. Гнев на короля неделю не давал спокойно дышать, пока не вылился в памфлет о барсуке, попытавшемся обогнать оленя. Валентин пожалел только, что нельзя подписаться Суза-Музой, и получил истинное удовольствие, наблюдая королевское бешенство. Он цедил шадди и писал. Теперь было не до пьес — списки лиц, обладавших хоть какой-нибудь властью в Талиге, от губернаторов провинций до начальников производств. Плюсы, минусы, вопросительные знаки отмечали каждое имя: кто хорош на своем месте, кем можно руководить с помощью архива Лионеля, кого надобно заменить и есть ли кем заменять… Валентин спохватился, что перечень ограничивается лицами гражданскими. Жаль, что Клаус больше не военный, и вдвойне жаль, что ключей от армии у него нет. На Эмиля Савиньяка можно полагаться, Ариго и Райнштайнеру он доверял, но прочих офицеров, от теньентов до генералов, знал слишком мало. Не стоит ли включить в Союз Давенпорта и рэя Кальперадо? Или пусть за армию отдувается Водемон? «Глава» Союза был еще одной головной болью. С одной стороны, Валентин легко мог подвести его под Ноху, если не под Занху; с другой, Валмон-младший мог сыграть свою игру и в один непрекрасный момент сдать Карлу весь Союз. Ставка на прирожденный авантюризм этого достойного родственника Марселя была опасна, но все же Валентин, доверяя интуиции, временно положился на судьбу и Создателя. Он еще раз перечел списки, запоминая, и бросил листы в огонь — пусть их читает Леворукий, если его занимают людские хитрости. Дел прибавилось настолько, что он вспомнил первый год, когда прибыл из Торки в Олларию, при этом мало что относилось непосредственно к кансилльерии. Еще в первые дни после отъезда Лионеля он как-то вызвал к себе старшего секретаря. — Господин Жильбер, у вас ведь есть семейство? — У меня две сестры. Одна замужем, вторая живет на моем попечении. — Этот указ будет подписан сегодня же, — Валентин протянул бумагу, согласно которой старший секретарь кансилльерии получал в награду за долгую беспорочную службу личное дворянство и небольшое поместье. — Это отставка, монсеньор? — Это то, чего вы заслуживаете. Вы трудитесь здесь столько, сколько я живу на свете. — Немногим меньше. Я поступил в кансилльерию младшим писцом всего тридцать лет назад. — Мне еще далеко до вас. Господин Жильбер, я крайне высоко ценю ваши труды и способности. Я хочу сделать вам предложение касательно ваших обязанностей и желаю, чтобы денежные заботы не влияли на ваше согласие или отказ. Король подпишет, что бы вы ни ответили. — Я весь внимание. Сеть, охватывавшая Талиг, должна была стать шире и плотнее. Валентин не обольщался, невозможно проследить даже за каждым жителем Олларии, не то что всей страны, — но теперь ему как никогда нужно было знать, кто чем дышит, о чем сговариваются Карваль и Креденьи, к чему дядюшка Гогенлоэ заговаривал о налогах, какая из трех любовниц имеет больше всего влияния на Сержа Валмона… — Это слишком много для одного человека, даже для вас, господин Жильбер. Вам нужен помощник. Я не смею давать вам советов и надеюсь на ваш выбор. — Как пожелает монсеньор, — у порога старший секретарь поклонился ниже обычного. Ключ на шее, согретый теплом тела, был привычен, Валентин его не замечал, разве что при движениях, когда тот ударялся о грудь. Ключ отмыкал шкатулку в потайном ящике, и Валентину стоило немало силы воли не заглядывать туда слишком часто. Только когда Арно украдкой передавал ему новое письмо от Лионеля, он позволял себе перечитывать старые, и снова надолго запирал шкатулку, перебирая строки в памяти. Чужих глаз можно было не опасаться — при передаче листы бумаги выглядели чистыми, разве что покоробленными, как если бы намокли и высохли по небрежности гонца. Тайные чернила проявлял особый состав, и даже если б кто-то открыл его секрет, вряд ли он разгадал бы личный шифр графа Савиньяка. «Я проявил эгоизм, когда просил Вас