Не заводить детей и собак

По весне, когда с крыш звонко летела капель, в Олларию пришло известие о смерти бывшего тессория Талига, бывшего графа Леопольда Манрика. В последний раз Валентин видел Манрика, когда Карл объезжал Талиг, и в рыжей шевелюре уже тогда блестело порядочно седины. Оказывается, он и не вспоминал о нем столько лет — слишком много забот, дел и людей поглощали внимание, не оставляя времени на старую ненависть, и сейчас почти ничего не колыхнулось в груди. Он ничего не забыл, но ненависть, наконец умерла вместе со старым лисом и покоилась теперь в оттаивающей земле. Фридрих сидел в Красном Манрике и занимался сельским хозяйством с таким же рвением, с каким прежде задавал шаг во время придворных церемоний; Арнольд затерялся где-то в армии. Константин Манро жил в Олларии, Валентин не водил с ним близкой дружбы, но при случае раскланивался и вполне мог, отдавая дань этикету, послать кузену соболезнования о смерти деда. И надо будет на ближайшем же Тайном Совете поднять вопрос о наследовании — имения Манриков все еще считались временно переданными им в управление короной. Пожалуй, на этот раз он не будет возражать против возвращения титула Константину. Люди умирали и исправно рождались, Валентину порой казалось, что вокруг стало слишком много младенцев. Грета принесла Арно второго сына, а у Октавии на этот раз родилась дочь. Валентин уговорил себя, что при все еще существующем майорате дочери — не так уж и плохо, выгодные замужества укрепляют дом. Двор во все глаза наблюдал за молодой королевой, не проявит ли та пристрастия к какой-нибудь еде, не откажется ли от верховой прогулки из-за внезапного нездоровья, хотя со свадьбы прошли не так много. Зато Розмари Рокслей, то есть Розмари Валмон, уже ожидала ребенка, и дамы всласть сплетничали, высчитывая месяцы. Валентина больше занимало другое — Марсель права на талигойское наследство не имел, энергии Сержа Валмона хватало только на службу и любовниц, но не на брак. Оставались Готье, женившийся на Селине почти против воли отца, и Водемон. Не получится ли так, что Валмон-младший все-таки угодит батюшке и получит то, на что и не надеялся? Время все ускоряло ход, те, кого он помнил детьми и подростками, стремительно взрослели, даже маленький Филипп Савиньяк бодро скакал на деревянных лошадках и начинал учить буквы. В дворцовом парке тут и там еще белели пятна снега, но девицы, не дожидаясь зелени, кутались в шали и прятались со своими кавалерами за статуи. Валентин безотчетно хмурился — запахи талого снега, воды, мокрой древесной коры напоминали о Васспарде, а еще почему-то о Лионеле. Или нет: о Лионеле напоминало все. В один особенно золотистый и тихий солнечный вечер Валентин, нарушив собственные запреты, заперся в спальне, перебирая письма в шкатулке. «Вчера я видел Вас во сне и не хотел просыпаться. Щадя Вашу скромность, не буду описывать сон подробно, но надеюсь на Ваши опыт и воображение». Валентин сплетал пальцы и сжимал до боли. Ответ на это письмо, должно быть, уже добрался до Лионеля или скоро доберется. «Моя скромность Вам весьма признательна, но мне слишком не хватает Вас, чтобы слушать ее. Я отдал бы несколько лет жизни, чтобы увидеться с Вами хотя бы ненадолго, и непременно наедине. До границы Гаунау несколько дней пути, когда просохнут дороги, и… Я не хочу думать об этом, потому что несбыточные мечты отравляют душу, но не могу не думать. Я хочу ощутить Ваше тело в объятиях, хочу Ваших поцелуев, слышать Вас…» Щеки, уши — все лицо пылало, но он не стал ничего исправлять и вычеркивать в письме позже, когда переводил буквы в значки шифра. Сны приходили и к нему, но при дневном свете от них оставалась зыбкая тень. Единственный раз, когда сон по яркости мог поспорить с воспоминанием, был после приезда Руперта Фельсенбурга — когда во сне явились Берто и Лионель одновременно… *** Осенью шестнадцатого года Круга Ветра принц Октавий Оллар неожиданно для многих, но не для Валентина, изъявил желание отправиться в Лаик. В глубине души Валентин ему сочувствовал: в Загоне титулы отменяются, высокое имя, может быть, спасет от придирок преподавателей, но не от сверстников. Каково-то принцу придется там после мягкой опеки Агния? Франческа Лэкдеми после королевской свадьбы так и не уехала домой в Сэ. Валентин понимал: Летту пора было выводить в свет и хотя бы обручить, младшие девицы Лэкдеми тоже растут. Эмиль Савиньяк то и дело грозно хмурился, наблюдая, как кавалеры увиваются вокруг белокурой и черноглазой красавицы. Арно посмеивался, что храбрость молодых адъютантов можно проверять решимостью ухаживать за дочерью Первого маршала, но усердно приглядывал, чтобы все было достойно. И даже Валентин, привыкнув считать Летту кем-то вроде двоюродной племянницы — хотя та об этом и не подозревала — время от времени на дворцовых праздниках искал ее взглядом, удостоверяясь, что все благополучно. От Арно же он знал, что Летта отказывалась от самых блестящих партий, выбранных для нее родителями, и обстановка в доме потихоньку накалялась. Оглядывая гостей на очередном приеме в честь