Джеймс не умеет утешать

Миссия затяжная и на редкость унылая. Собственно, как и профессия снайпера, подразумевающая необходимость долго искать огневую, затем долго ждать на ней подходящей возможности для выстрела. Все бы ничего, но адскую жару, при этом, никто не отменял. Тактический жилет, кажется, раскалился до предела еще часа три назад и снять его — это какой-то новый вид извращенного удовольствия. У Джеймса болит оторванная рука. Фантомные боли, со временем, становятся привычным фоновым шумом, но бывают такие дни, когда от них хочется выдрать бионику с мясом. Она ощущается слишком инородной, даже несмотря на всю точность подгонки и подключения к нервной системе. Под потолком ровно гудит допотопный вентилятор, перемешивающий горячий воздух — сплит-систем в этой глуши отродясь не видывали и, видимо, не скоро еще увидят. Душ немного облегчает жизнь, но всего на десяток минут, а затем жара возвращается, усиливая все неприятные ощущения в разы. Надевать что-то, кроме боксеров, так и вообще нет смысла. Джеймс вытягивается на узкой койке, мельком смотрит на часы — в Нью-Йорке как раз должно быть раннее утро. И точно, смартфон оповещает о входящем вызове на скайп. — Никак не привыкну, что у вас там уже середина дня… или это еще? — Питер смущенно улыбается, вытирает мокрые волосы полотенцем и вообще нужно, чтобы ему кто-то поведал о том, что у Джеймса из металла в организме — только рука, а не нервы и нехрен с завидным постоянством пользоваться скайпом в полуголом виде. — Мне как-то похрен, — Джеймс пристально вглядывается в экран, подмечает уже пожелтевший здоровенный синяк на плече. — Продуктивная ночь? — Ага, предотвратил ограбление. Ну в смысле… ну почти предотвратил. Один тип там был какой-то стремный и жутко сильный, — Питер неосознанно потирает остатки синяка, полотенце с головы скатывается, полностью обнажая одно плечо и Джеймс невольно цепляется взглядом за его пальцы, полностью пропуская мимо ушей, несомненно, очень познавательный рассказ об очередном подонке, вознамерившемся ограбить мирных граждан. — Джим? Питер даже приподнимается, чтобы быть поближе к камере ноутбука и, черт возьми, лучше бы сидел — становится видно, как низко сползли на бедра те дурацкие пижамные штаны с Хэллоу Китти. Джеймс начинает думать, что пацан все это творит специально, в отместку за категорический отказ даже на «эй, это же даже поцелуем назвать нельзя!». Взгляд, помимо воли, цепляется за плавные линии мышц пресса. Видимо, это все от усилившихся фантомных болей. Просто нужно отвлечься на что-то приятное. Разнообразия ради. — Да-да, я тебя слушаю, — нихрена он, конечно, не слушает и искренне благодарен за то, что у Питера нет привычки задавать идиотские вопросы «о чем тогда я рассказывал?». — Ага, хорошо, — Питер отбрасывает полотенце, не особо грациозно плюхается обратно в кресло, хмурится какой-то своей мысли и в задумчивости потирает пальцем губу. Кажется, Джеймс просто перегрелся на чертовой крыше, потому что такие простые действия вроде как не должны бы отзываться тяжестью внизу живота. Такими темпами он довольно скоро опустится до вычеркивания дней в календарике до дня рождения Питера. Желательно, чтобы при этом такие затяжные миссии, как эта, выпадали почаще. Просто для профилактики. Из горестных раздумий Джеймса выводит подозрительная активность по ту сторону экрана. Питер откидывается на спинку кресла, и, отчаянно краснея, проводит ладонью по своей шее. Джеймс залипает на том, как его изящные пальцы медленно скользят сначала от уха к плечу, затем несколько напряженно проходятся по ключицам и то, что при этом Питер пристально смотрит в камеру, не оставляет ни малейшего шанса на то, что это — просто безотчетное действие. — Питер, — Джеймс с трудом сглатывает, не отрывая взгляда от ладони Питера, относительно плавно скользящей в обратном направлении. Это выглядит слишком неловко и одновременно горячо. — Мм? — была бы еще в этом взгляде хоть капля раскаяния. А так — только упорная решимость и тонна смущения. Питер чуть наклоняет голову, томно вздыхает и снова проводит пальцами по своей шее. Температура в комнате, кажется, подскакивает сразу градусов на десять. — Тебе на учебу не пора? — Не-а. Сегодня суббота, — Питер нервно облизывает губы, но взгляд упорно не отводит, и Джеймса накрывает волной жара. — Поиграем в «зеркало»? — Что это за хрень такая? — Джеймс тоже невольно облизывает пересохшие губы. — Ну… ты просто как бы должен быть моим отражением. В смысле… повторять за мной. И я тебе могу прямо сейчас скинуть с десяток статей, которые подтвердят, что это полностью законно. Джеймс с трудом сдерживает стон и желание приложиться затылком о край кровати. Во что он, черт подери, влип. Но коснуться собственной кожи оказывается не так уж и смущающее. Питер в ответ на это простое движение дышит чаще, ерзает в кресле и снова облизывает губы. — Твоя рука… она чувствительная? — Питер скользит ладонью по своей груди, проходится кончиками пальцев по напряженным мышцам живота. Стол любезно скрывает из вида все, что ниже пупка, но это не мешает додумывать. Джеймс послушно повторяет его движение живой рукой и сам не до конца понимает, на что больше отзывается тело: на простые прикосновения или то, что он сейчас видит. — Не настолько, как правая… но больно не сделаю, — это и правда звучит чертовски двусмысленно в этой ситуации. У Питера есть возможность двигать обеими руками и это — чистая пытка.