не говорить о моем отъезде, но мне слишком нужны были эти последние часы рядом с Вами. Теперь, издалека, я могу признаться, что давно не был так зол. Злость я бы простил Его Величеству, но скорбь от разлуки с Вами гораздо сильнее, и ее, боюсь, я простить не смогу. От одной смены лошадей до другой я составляю в уме это письмо, а когда могу взяться за перо, понимаю, что оно будет слишком коротким, потому что будет состоять из одних и тех же слов, которые на бумаге выглядят слишком слабо и бледно: я тоскую по Вам так, как только может тосковать человек…» Валентин встряхивал головой, но на ум приходили строки из другого письма, тоже выученного наизусть. «Меня догнал забавный памфлет. Он переписан от руки, должно быть, не в первый раз, но если я не ошибаюсь, автором является некий граф, в свое время немало озадачивший Олларию. Автору я отдаю должное, а Вас, Валентин, не могу не укорить. При подобном образе жизни столичный климат может оказаться вреден для Вас. Вы знаете, сколь ценно для меня Ваше благополучие, так стоит ли рисковать им по пустякам?» «Вам не о чем беспокоиться, — писал он в ответ. — Даже если столичный воздух станет вреден, вряд ли мне будет рекомендовано что-то большее, чем отъезд на излечение к каким-нибудь целебным источникам. Я слышал, воды в Гаунау замечательно хороши. Следовательно, не стоит ли мне действовать более решительно, если это ускорит встречу с Вами?» Лионель, конечно, не примет эти слова всерьез, но отчитать в следующем письме непременно отчитает. Валентин невольно улыбался. Он выбрал вечер и все-таки посетил принца Октавия, то есть, конечно, Его Высокопреосвященство Агния. Бывать в кардинальских покоях при Сильвестре ему не приходилось, и сейчас он, не упуская нити разговора, вскользь оглядывал кабинет, гадая, что и как здесь было ранее. Агний шадди не пил, но, казалось, легкий аромат все еще неуловимо витает в воздухе. Повод для посещения был вполне подобающий: Райнштайнеры уехали в Торку, а из Придды просили уладить дела созданного Габриэлой женского монастыря. Обсуждая недавнюю войну и прочие насущные заботы, Валентин вновь и вновь вспоминал худое, умное лицо покойного кардинала и четки в его руках. Кажется, они же струились меж пальцев Агния, но во всем прочем сходства не было ни малейшего. Сколько ему лет? Не более шестидесяти. Агний, как и положено клирику, не предавался излишествам, постоянно страдал какими-то неопасными хворями, постоянно выглядел утомленным и пользовался любовью паствы разве что за непритворную доброту. Во времена детства Карла такой кардинал вполне устраивал Совет, а теперь был удобен королю. Валентин усомнился вдруг: надо ли думать о замене, нужен ли сильный кардинал нынешнему Талигу, и что будет, если Карл поссорится с церковью? Тем не менее, преемника присмотреть стоило хотя бы затем, чтобы заранее с ним подружиться. Может быть, как раз принц Октавий? Валентин перевел взгляд на юношу, скромно сидевшего поодаль и не вмешивавшегося в разговор. Из всех детей Катарины Октавий больше остальных походил на мать: белокурый и голубоглазый, хрупкий, тихий. Разумеется, у принца, к тому же наследника трона, был положенный штат придворных, гувернеры и наставники, но по сравнению с властным старшим братом он всегда оставался в тени. Даже сейчас Карл, отвлеченный войной, не проявил особенного интереса к его отъезду из дворца и легко позволил принцу остаться при кардинале — может быть, предположил про себя Валентин, как раз для того, чтобы предотвратить соперничество в будущем. Отчего же этот почти ребенок сбежал под крылышко Агния? Только ли из страха перед интригами? Валентин поверил бы, если б не заметил, как блеснули глаза принца, когда он упомянул недавний поход, а на рассказе об осаде монастыря тот совсем перестал перелистывать страницы книги, которую якобы читал. Агний ласково обратился к принцу: — Дитя мое, в