Излома, Валентин краем уха слушал разговор Франчески с Октавией. -… вы хотите, чтобы девицы выходили замуж по своему выбору. Октавия серебристо засмеялась. — Я хочу, чтобы было как можно больше счастливых жен, таких, как вы и я. Разве не стоит подождать пару лет, чтобы не сожалеть потом всю жизнь? Между нами, когда Летта увидит, как ее сестры подрастают, сама захочет скорее выйти замуж. — Но… — Франческа понизила голос, подходить ближе Валентин постыдился. — Девушка, воспитанная такой матерью, как вы, не выберет человека недостойного. Если… — второй голос тоже снизился до шепота. Он усмехнулся: Октавия умела уговаривать, только с чего ей понадобилось упрашивать за Летту? *** В минуты черной меланхолии Валентину все труднее становилось отогнать мысль, что его удел — прощаться со всеми дорогими людьми. Габриэла была в Торке, Питер пропал, Лионель… Даже Руперт, хотя Валентин и не назвал бы его близким, затерялся где-то у себя в Дриксен. Иногда окольными путями приходила весть, что Фельсенбург жив, но более — ничего. Он укорял себя, что не стоит искушать судьбу — рядом был Ариго; Арно всегда встречал радостно, вот только еще не смотрел бы порой как на больного. Рядом был и Клаус, и Валентин завел привычку хотя бы раз в неделю заезжать в Морской дворец или в Тарнику к ужину, а после пить шадди в кабинете, разговаривая о чем-нибудь неважном. Октавия деликатно оставляла их наедине, но все равно Союз они обсуждали только в особняке Приддов. Октавия, как убедился Валентин, была хорошим союзником, и с ней можно было говорить прямо, почти как с сестрами, только с ними он никогда не вел бы разговоров о темных водах, которыми порой плывут корабли политики. В Фабианов день Валентин дернул бровью, слушая четкое и громкое: — Я, Клаус-Максимилиан Придд, граф Васспард, прошу и выбираю благородного Октавия Оллара. Невестка уверяла, что Карл додумался до этого сам. Валентин предпочел бы, чтобы эром принца назначили Ариго, или Эпинэ, или хотя бы Эмиля Савиньяка. С другой стороны, ему теперь можно было не прибегать к особенным уловкам, чтобы наблюдать за принцем. Королевские братья могут быть для государства и спасением, и бедствием — Рамиро Алва спас правление сводного брата, Октавия Доброго, а Генрих Оллар вышиб бы трон из-под Карла II, если б не маршал Алонсо. Клаус настойчиво предлагал отдохнуть в Тарнике, но она была слишком близко к столице. Валентин испросил отпуск и отправился в Васспард в надежде хотя бы там найти благословенный покой. Покоя ему хватило на пару недель, а потом до замка дошли новости — учитывая расстояния, может быть, даже раньше, чем до Олларии. Великая герцогиня Улаппская Ада-Марина, племянница Рокэ Алвы, неожиданно скончалась. Она была еще не так стара, но многие отмечали, что правительница Улаппа ведет чрезмерно утомительную для ее возраста жизнь. Теперь право на Улапп по завещанию покойной имел соберано Кэналлоа, герцог Луис Алва. С еще большим изумлением, не веря глазам, Валентин прочел, что мнение аристократии склонилось в пользу Кэналлоа — читай, Талига — а Луис, приняв наследство, послал вместо себя в Улапп зятя, маркиза Салину. Валентин плохо представлял себе Берто в роли великого герцога Улаппского и потому решил увидеть это своими глазами. В конце концов, Талиг граничил с Улаппом именно через Придду, и нанести визит — разумеется, неофициальный, официальными пусть занимается Валмон — было данью вежливости. *** Здесь говорили на том же языке, но по-другому произносили слова, и Валентин порой не сразу понимал беглую речь. Приглашение посетить дворцовый прием он получил в первый же день пребывания в столице. Впрочем, Лионель рассказывал, что здесь было в обычае приглашать всех сколько-нибудь значимых путешественников, совсем не то, что в Олларии, где на королевский прием могли рассчитывать только избранные. Собирался он медленно, долго рассматривал в зеркале волны кружев воротника и серебро цепи поверх лилового бархата. Зеркало послушно отражало гладко лежащие волосы, отлично сидящий костюм и бледное, замкнутое лицо — в последние годы он смотрел на себя только после того, как камердинер завершал одевание и кланялся. Любопытные взгляды давно перестали смущать и отвлекать. Не прислушиваясь и не оглядываясь, Валентин с тщательно выверенной учтивостью поцеловал руку Долорес — та действительно выросла и похорошела до неузнаваемости. На Берто он смотрел ровно столько, сколько подобает, за несколько мгновений отметил для себя все, чтобы обдумать потом. Покинуть прием сразу же было не подобало, к тому же любопытно было сверить давние рассказы Лионеля со свежими впечатлениями. Этот с гербом приморского графства, сторонник Талига; этот, должно быть, «ардорец», этот… Лакей рядом словно возник из воздуха. — Вас хотят видеть в Охотничьем кабинете. — Где это? — Прошу вас следовать за мной. Берто был в кабинете один и поднялся ему навстречу так же порывисто, как прежде, и Валентин не успел усомниться, можно ли обратиться на «ты». Как глупо было сомневаться в нем — и как, оказывается, соскучилось тело не по любовной даже ласке, по