Одна его ладонь продолжает уже более расслабленно скользить по груди, другая же с почти физически ощутимым нажимом спускается по мышцам пресса к линии пижамных штанов, пальцы скользят под резинку, и парень едва слышно стонет на выдохе, прогибается в пояснице. Джеймс благодарит небеса за то, что их разделяют сотни километров — настолько велико желание сейчас повторить этот путь губами. Он ерзает на койке, устраиваясь удобней, проводит живой ладонью по своему животу, задерживается у резинки боксеров. — Ох… да? Это звучит обнадеживающе, — на какой-то момент кажется, что Питер все же не решится действовать дальше. Он прикрывает глаза и кусает губу, продолжая гладить себя вдоль резинки штанов, и Джеймс жадно следит за каждым движением, неторопливо поглаживая себя. Впрочем, сдаваться — это вообще не про Питера. Он снова пристально смотрит Джеймсу прямо в глаза, отчаянно краснеет и запускает руку в штаны, судорожно втягивает воздух сквозь зубы. Джеймс вторит этому вдоху хриплым гортанным стоном, низ живота скручивает судорогой, и он повторяет движение Питера, не особо нежно обхватывая свой член у основания. Черт, это слишком хорошо. В глазах Питера пляшут черти. Он снова ерзает и сейчас Джеймс готов разнести чертов стол за то, что ему не видно во всех подробностях то, как Питер гладит свой член. — Джим… ох, — Питер снова прогибается в пояснице, ускоряя движения рукой. — Хочу, чтобы это были твои руки, — он проводит раскрытой ладонью по своей шее, обводит пальцами линию губ и снова спускается к груди. Джеймса начинает колотить и, чтобы не кончить, даже толком не касаясь себя, приходится сделать пару глубоких вдохов. Джеймс практически не моргает, чтобы не пропустить ни единого движения, и сжимает свой член. Питер чуть откидывает голову назад, открывая взгляду шею, рука беспорядочно шарит по часто вздымающейся груди, губа закушена. Он плавно подается бедрами навстречу ладони, ласкающей член, мелко дрожит и снова смотрит в глаза Джеймсу так, словно всю душу вынуть хочет. — Черт, малыш, нельзя быть таким горячим, — Джеймс с силой проводит ладонью по всей длине своего члена, сжимает яйца, не разрывая с Питером зрительный контакт. — М-малыш? — пораженно выдыхает Питер, жалобно всхлипывает, заливаясь краской, и выгибается в кресле, кончая. Он загнанно дышит, в шоке глядя на Джеймса, волосы кольцами прилипли ко лбу. Джеймс прикрывает глаза и начинает дрочить себе быстрей, давая Питеру возможность просто смотреть. Кончить хочется просто невыносимо. — Жаль, что так плохо видно, — выдыхает Питер. Джеймс открывает глаза, чтобы встретиться с пацаном взглядом, облизывает губы и, не стесняясь, хрипло стонет, кончая. — Насмотришься еще, — Джеймс пытается выровнять сбитое дыхание, изучая лицо Питера, вытирает ладонь о валяющуюся рядом майку. Хорошо, если пацан не сбежит сейчас. — Ух… — Питер снова отчаянно краснеет. — Я щас! Он резко подрывается с кресла, на ходу подтягивая сползшие еще ниже штаны. Джеймс откидывает телефон на тумбочку, идет в ванну, неторопливо умывается. Он и сам не замечает, как фантомные боли отступили. Сейчас, по идее, будет порция неловкого молчания. Даже тарахтелка Питера, скорей всего, поутихнет после этого странного опыта. Джеймс возвращается в комнату, проверяет скайп — там все так же только вид комнаты Питера с разбросанными в полнейшем беспорядке вещами. Кажется, он видит даже маску от костюма под свитером. — Ох, извини, что я так долго, — Питер неловко улыбается, садится и у Джеймса, впервые за долгое время, желание прикоснуться к человеку отзывается тянущей болью где-то под ребрами — настолько уязвимым выглядит пацан. — Знаешь... — Джеймс вздыхает. — Быть снайпером — это ужасно скучно. Сколько сопливых историй есть, а никто вот не думает, что иногда можно часов десять проваляться под палящим солнцем, охота в душ, но задание есть задание. Бывало, что я себя чувствовал полным идиотом. Ну вот представь все это снаряжение килограмм в двадцать пять весом, которое еще и полностью черное, а вокруг даже кустов нет, потому что это — долбаная крыша. Иногда Джеймс вспоминает о том, что такое быть Джеймсом Бьюкененом Барнсом и просто снимать напряжение бессмысленной болтовней. Питер ощутимо расслабляется, снова разваливается в кресле и слушает так, словно это байки у костра в лагере для скаутов. Еще минут десять Джеймс вдохновенно несет всякую малозначительную ерунду о походных тяготах и добивается того, что Питер даже хохочет до слез. Это кажется прекрасным достижением. Через три дня миссия заканчивается, джет увозит их обратно в штаб-квартиру неподалеку от Нью-Йорка и самым лучшим моментом того дня (помимо, безусловно, действительно ледяного душа и сплит-системы) Джеймс может считать Питера, почти сбивающего его с ног еще на подходе к зданию.