вашем углу уже слишком темно. Перейдите сюда, ближе к нам. — Могу я спросить, что изучает Ваше Высочество? — Валентин придал вопросу всю возможную почтительность, пытаясь поймать снова опустившийся в книгу взгляд. — «Комментарии» Теофраста, — Октавий повернул тяжелый том, показывая обложку. — Это редкая книга. — Покойный кардинал Сильвестр уделял много внимания церковной библиотеке, — снова вмешался Агний. — Увы, из Теофраста он смог добыть только «Комментарии». — У меня есть еще «Письма», а также несколько книг, которые традиционно приписываются Теофрасту. Если Вашему Высочеству будет интересно, я пришлю их завтра же. Юноша быстро поднял глаза, и Валентин мог поручиться, что в них промелькнули интерес и подозрительность одновременно. — Дитя мое, поблагодарите же герцога Придда. Это очень щедрое предложение. — Благодарю вас. Я буду рад, — принц чинно наклонил голову. — Счастлив служить вам. К обещанным книгам Валентин приложил еще одну, описание Двадцатилетней войны с картами сражений. Он выждал неделю, и когда книгу не вернули, вновь отправился в кардинальский особняк. — Прошу меня простить, эта книга попала сюда по оплошности. — Я ее и не заметил, — Октавий спокойно вернул том и удалился. Дома, раскрыв книгу, Валентин улыбнулся: заложенных волосков на прежнем месте не было. Книги с тех пор исправно передавались из особняка Приддов в аббатство и обратно. К трудам философов и отцов церкви Валентин каждый раз прикладывал что-нибудь еще, о чем принц не спрашивал, и больше к уловкам не прибегал. Зато и с другой стороны не спешили жаловаться на невнимательность герцогского библиотекаря. Едва гайифская кампания отодвинулась в прошлое, как при дворе вновь стали поговаривать о невесте для короля. Выбор был обширен, но Карл тянул, не говоря, ни да, ни нет. Раньше Валентин не придал бы этому особенного значения, — у каждой невесты были свои плюсы и минусы, с политической стороны, разумеется, — но теперь внимательно следил за дворцовыми делами и вовремя разгадал причины. Луису Алва пришло время отправиться в Лаик, а его сестра снова осталась в особняке одна. На этот раз она отказалась от приглашения во дворец, то ли по собственному решению, то ли по настоянию герцогини Ноймаринен. Долорес так выделялась из толпы принятых при дворе девиц, что не остановить на ней взгляд было невозможно. Валентин не мог понять, умна она или глупа, потому что мало кто мог вызвать ее на оживленный разговор. Природную резкость и порывистость смягчило придворное воспитание, и все же каждый ее взгляд, каждое движение выдавали неукрощенную натуру. Ровесницы ее побаивались, а сплетники обзывали колдуньей. Валентин не верил в колдовство, о котором шепчутся очень юные девицы, но однажды в задумчивости забрел в дальнюю часть парка, где мало кто бывал, и наткнулся на Долорес. Та не видела его, сидя спиной к дороге, лицом к ручью, прямо на мшистом валуне. Она негромко и гортанно напевала что-то, видимо, по-бакрански, срывала прутики, ломала их и бросала в воду. Должно быть, такие случаи и породили слухи. Валентин не почувствовал ни в воде, ни в воздухе ничего особенного, но дикий напев так же невозможно было не слушать, как не смотреть на нее саму. Карл с редкой настойчивостью приглашал Долорес на все праздники, то и дело выбирал ее в танцах и играх. Но герцогиня Алва — совсем не то, что дочь капитана Арамоны, да и Леона Ноймаринен стерегла честь кузины, как дракон. Ходили слухи, что она хочет помолвить ее с одним из своих сыновей, но ничего пока что не было объявлено. Король, не привыкший к сопротивлению, смотрел на Долорес все более страстно, но та оставалась замкнутой. Валентин про себя решил, что брак с Кэналлоа — вполне приемлемый вариант, и большинство придворных ожидали того же. Разве что Октавия, до того относившаяся к Долорес то покровительственно, то равнодушно, теперь заметно ее недолюбливала и