самому простому прикосновению, человеческому теплу. Пальцы дрогнули, сжимая ткань, Валентин сунулся носом в черные волосы, вдыхая изменившийся, но все равно знакомый запах. — Как я рад, — Берто, отстранившись, но не отнимая рук, смотрел в лицо и улыбался. — Я без верительных грамот. Просто… — Неважно. Хорошо, что ты здесь, — они снова крепко обнялись. Шадди уже стоял на небольшом столике. — Я помню, как ты любишь. Здесь почти такие же сорта, как на Марикьяре, — Берто сиял, и Валентин тоже улыбнулся, как давно не улыбался. — Долорес не обидится?.. — Нет. Рассказывай же. Валентин вздохнул, беря в руки чашечку, и не сразу смог решить, с чего начать. Часы отбивали уже не первый час после полуночи. — Если бы ты всегда жил в Придде, то мог бы чаще приезжать. — Я буду, — пообещал он. — Когда будет меньше дел. — Такое бывает? — Берто улыбнулся с легкой грустью — Неважно. Приезжай, когда сможешь. Ты вовремя, еще несколько дней, и я уехал бы на верфи. Здесь строят неплохо, но больше купеческие корабли вроде ардорских, и мало «касаток». Я жалею только о том, что не смогу поплыть теперь в Седые Земли. Мой медведь еще лежит у тебя в кабинете? — Конечно. *** Умолчать о поездке в Улапп было бы глупо, но меньше всего Валентин хотел обеспокоить или огорчить Лионеля. В конце концов он написал о поездке кратко, но упомянул, что был принят во дворце. Полученный спустя несколько недель ответ он вскрывал с особенным волнением. «Дорогой мой герцог, я знаю Вас и Вашу честь, и знаю, что без меня Вы будете еще строже к себе, чем со мной. Валентин, раз уж выдался случай, я хотел бы сказать Вам кое-что. Создатель весть, когда мы сможем встретиться, и сможем ли. Предупреждая Ваше беспокойство, оговорюсь, что чувствую себя прекрасно, но Вы не хуже меня знаете, как непредсказуема жизнь. Я меньше всего желал бы, чтобы Вы чувствовали себя связанным. Вы все еще молоды, Вы можете и должны быть счастливы. Поверьте, это то, чего я желаю больше всего.» Черновик ответа он сжег, поостыв, и написал новый. «Позвольте теперь мне проявить эгоизм. Я уповаю на то, что Ваша жизнь продлится дольше моей, потому что даже в мыслях не могу и не хочу допустить вечной разлуки с Вами. Что до того, о чем Вы пишете дальше — Лионель, если Вы заранее пытаетесь оправдать успех среди гаунасских дам, в котором я не сомневаюсь, то могли бы сообщить об этом прямо.» Он не ревновал всерьез, но был раздосадован. Не из-за письма, нет — надеяться на скорые перемены становилось все труднее. Вместо того, чтобы вернуться в Талиг, он отправился из Улаппа дальше, через Эпинэ в Алат — проверить, как строятся новые дороги. За север и запад, Придду и Ноймар, он был спокоен, но на юге хотел проверить, не отделаются ли губернаторы засыпкой щебнем самых крупных ям, нет ли волнений среди работников. Ему уже довелось услышать, как новые пути прозвали «Спрутовыми дорогами». На взгляд Валентина, на карте Оллария с раскинувшимися от нее лучами напоминала не морскую тварь, а, скорее, эсперу. Встречаясь с теми, чьи имена он лично вносил в списки Союза, Валентин порой глубоко сожалел о необходимости сохранения тайны — так хотелось сделать все быстрее, проще, самому, а не просто взять письма для столичных знакомых без вопросов, отчего они не хотят воспользоваться новой почтой. С мрачной усмешкой он думал, что и этим обязан исключительно своей репутации человека Чести, а вслух так и хотелось крикнуть: «Это я написал «Союз», я придумал все, я!..» Помимо дорожных встреч, у него было в Алате еще одно дело, не связанное напрямую ни с Талигом, ни с Союзом. Свидетели его юности взрослели вместе с ним — или старели и один за другим уходили в небытие. Валентин хотел видеть принцессу Матильду. Алатскую столицу он объехал — хватит теперь Альберту почета и чести из Талига и без него — и отправился прямиком в Сакаци. В глубине души он несколько побаивался, какой увидит Матильду Ракан — не дай Создатель, дряхлой, впавшей в старческое слабоумие, равнодушной ко всему или, наоборот, бесконечно вспоминающей о прошлом… В Сакаци росли те самые голубые елки, о которых он только слышал, а принцесса Матильда изменилась до неузнаваемости. Он помнил ее пышной брюнеткой, а теперь в кресле сидела высохшая женщина, в волосах которой было больше серебра, чем черноты. Рука, протянутая для поцелуя, тоже была высохшей, но отнюдь не бессильной и хрупкой, и глаза из-под поседевших бровей смотрели зорко. От извинений за непрошеный визит Матильда отмахнулась. — Из Сакаци гостей не выпроваживают. Валентин помог ей подняться, — на ходу принцесса тяжело опиралась на палку, худому телу было слишком свободно в широком платье, но голос был тверд. Под вечер, дав отдохнуть с дороги, Матильда долго расспрашивала о Талиге, об Эпинэ, о Мэллит-Мелании, угощала тюрэгвизе и даже сама приложилась к небольшому стаканчику, тут же закашлявшись. — Отвыкла, — она ладонью смахнула слезы с глаз, не взяв предложенный платок. — Ты пей, пока можешь. Тюрэгвизе было коварно, сперва оно обжигало горло и желудок, а потом приносило легкость. Матильда все-таки выпила