иногда позволяла себе высказываться, что-де дорожный булыжник даже огранка не превратит в самоцвет. В Гаунау нового талигойского посла приняли хорошо. Весной Хайнрих с двором должен был отправиться из столицы в летние поместья. Климат там считался самым мягким и полезным для здоровья, и Валентин ждал этого, как будто сам собирался в дорогу. Иногда письма приходили с перерывом, и каждый раз он тревожился: задержалось письмо по небрежности гонца или Лионель был нездоров? После очередного томительного ожидания Валентин подготовил для Совета проект закона о почтовой реформе. До сих пор постоянное сообщение было налажена только между столицей и губернаторами провинций, да еще дипломатическая переписка днем и ночью летела между государствами. Валентин не один вечер просидел над законом, придумывая веские доводы, чтобы убедить Карла возложить на государство устройство почты. Он упирал на то, что, ежели почта будет надежна и недорога, ею охотно воспользуются торговцы и мещане, а если увеличить в Талиге число грамотных, почтовый доход станет еще больше… Следующим он собирался провести закон о дорогах, но на это требовалось куда больше времени, и к тому же стоило выждать, когда Карл будет в благоприятном расположении духа. Предположим, после Фабианова дня, когда Луис Алва окончит Лаик, и король наверняка попросит у него руки Долорес. «Валентин, мне в руки попалась небезынтересная пьеса. Я вновь мог бы предположить, что знаю, чьему перу она принадлежит, но странно, что Вы мне об этом ничего не говорили. Вы в очередной раз меня удивили, дорогой мой герцог, и чрезвычайно тронули. От нечего делать мне остается только размышлять — в том числе о предмете пьесы, то есть о любви и ее непостижимых свойствах. Я не так давно спрашивал, помните ли Вы те времена, когда прибыли из Торки в Олларию. Признаюсь, что тогда меня привлекало более Ваше лицо и тело. Я знаю, что не оскорблю Вас этим, поскольку те времена минули давно, и Вы сами тогда еще не знали, что любите меня. Вы с тех пор изрядно поумнели, а я, кажется, поглупел. Сейчас я могу видеть и осязать Вас разве что в воображении и во сне, но люблю сильнее, чем когда-либо…» Посреди забот известия из Дриксен грянули, словно гром с ясного неба. Кесарь Иоганн, все это время содержавшийся в замке Печальных Лебедей, был казнен при большом стечении народа. Волнения в стране наконец несколько утихли, в Эйнрехте теперь приводили население к присяге Народному Парламенту. Талигойский двор оделся в траур, колокола всех церквей, и эсператистских, и олларианских, вызванивали заупокойные службы. Валентин навестил герцогов Фельсенбург, выражая им соболезнования. На пороге он встретился с Рупертом, навещавшим родителей. — Могу я поговорить с вами? — Руперт тоже был в трауре, но выглядел сосредоточенным, а не печальным. — В любое время. Желаете пройти в сад или переговорим в карете? — Лучше в вашем кабинете. Внесли свечи и шадди, щелкнул ключ в двери. — Валентин, — в какой-то момент они перешли с титулов на имена, — я буду признателен вам за гостеприимство до конца жизни, сколь бы долгой или короткой она ни оказалась. Нет, подождите. Завтра утром я отправляюсь в Дриксен. — Это самоубийство. — Нет, если там остался хотя бы один честный человек. В противном случае я не буду слишком жалеть, если все-таки расстанусь с жизнью. Но оставаться здесь, в спокойствии и безопасности, я больше не могу. Не примите мои слова за упрек. Я желаю вам никогда не оказаться изгнанником. — Что вы намерены делать? — Увижу, когда окажусь дома. Вы правы, я не могу быть уверен, что вернусь, и именно поэтому хотел просить вас. Если вы получите достоверные известия о моей смерти, прошу вас отдать это письмо… — Руперт протянул ему конверт без надписи. — Простите, но я не догадываюсь. — Разумеется. Как-то в обители святого Адриана мне говорили, что в особых случаях допустима исповедь