стаканчик и рассказы о королевской свадьбе слушала уже не так внимательно — или Эржебет занимала ее меньше, чем Мэллит. Валентин подумал было, не пора ли откланяться, как поймал на себе внимательный, трезвый взгляд. — Я думала, ты на Анэсти походишь. Сперва. Ошиблась, — и Матильда так долго смотрела пристально, что Валентину стало не по себе. О чем она думала в это время, ведал только Создатель. — К Альберту не поедешь? — Нет. — Ну и не надо. Он тоже в могилу глядит, а наследничек у него такой же лис. Зато внуков братец хороших вырастил, не то что я. Скажи она еще что-нибудь, и Валентин тоже не удержался бы — не иначе, тюрэгвизе растопило холод, поселившийся внутри с самого отъезда Лионеля, до дрожи захотелось вдруг выговориться, хотя бы как Руперт, — хотя бы чужому человеку, без имен и подробностей. Слава Создателю, Матильда ничего больше не произнесла. *** Миновав границу, Алата и Талига, Валентин остановился в первой же таверне поприличнее — с утра он спешил, почти как курьер, Каштан заслужил хороший отдых и кормежку. Молодой человек, приткнувшийся в углу подальше от окна, любопытно поглядывал, как он выбирает еду и вино. Валентин делал вид, что ничего не замечает, в свою очередь оценив скромный костюм и простой обед незнакомца. Что-то в его лице показалось знакомым, но вряд ли. На вид тому было лет двадцать-двадцать два. Наконец чужое внимание начало раздражать. Валентин поднял голову и встретил взгляд, холодно смерив молодого человека глазами с ног до головы. Тот смутился, покраснев, а потом шагнул к его столу. — Позвольте спросить, сударь, вы из Олларии? — Да. С кем имею честь? — Лукаш, — тот запнулся и быстро произнес алатское имя из тех, что с первого раза не повторить. — Я понял по вашему выговору. — Герцог Придд, — Валентин едва наклонил голову, не спеша добавлять к «вашим услугам». Он не ошибся — в глазах молодого человека вспыхнул интерес. — Простите, я вел себя как невежа. Я впервые в Талиге и надеюсь, что… — он смешался, Валентин жестом пригласил присесть напротив. Лукаш, по его словам, давно мечтал перебраться в Талиг. Валентин не удивлялся: на свадьбу Карла прибыло много молодых алатцев, и далеко не все спешили вернуться домой, найдя себе занятие в Олларии. Отец Лукаша не хотел его отпускать, и молодой человек покинул дом самовольно. — Вы его единственный сын? — Валентин смягчил резкость вопроса интонацией. — Нет, у меня два старших брата. От моего отсутствия никто не пострадает. — Вы уже знаете, где хотите служить? — Я хотел бы быть военным, — Валентин усмехнулся про себя: разумеется, кто из юнцов не мечтает о подвигах, а Лукаш продолжил. — Но война уже закончилась, а новая вряд ли будет, так что я предпочел бы службу дипломатическую. Валентин кивнул, одобряя про себя, и подумал, что служить в столичной гвардии, кроме того, весьма обременительно для кошелька провинциального дворянства. Прежде он избегал случайных попутчиков, но Лукаш оказался весьма приятным молодым человеком: прилично начитанным и образованным, неглупым, по-алатски пылким и веселым. Он горячо интересовался всем по пути, а Валентин, охотно удовлетворяя любопытство, в то же время следил за реакцией на ответы. Не то чтобы он всерьез подозревал в молодом человеке шпиона, но чем Леворукий не шутит, пускай лучше следует вместе с ним по тракту, чем будет «сбиваться с дороги» и заезжать в глухие углы. Исподволь он расспрашивал Лукаша о семье и детстве, но ничего особенного не узнал — два старших брата, отцовская надежда и гордость, сестричка Бёжике, алатская охота, соколы и кони — и вместе с тем очень приличное знание талиг и дриксенского. Да, пожалуй, в экстерриорате из него мог бы выйти толк, к тому же воспитан Лукаш, судя по манерам, был прекрасно. Валентин прикинул было на мгновение вариант с кансилльерией и покачал головой: нет, не то. — Вам нужны будут рекомендательные письма, — напомнил он как-то. Лукаш смешался и даже покраснел. — Да, наверное. Я и не подумал о них. Валентин вновь усмехнулся про себя и ничего пока что не сказал, а в последнем перед Олларией трактире, где они остановились на ночлег, предложил: — Я могу дать вам рекомендацию для экстерриора. Он найдет подобающую должность, может быть, для начала не самую блестящую, но, не сомневаюсь, вы себя покажете с лучшей стороны. — Я вам чрезвычайно благодарен, — смущаясь, Лукаш заливался темным румянцем и еще больше хорошел. — Герцог Придд, я заранее прошу у вас прощения. У меня не было намерений сыграть с вами шутку, но если вы сочтете себя оскорбленным, я готов дать удовлетворение, — он заносчиво вскинул голову. — Простите? — Я узнал вас, потому что видел в Гайифе во время войны. Я был там вместе с дядей, Палом Карои. — Вы?.. — Я младший внук Альберта Алатского, и я действительно поссорился с отцом — он не хотел отпускать меня в Талиг. На всякий случай, чтобы меня не задержали на границе, я уехал инкогнито. Вы меня не узнали, и… Он глядел на Валентина смущенно и обеспокоенно, а тот от души расхохотался. Вот так сестричка Бёжике — королева Элизабет! Оскорбленным он себя не чувствовал, разве что одураченным, и поделом. Быстро вспомнив наследников Альберта, он сообразил, что Лукаш несколько младше, чем кажется. — И мне действительно пригодится ваша рекомендация, если вы не передумали, — тот покраснел уже до корней волос. — Я не хочу, чтобы меня приняли только за имя. — Я охотно дам ее. *** Валентин быстро убедился, что торопился не зря. Сдав Лукаша камердинеру — отправлять молодого человека во дворец в пыльном дорожном платье или посылать ночевать в гостиницу после совместного долгого пути было равно неприлично — он торопливо листал доклады господина Жильбера. Стоило уехать… В Олларию прибыло посольство Дриксенского Народного Парламента. Переговоры об этом велись, оказывается, все время его отсутствия, первый прием завтра, заседание Тайного Совета — послезавтра. Валентин едва успел умыться и переодеться, а Лукаш еще не вышел к позднему ужину, когда на пороге возник второй гость. — Руперт?! Слава Создателю! — Мэратон, — осунувшийся Фельсенбург с трудом, как от чрезмерной усталости, сбросил плащ. За его спиной надрывно мяукала в корзинке Гудрун, и даже кошачьи вопли показались Валентину приятными. В первый момент он готов был предположить, что Руперт явился вместе с посольством, но разговор наедине развеял догадки — разумеется, после ужина, на котором гости были представлены друг другу как подобает, а Лукаш в очередной раз подтвердил свою сообразительность, сославшись на усталость и отправившись спать сразу после десерта. — Я чуть не столкнулся с ними на границе, но, кажется, меня не заметили. Не хотелось бы, чтобы… — Мы приехали почти одновременно. Я могу сказать, что вы возвращались со мной из Алата. Это собьет шпионов с толку на некоторое время. — Я и так обязан вам больше, чем могу отплатить. Благодарю. — Вы мне отплатите, если разрешите сжечь тот конверт, который оставили на прощание. — Сделайте одолжение. — Ваша поездка?.. — И да, и нет. Она прошла лучше, чем я боялся, но в Дриксен хуже, чем я надеялся. — Может быть, вам не стоит завтра появляться во дворце? — Не беспокойтесь, я буду благоразумен. Валентин провалился в сон, едва голова коснулась подушки, а посреди ночи проснулся, — что-то звякнуло, как будто упал колокольчик. Не могла же Гудрун просочиться под запертой дверью?.. — Устали? — Лионель сидел на подоконнике и улыбался так знакомо, так по-настоящему, что сердце сорвалось вскачь. — Или вы мне не рады? Мгновение, и Лионель оказался на его постели, провел от висков к подбородку, забирая лицо в ладони, и Валентин подался было к нему, прижимаясь всем телом… — Это не вы. Это сон, — в обычном сне он забывал, что Лионеля нет в Талиге, а сейчас слишком хорошо помнил и понимал, хотя рад был бы забыть. — Разве? — Лионель поднял его подбородок, глаза в глаза, все знакомое до последнего волоска, последней родинки. — Или вы перестали обо мне думать и ждали кого-то еще? — Нет, но это… — Поцелуйте меня, а потом скажите, чтобы я ушел. Если захотите. Возражать сил не было, горячие жестковатые губы накрыли рот, руки ласкали шею, спину сквозь тонкую рубашку, зазвенело то ли у окна, то ли в ушах… Он застонал, отклоняясь назад, но не разрывая поцелуя, утягивая за собой. Утром он долго не вставал, рассматривая потолок. Сон оставался сном, но таким живым и ярким, как будто… Даже губы ныли, должно быть, сам искусал их ночью. Валентин тяжело вздохнул, закидывая руки за голову. Избавившись от стеснения юности, он давно понял и признал, что весьма неравнодушен к определенным чертам лиц и характеров. Сейчас, после королевской свадьбы, в Талиге было много таких — черноглазых, подтянутых, темпераментных и неглупых, как молодых, так и постарше. В конце концов, никто не обязывал заводить постоянную связь — развлечения в Олларии тоже были на любой вкус, Лионель даже не узнал бы, а если б и узнал, то заранее простил… Но никто из тех, кого он встретил или мог встретить, не был Лионелем, и даже во сне Валентин хотел видеть только его. *** — Народ Дриксен в лице своего Парламента… «Бывший башмачник». — Во имя мира между соседскими странами… «Бывший книгопечатник». Валентин перевел взгляд на третьего, молчавшего, одетого скромнее прочих — коричневое сукно, башмаки с бронзовыми пряжками, гладко причесанные волосы, будто не во дворец, а на базар явился. «Бывший купец». Теперь в Дриксен заправляли они — бывшие ремесленники, солдаты, торговцы… Он уже знал, что первый Парламент, казнивший кесаря, перегрызся между собой и потерял власть в ближайшие месяцы. Эти, кажется, пришли надолго и без громких слов и объявлений взялись ставить паруса на корабле государства. Для начала — мирить с соседями. Валентин, будь его воля, не допустил бы… Он незаметно вздохнул и, пользуясь теснотой, прижал сердце, как будто мог усмирить. Дриксен была нужна. Трудами покойного Манрика шерсть из Надора поступала исправно, но на весь Талиг ее не хватало. Пора мириться, пока сукно не стало дороже урготского бархата и склады талигойских купцов не переполнились своими товарами. И трактирам в Придде нужны торговые караваны… Думать так претило, Валентин сжал зубы, дожидаясь