не только священнику. Слишком поздно, пожалуй, чтобы тревожить Ноху. Будете моим исповедником? — Я был влюблен… Нет, любил, и любил взаимно, но сложилось так, что нам не суждено было быть вместе, — Руперт говорил медленно, тщательно подбирая слова, а Валентин вскользь подумал, что невозможность вступить в брак еще не причина для отказа от счастья. — В последний раз, когда мы… когда нам удалось переговорить наедине, мне пожелали жениться и быть счастливым хотя бы так. Я был оскорблен и решил последовать совету хотя бы для того, чтобы доказать, что мои чувства остыли. Я искал среди дриксенских, гаунасских, талигойских вдов и девиц и даже нашел, но Создатель, видимо, наказал меня за мстительные помыслы, — Руперт коротко рассмеялся. — Валентин, я заметил, что вы никогда не поддерживаете разговор, если упомянуть баронессу Заль. Могу я спросить, почему, если это не порочит чести дамы? Удивившись, он тоже ответил не сразу. — Я не могу сказать о баронессе Заль ни хорошего, ни дурного. Вы знаете, что ее девичье имя — герцогиня Колиньяр? — Разумеется. Герцог Колиньяр одно время в начале Круга жил в Дриксен, но мало кого принимал. — Ее покойный брат, Эстебан, и ее здравствующий супруг, Северин Заль, доставили мне несколько неприятных минут, когда мы обучались в Лаик. Это дела давние, но герцог Колиньяр возглавлял следствие, погубившее моих родителей. Я признаю, что баронесса красива, может быть, она даже умна и великодушна, но оба ее имени вызывают у меня самые дурные воспоминания. Руперт наклонил голову в знак понимания. — Я правильно понял, что должен отдать этот конверт, — чего, я надеюсь, мне никогда не придется делать, — Анне-Ренате Заль? — Именно так. — Баронесса знает о ваших чувствах? — Вряд ли. Даже если б она была свободна, не стоит начинать объяснения, когда предстоит рискованное дело. — Пожалуй. Руперт, признаюсь, я совершенно не умею утешать плачущих дам, поэтому прошу вас вернуться живым. В Фабианов день, как и было назначено, Луис Алва стал оруженосцем Альберто Салина. Валентин улыбнулся про себя, вспоминая заранее облетевшую двор шуточку про «эра особых оруженосцев». Соберано Кэналлоа был для своих подданных куда большим, чем Оллар для талигойцев — по крайней мере, так было во времена Рокэ, а теперь? Теперь, едва прошли праздники в честь святого Фабиана, Берто вместе с оруженосцем отправился в Кэналлоа, показать наконец Луису его землю. Вместе с ними ехала и Долорес. Двор, ожидавший иного, изумился, а Валентин был почти уверен, что к их скорому отъезду приложила руку Октавия, чем дальше, тем больше не выносившая юную герцогиню. Возможно, молодые люди о чем-то сговорились, и помолвка будет объявлена после возвращения? Он немного пожалел, что Берто уехал так скоро, они даже не успели побеседовать, как бывало. Оглядываясь назад, Валентин вдруг осознал, что прошло больше полугода с тех пор, как он разговаривал с кем-то от души, а не для дела. В первое время после отъезда Лионеля он еще больше замкнулся в себе, не желая, чтобы кто-то касался свежей раны, даже Арно или Клаус. Возможно, это было напрасно, Арно явно стремился к откровенному разговору, но Валентин предпочел поверять мысли только бумаге, сгорающей в камине, да подушке. К счастью, давний друг не обиделся и к тому же был занят. Грета вновь была в тягости, пока она еще выезжала, Валентин при виде ее невольно косился в сторону Октавии: один сын и наследник — мало! Джастин упрямо преодолевал высокие лестницы Морского дворца под присмотром целой армии нянек и что-то по-своему лепетал, но так еще далеко было до того, когда он вырастет… Заглядывая вперед, Валентин не мог не подумать и о другом наследнике. Пусть он не собирался в ближайшие годы покидать кансилльерию, о преемнике стоило позаботиться загодя. Увы, вокруг не было никого достаточно дельного и при этом честного, верного, бескорыстного… Господин