перерыва в речи, и стал думать о Союзе. Во времена королевской свадьбы очень удачно вышло собрать съезд. Главное на нем обсудили: не принимать членов моложе двадцати одного года, хранить тайну, знаки, способы связи, всецело поддерживать друг друга… «Глава каждой группы обязан не допускать ссор между ее участниками, а буде таковые случатся, сделать все, чтобы примирить враждующих. Поскольку Союз утвержден во имя общего блага и чести, ни один член не может покинуть его, не потеряв права называться благородным человеком. Но, буде такое случится, никто не должен чинить ему препятствий, если только он не разгласит известные ему секреты. Буде же он раскроет доверенное ем по легкомыслию или ради выгоды, каждый член Союза имеет право вызвать его на дуэль без объяснения причин до смерти одного из участников». Валентин перевел взгляд на Руперта, стоявшего неподалеку. Тот скрестил руки на груди, небрежно прислонился к колонне, как будто от скуки, и на виске, даже отсюда видно, билась жилка. «Парламентеры» заметно старались не глядеть в его сторону. Руперт рассказал о своей поездке очень кратко. Валентин не обижался на недоверие и даже устыдился собственных страданий рядом с ним. В Ракане, и то было легче, а у Фельсенбурга земля горела под ногами каждый день, проведенный на родине. *** К новому Зимнему Излому двор нетерпеливо ожидал наследника трона — астрологи и лекари обещали, что будет мальчик. Чтобы порадовать супругу, Карл выписал из Алата голубую ель, и сейчас она, огромная, стояла посреди дворцовой залы. Даже в тепле казалось, что от нее веет зимним лесом. Валентин, как всегда, держался чуть в стороне от празднующих. Все давно привыкли, что герцог Придд на большинстве приемов изображает фамильный портрет. Порой на него действительно обращали внимания не больше, чем на картину, а ему так было удобнее наблюдать. Он нашел взглядом королевскую чету. Карл доволен, Элизабет тоже смеется. Королева была к нему благосклонна, Валентин по-прежнему не стремился попасть в ее свиту, но весьма надеялся на так забавно сложившееся знакомство с Лукашем. И на Октавию, конечно — она, как всегда, сдержала обещание и нередко теперь сидела вместе с невесткой за пяльцами, обучаясь хитроумной алатской вышивке. Клаус о чем-то говорил с оруженосцем — принц вытягивался на глазах, как бы не вымахал выше Карла. Октавия подошла к ним, поправила брату волосы, Валентин сдержал улыбку, заметив, как тот дернул головой; отвел взгляд от семейной сцены и снова посмотрел на сияющую свечами ель. В детстве он верил в ангела, который приносит подарки послушным детям. Увы, самый добрый ангел не принес бы ему тот подарок, который он больше всего хотел бы. «Прямо сюда. Под елку. В ленточках», — Валентин едва не рассмеялся вслух и вздрогнул, озаренный неожиданной мыслью, снова взглянул в сторону… Ведь есть же Октавия, которая может и кошку у Леворукого выпросить. Почему он, имея такого союзника, до сих пор не догадался?.. И что с того, что он никогда не просил ни о чем лично для себя — не для Дома Волн, не для Союза, не для Талига — только для себя? Даже в сказках даются четыре желания, заслужил он хотя бы одно? Октавия то и дело оказывалась рядом, но все время с кем-то, и Валентин с трудом улучил момент. — Я хочу вас попросить, — от неловкости он отвел взгляд. Если получится, он простит ей все, и вспыльчивый нрав — впрочем, с годами и детьми она заметно смягчилась, — и все остальное, чего молча не одобрял, и даже если она никого больше не родит, в конце концов, есть Джастин. — Ваш брат к вам прислушивается. Как вы думаете, согласится он вернуть в Талиг… Вы знаете, о ком я говорю. Октавия даже на каблуках была ниже ростом, и он смотрел на жемчуг в прическе, на тонкие брови, но не в глаза. Она покачала головой, брови изломились, как от боли. — Я уже спрашивала однажды. Как бы из любопытства… Нет, погодите, не отчаивайтесь, я буду говорить с ним еще. Все знают, что это было неспра… что так не должно было быть. Я постараюсь, и даже не ради вас. Вы сами знаете, что так нужно. Она упорхнула до того, как Валентин успел произнести что-то в ответ. *** Когда стаяли снега, двор развлекли неожиданные слухи с востока. Из Варасты переслали письмо — холтийский кан просил «Владыку Талига» принять два десятка знатных юношей для обучения языкам, артиллерии и прочим наукам. Холта считалась союзником Талига, но послами с ним не обменивалась — впрочем, как и с другими соседями. Сильвестр в свое время успешно натравливал холтийцев на соседей, если те слишком часто поглядывали в сторону талигойских границ. Варастийский губернатор догадался приложить к письму записку с пояснениями, к какому именно из кочевых племен принадлежит новый кан. — Артиллеристы без пушек бесполезны. Проще было бы нанять гайифцев. В Нуху еще не научились делать оружие из бумаги или фарфора, — Карл еще не вошел в Овальный кабинет, разговор шел проще, откровеннее. — Гайифцы рано или поздно уедут, а свои — останутся. Кроме Нуху, у них Кагета и Сагранна под боком. Совет пришел ко мнению изъявить согласие и принять сыновей