Жильбер нашел себе помощника намного быстрее — все того же Эжена. Валентин недовольно дернул уголком рта, когда услышал имя. — Если я не ошибаюсь, этот молодой человек несколько глуповат. — Он был всего лишь стеснителен, а теперь уже и не так молод. — Я уже говорил, что доверяю вашему выбору. — Благодарю монсеньора. Как эсператист, Валентин не мог слишком часто бывать в резиденции Агния. В поисках будущего олларианского кардинала приходилось опираться только на свою «сеть», и вскоре он довольно хорошо знал, что происходит при кардинале нынешнем, а заодно и чем занят принц Октавий. Понаблюдав за принцем издалека, Валентин почти не сомневался, что монахом тот не станет. После долгих раздумий перо уперлось в одно имя из десятка — отнюдь не знатное, пока что никому неизвестное. Валентин непочтительно усмехнулся: нужная темная лошадка нашлась, бега начались, хотя пока что об этом никто не догадывался Лионель, конечно, писал не только о любви — подробно делился новостями и сплетнями Гаунау. «Мне не раз случалось беседовать с Эсперадором. К слову, он очень одобрительно отзывается о Вас как о верном сыне эсператистской церкви. Весьма приятный человек, жаль, что ему так не повезло со страной и кесарем, а я бы предположил, что это Эсперадоры приносят несчастье своим столицам в последние лет двадцать. Валентин, хотите, я уговорю Хайнриха вручить мне под начало хотя быть половину гаунасской армии, пройду маршем через Дриксен и посажу Вашего пастыря обратно на Святой Престол? Карл мне, конечно, этого не простит, но одним грехом больше, одним меньше. Что бы ни думало все еще Наше Величество, я не испытываю благоговения ни перед троном, ни перед короной. Трон — всего лишь седалище, а шляпа во многих случаях удобнее и лучше защищает от дождя, и Хайнрих уже предлагал мне гаунасское подданство, но…» Лето клонилось к концу, истекал год отсутствия Лионеля, воздух был жарок до позднего вечера, но постель то и дело казалась холодной. Одно событие, почти никем не замеченное в Олларии, глубоко огорчило Валентина: от старости скончался отец его камердинера, тихий сторож домика у городской стены. Валентин почти не бывал там после отъезда Лионеля, чтобы не растравлять себя воспоминаниями. Он приказал запереть дом, дал Герберту отпуск, чтобы тот мог похоронить отца в Придде, и приказал внести имя покойного в вечное поминовение в «своем» храме. Вместо возвращения Салины вместе с Луисом и его сестрой из Кэналлоа пришло письмо. Адресовалось оно Людвигу Ноймаринен и содержало просьбу разрешить маркизу Альберто Салина сочетаться браком с герцогиней Долорес Алва. Новость облетела Олларию за считанные часы, Валентин усмехнулся про себя, оценив казус для законников: рукой Долорес Алва распоряжался ее брат, но Луис, как оруженосец, обязан был подчиняться Берто. Кэналлоа была слишком далека, захоти Луис, — или Берто — письмо могло бы так же почтительно уведомлять об уже состоявшемся событии. С другой стороны, юные Алва находились под опекой короны в лице герцога Ноймаринен… Людвиг, не мудрствуя лукаво, передал письмо Совету. Валентин ожидал так хорошо знакомой вспышки королевского гнева, но Карл был каменно молчалив и бледен, когда геренций зачитывал прошение. Валентин покосился на лежавшие на столе руки короля — те шевельнулись было сжаться в кулаки и распрямились. После приличествующего обсуждения разрешение, разумеется, было дано. Король оставался хмур и неприветлив еще долго, проект об устройстве дорог пришлось отложить, а двор, пока что втихомолку, вновь взялся перебирать возможных королевских невест. Среди талигоек называли и дочь герцога Ноймаринен, и даже Летту Лэкдеми. Когда Валмон позволил себе на Совете вскользь намекнуть, что стране нужен наследник трона, Карл резко мотнул головой: — Никаких несовершеннолетних девиц. Пусть она приедет как можно скорее, кто именно — мне все равно. Выбирайте