кочевников. Не в Лаик, конечно, — для них приводили в порядок старый особняк маркизы Фукиано, выкупленный короной после ее смерти. Сперва Карл хотел отдать им одно из старых, заброшенных чуть ли не при Франциске эсператистских аббатств, но Валентин резко воспротивился. Спешка была необходима: оказалось, что молодые холтийцы ждут ответа на границе и тронутся в путь, как только получат согласие. Вечер опускался неспешно, цветочницы еще не исчезли с улиц. Валентин прикрыл зевок ладонью, слушая долетавшее в окна мелодичное журчание фонтанов. Завтра надобно выехать с утра к Воротам Роз, встретить холтийское посольство. Встречей ведал экстерриор, но многим любопытно было увидеть дальних гостей, и Валентину в том числе. — Монсеньор, вас ждут внизу, — у Герберта было странное лицо: сомнение, неверие, надежда. — Кто? — Н… не могу знать, — пока Герберт непривычно мялся, Валентин шагнул к двери. Кто бы там ни был, он не боялся любых известий. Сходя по лестнице, он пытался разглядеть гостя, но не мог — тот неучтиво не снимал довольно пыльную шляпу. — С кем имею честь? — он остановился, не доходя нескольких шагов. Незнакомец обернулся, сердце вдруг стукнуло не в лад, Валентин глотнул воздуха и чуть не запнулся о ковер, порывисто шагнув навстречу. — Питер?! Младший окреп и стал еще шире в плечах, загорел до густой смуглоты, глаза щурились, как бы высматривая что-то вдали. Валентин сам удивился после, как смог узнать его с первого взгляда, видно, подсказала кровь. Все правила гостеприимства отступили прочь — как будто Питер снова исчезнет, едва выйдя из комнаты. — Я ехал в Гальтару и на постоялом дворе встретил купцов, которые собирались в Холту. — Купцов? — усмехнулся Валентин. Торговали со степью мало и редко, чаще туда ездили те, кому не жаль было головы. Они сидели в гостиной, Питер рассказывал вперемешку с ужином, и Валентин не обращал внимания на вопиющее нарушение этикета, время от времени прикасаясь к его руке или плечу, чтобы удостовериться, что это не сон. — Контрабандистов, только я тогда этого не понял. Ждать они не хотели. Я подумал, что Гальтара никуда не денется, а другого случая попасть в Холту у меня может не быть. Я написал тебе тогда же, с постоялого двор — Я не получал письма. — Наверное, его украли. Я добрался с ними до Холты, а там они меня ограбили, хорошо еще, что не продали в рабство. Потом… Это очень долгая история, я тебе расскажу потом, если хочешь. — Если хочу?! — Словом, мне пришлось повидать Холту вдоль и поперек, и по своей воле, и не очень. Потом я оказался у кана Дэлгера. Он еще молод, младше меня, и очень интересуется соседями. Он много расспрашивал о Талиге, о Кагете, о странах, которые за ними. А потом предложил отправить меня домой, если я возьмусь сопровождать юношей, которые должны будут учиться в Талиге тому, что у нас умеют лучше. — То есть всему, — Валентин не сдержал улыбки, а Питер неожиданно покачал головой. — Не всему. — Почему ты не написал. Я думал… — Сперва я не мог, потом был занят, а потом… Я подумал, что скоро сам окажусь в Талиге, и хотел тебя обрадовать неожиданно. Прости. Ты не представляешь, что я там видел! Ментор в Лаик говорил, что холтийцы — потомки людей, которые жили в Седых Землях до того, как там стало слишком холодно. Я видел их старинное оружие из курганов, и знаешь, действительно… В этом Питер не изменился. Не дослушав и не дав проглотить кусок, Валентин снова обнял его, пряча волнение. *** Питер стал в Олларии самым желанным гостем: привезенные им юноши учили для начала талиг, а «холтийский посол» едва успевал рассказывать в гостиных о своих приключениях и степных обычаях. Погостив в Олларии несколько недель, он выпросился все-таки навестить Васспард, по которому «ты не представляешь, как соскучился», а потом сестер. Валентин отпустил под клятвенное обещание писать не реже раза в неделю, благо почта нынче работала исправно. Снова оставшись в особняке один, он наконец-то взялся готовить к изданию новый трактат, на этот раз от собственного имени. «Права и законы» начали складываться, когда он только-только взялся за дела после отъезда Лионеля. Несколько лет он думал над ними, то глядя в окно кансилльерии во время краткого перерыва, то качаясь в карете в ближних и дальних дорогах, то когда не мог уснуть в пустой постели… «В древности мы не имеем примеров другого государственного устройства, кроме монархического. По легендам, власть была вручена Раканам Абвениями. Не вдаваясь в истоки легенд, отметим только, что все указывает на такой способ правления как на самый естественный и устойчивый». Последний Ракан упокоился, теперь такие фразы не содержат крамолы. Может быть, священники будут не слишком довольны упоминанием Абвениев, но Валентин слишком дорожил собственными предками, чтобы отречься от них — даже во имя эсператизма. «Стоит вместе с тем сказать, что Золотая Анаксия отличалась от тех королевств, которые наследовали ей и которые мы видим ныне. Анакс был вознесен над прочими, но Повелители не были лишь исполнителями его воли». Карл наверняка опять вычитает что-нибудь не то, и пусть его. Валентин ощущал в груди дразнящий холодок волнения и азарт, как перед дуэлью, хоть давным-давно на них не дрался. «Государства наших времен делятся на четыре вида в зависимости от того, кому в них принадлежит власть: монарху, знати, народу или единому человеку. Начнем с последнего, где деспот является полным господином жизни и имущества своих подданных…» Толщиной трактат получился с два «Союза», и Валентин волновался больше, чем когда в первый раз вручал рукопись издателю. «Справедливый и разумный монарх стремится не судить, а миловать. Если государство устроено хорошо и законы в нем разумны, дела управляются сами собой. Если же монарх становится судьей, никто не может быть спокоен за свою безопасность… … Справедливый монарх бережет честь своих подданных. Будучи оскорблен своим государем, дворянин находится перед тяжелейшим выбором. Честь требует восстановить доброе имя вызовом на поединок, что в таком случае невозможно, а преданность — оставить оскорбление без ответа. И тому, и другому наносится ущерб, а что побуждает дворянина служить своему государю, как не честь и слава?.. … разумный государь укрепляет положение знати и не видит в нем опасности для себя. Подогревать рвение знатных людей следует не раздачей титулов и поместий, а воспитанием чести и достоинства. Если монарх желает видеть вокруг себя людей преданных и верных, то сам должен являть пример добродетели и вознаграждать по заслугам. Государь, который стремится быть единственным светилом в стране и низводит знать до положения своих рабов, заслуживает звания не монарха, но деспота…» *** Тайный Совет в этот раз затянулся. Валентин больше помалкивал — Карл «Права и законы» молча не одобрил, лучше подождать было, пока остынет, тем паче, что дела флота кансилльерии не касались. Зато его, герцога Придда, они весьма беспокоили. Альмейда стареет и, насколько Валентин его знал, вот-вот сам откажется от звания Первого Адмирала, не дожидаясь дряхлости. Поедет, должно быть, жить на Марикьяру, греться на солнышке. Слава Создателю, на талигойские берега пока никто не покушается, но только пока. Того и гляди, «гусиные» башмачники-печатники не только возьмутся за оружейные заводы, но и восстановят многострадальный дриксенский флот. Бреве? Тоже уже немолод, лет пять, от силы десять, и вопрос встанет вновь. На мгновение Валентин пожалел, что Берто нынче прикован к Улаппу — тот ведь мечтал когда-то… Надо было из Улаппа ехать не на юг, а в Хексберг, хотя и сейчас не поздно своими глазами посмотреть на корабли на рейде, хорош Повелитель Волн, который и моря-то ни разу не видел. Карл, дослушав Карваля, согласно кивнул и почему-то нахмурился, покашлял, обнаружил, что все смотрят на него, нахмурился еще больше. — Господин супрем обратил наше внимание на то, что исправность внутренних дел Талига есть следствие покоя и порядка в государстве. Некоторые считают… — тут он покосился на Валентина, — что государю не должно самому следить за этим. Мы подумали и пришли к решению учредить отдельное управление внутренних дел. Одобрительных возгласов хватило и без него, но в глубине души Валентин слегка погордился. Идея, конечно, была сыра, устройство и задачи будущего управления король пока что представлял слабо, но над всем этим есть кому поломать голову. Он даже пожалел, что в Овальный кабинет не подают шадди — ум, обнаружив новую заботу, тут же запросил привычного напитка. — У управления должна быть одна голова, из скольких частей оно бы ни состояло, — напомнил Карваль, и Валентин почувствовал, что тот был бы далеко не прочь сам заняться им. — Да, — Карл еще поерзал. — Мы решили вручить его человеку, многократно доказавшему нам свои способности и преданность. В груди пробежал холодок. А почему бы и нет? Кто, как не он, Валентин… — Мы намерены вызвать из Гаунау графа Лионеля Савиньяка. Даже если бы Карл приказал хранить молчание — не смог бы добиться такой тишины. Валентин, не сдержавшись, уставился на короля во все глаза, не веря ушам. — Мудрость Вашего Величества неоспорима, — Серж Валмон кивнул и будто снял со всех оцепенение, сдержанный гул голосов подтвердил согласие. Валентин покосился на Арно, даже не пытавшегося скрыть улыбку. — Чтобы выказать наше благорасположение к графу и неизменную дружбу к нашему брату Хайнриху, мы поручаем отвезти письмо человеку не менее достойного происхождения и положения. Кто бы это ни оказался, Валентин готов был предоставить ему лучших морисков, лишь бы тот отправился как можно скорее. — Герцог Придд, мы просим вас принять на себя эту обязанность. Он во второй раз за пять минут подумал, что ослышался. Карл сверлил его взглядом, это было так в королевском духе: шпилька лично ему, Валентину, вместе с надеждой, что герцог Придд будет последним, кто захочет уговаривать графа Савиньяка вернуться. «Как же вы так ошиблись», — Валентин наклонил голову. Со стороны это будет выглядеть как согласие и одновременно недовольство, а он боялся, что не сможет спрятать радость в глазах. — Моя жизнь — служение Талигу и его королю. Я готов ехать хоть сейчас.