сами. Называть имена никто не торопился, а Валентин, вспомнив давний ночной разговор и тщательно сдерживая усмешку, предложил Эржебет Алатскую. — Мне все равно, — Карл обвел тяжелым взглядом прочих. — Что скажете, господа? На прямой королевский вопрос не отвечать было нельзя, возражений не поступило. «Вот вы и выбрали невесту по совету Лионеля, Ваше Величество, хоть и не будете об этом знать». Письмо от Берто хранилось в отдельной шкатулке. Оно не было зашифровано, и Валентин хотел на всякий случай сжечь его, но все-таки оставил. «Ты удивишься. Я бы сам удивился, если бы кто-то предсказал мне судьбу, когда я покидал Олларию. Что бы ни думали при дворе, я хочу, чтобы ты знал все и не судил обо мне превратно. Я счастлив, как и не надеялся уже быть, и верю в длинную череду еще более счастливых лет. Может быть, странно, что я пишу об этом именно тебе, но я знаю, что ты поймешь. Долорес было плохо во дворце, он душил ее. Здесь она стала настоящей кэналлийкой, ты бы не узнал ее, если бы увидел. Луис хотел, чтобы мы сыграли свадьбу, не дожидаясь ответа из Талига, но спешить не стоит. И он, и Карл молоды, им еще долго править рядом, не стоит ссориться в самом начале. Видишь, какой я стал разумный и осторожный? Долорес иногда видит сны, которые потом сбываются, и говорит, что мы будем жить в каком-то большом городе, но не в Олларии — у моря. Сбудется это или нет, пусть ведает Создатель. Я очень хотел бы, чтобы судьба наконец послала тебе столько же счастья…» Валентин и не думал осуждать Берто и понимал его так же хорошо, как если бы они, как прежде, проговорили ночь напролет. Он послал в подарок будущей маркизе Салина старинный убор с дорогими камнями и от всей души пожелал, чтобы этот брак стал удачным. Предаваться воспоминаниям и сожалениям было некогда: Карл теперь торопился со свадьбой, как будто мог вернуть время назад и обвенчаться прежде четы Салина. Оллария вновь превратилась в бурлящий котел, а Валентин, одной рукой подсунув-таки королю проект о дорогах, другой хлопотал о съезде Союза: сейчас его членам было особенно удобно собраться незамеченными среди свадебных гостей. Кроме того, Водемон Валмон ездил в Алат вместе с братом-экстерриором, что представляло удобный случай для переговоров с представителями Союза от южных графств. Валентин не испытывал к Водемону особой неприязни, но в глубине души не мог не завидовать славе, достававшейся ему в гостиных после выхода романа из типографии. Олларию после гайифской кампании охватила любовь к печатному слову, всякий, умеющий излагать мысли сколько-нибудь грамотно, стремился представить свету стихи или прозу. Валентин неохотно признавал, что роман Водемона выделяется среди прочих легкостью слога и остроумием, но отмечать за ним еще какие-либо достоинства отказывался. Незадолго до возвращения алатского посольства о Водемоне вновь заговорили, но теперь не так громко, а дамы прикрывали лица веерами то ли из скромности, то ли скрывая усмешку. Юная Розмари Рокслей, не так давно появившаяся в свете, вместе с матерью, вдовой графиней Дженнифер, обратилась к заступничестве Октавии, умоляя, чтобы король приказал Валмону-младшему жениться. Валентин колебался между осуждением и некоторой вредной радостью, поскольку Карл, как в большинстве подобных случаев, немедленно согласился с просьбой любимой сестры и обещал лично позаботиться о свадьбе, как только жених вернется в Олларию. Эржебет, которую тут же переименовали в Элизабет, а то и в Элизу, была по-алатски черноволоса и черноглаза, но больше ничем не похожа на Долорес. Королевская хмурость после ее появления исчезла очень быстро, во дворце полным ходом шли приготовления к венчанию. Прежде Валентин держался бы в стороне от суеты, не касавшейся его самого. В число предков Альберта Алатского не входила кровь Повелителей, а Алат, хоть и союзный Талигу, по размерам и доходам был вполне сопоставим с Приддой. Теперь Эржебет не просто надо было почитать как будущую королеву — она могла иметь на Карла большое влияние и потому была важна, может быть, даже больше принца Октавия. Льстить и угодничать Валентин не умел и учиться не собирался. Стоило идти другим путем, осторожно и не торопясь. К сожалению, Октавия была холодна с будущей невесткой, хотя усердно хлопотала, чтобы свадьба была подобающе пышной и торжественной. Теперь, научившись понимать, Валентин угадывал, что ее гложет необходимость уступить первенство при дворе. Под свадебную суету Валентин добился королевской подписи на указе о починке существующих и прокладывании новых дорог чуть ли не во всем Талиге. Короля нынче уговорить было нетрудно — битва с тессорием далась куда тяжелее, пришлось прибегнуть ко всей возможной дипломатии, пообещать взять на себя половину трат по трактам Придды. Когда обсуждение перешло в Большой Совет, весьма кстати проснулся герцог Эпинэ и пообещал сделать то же самое в своих землях. Пришлось также развеивать опасения, что прямые дороги могут оказаться удобными не только для талигойских солдат, но и для иностранных, но тут возмутился уже Эмиль Савиньяк… Октавия вновь перестала туго затягивать корсет. Валентин бы порадовался этому еще больше, если бы не утомлявшие ее предсвадебные хлопоты. Однажды ему вновь пришлось подать руку, чтоб вывести невестку на свежий воздух из дворцового зала, где та отчитывала портних. — Я снова вынужден напомнить, что вам стоит поберечь себя. — Это пройдет, — зеленовато-бледная Октавия кое-как улыбнулась. — Я буду беречься, если вы ответите на мой вопрос. Честно и прямо, разумеется. — Какой же? — Вы замышляете что-либо против Карла? — Простите?! — Я наблюдала, насколько могла, за всеми делами Совета и вами в эту зиму. Поклянитесь, что не замышляете ничего против жизни и положения Карла. — Вам вредно волноваться, — Валентин, встревожившись по-настоящему, повернул было обратно, но Октавия покачала головой. — Я буду волноваться, если вы не дадите мне ответа. — Я могу поклясться Создателем или своей жизнью, как вам будет угодно. — Ни то ни другое. Поклянитесь жизнью человека, которого сейчас нет в Талиге. Валентин, опешив, быстро взглянул по сторонам, но кусты находились на достаточном отдалении, а вокруг не было никого. Октавия подметила его взгляд и улыбнулась. — Ну же? Мне надо назвать имя? Или за минувший год с лишним ваши чувства изменились? Не стоит так изумляться, я ведь молчала долгое время и буду молчать, что бы вы ни ответили. — Я клянусь тем, чем вы просите, что не говорил и не предпринимал ничего, что было бы угрозой для жизни и трона короля Талига, Карла Оллара. «По крайней мере, до сих пор». — Вот теперь я буду спокойна, — Октавия глубоко вздохнула, рука на локте Валентина вздрогнула. — Не поймите меня неверно. Я люблю Карла и помню, как он тайком прибегал ко мне ночью, когда мы были маленькими, потому что боялся темноты. Потом я уносила его спящим обратно, чтобы нас обоих не наказали. Но он больше не боится темноты, а я теперь не только его сестра. Я жена графа Васспарда и мать Джастина Придда, и если придется, между сыном и братом я выберу сына, — она положила руку на пока еще невысокий живот. — Меня устроит все, что направлено на благо Приддов и благо Талига, и я могу помочь вам, если вы мне доверитесь. — Каким образом? — У женщин нет голоса в Совете, но есть власть почти над всеми, кто в него входит. Вы вряд ли догадываетесь, насколько женщины бывают откровенны между собой, и что они могут знать. Я не стала бы говорить этого ни Карлу, ни Клаусу, но вам я предлагаю союз. — Если вы удостаиваете меня вашего доверия, позвольте говорить прямо. — Говорите. — Клаусу очень дороги его сестры, но вас он все-таки любит намного больше. — Я поняла, — Октавия неохотно улыбнулась. — Я подружусь с Эржебет. Только Элизой я ее называть не буду.