my sweet prince

– Один мой друг из детства, на лето вернувшийся в Ульджин, сказал, что может помочь мне с поступлением в Тэджонский университет, – начинает вести непринужденный разговор Донхек, когда ровно в полдень они с Ютой выходят на перекур. Отчего-то он уверен, что эта тема Юте понравится. – Он был слишком уверен в моих способностях. Земля едва ли не плавится под полуденным солнцем. Донхек опускает ниже козырек бейсболки и вспоминает вчерашний вечер – тихий и спокойный, с тусклым рассеянным светом прожекторов над пустующим стадионом и целым метеоритным дождем в бескрайнем ночном небе. Их с Минхеном несуразный вальс – осторожные неторопливые шаги, донхекова рука на чужом предплечье, обтянутом тканью небесно-голубой рубашки, и долгий-долгий зрительный контакт. Донхеку непреодолимо сильно хочется вернуться в те мгновения. – И что ты ответил? – с небывалым интересом спрашивает Юта, когда Донхек уже успел упустить нить разговора. – Согласился, надеюсь? – Я сказал, что это было бы здорово, – спокойно отвечает Донхек, и не то чтобы он в восторге от собственного согласия, а потому позволяет себе небольшую вольность: – Но я думаю, что буду скучать по дому. По их небольшому уютному дворику, старенькому отцовскому радио в гараже – туда Донхек в детстве частенько приходил слушать утренние выпуски новостей; по вкусной домашней выпечке, камину в гостиной, бесконечным шутливым спорам с нуной. По своей собственной комнате – тесной, но очень уютной, – маленькому личному пристанищу с вырезками из комиксов на стенах и проектором ночного неба, на котором никогда не бывает метеоритных дождей. – Нужно учиться отпускать – полезное умение, знаешь ли, – хмыкает Юта, делая затяжку. Дым его сигареты смешивается в воздухе с едва ощутимым запахом дождя. Донхек тушит недокуренную о скамейку с облупившейся краской. – Поймешь только тогда, когда попробуешь. Есть ли Донхеку что терять? Сейчас он представляет себя, убегающего от прежней жизни, – поезд неторопливо трогается с места, медленно набирая скорость, и вот за пыльным окном уже мелькает другая местность, другие города. Донхек почти физически чувствует, как незнакомые улицы дышат пылью ему в лицо, как солнце ожогами целует его кожу, как поезд преодолевает сумасшедшие расстояния; как он сам бежит прочь, чтобы никогда не вернуться. Донхек знает, о чем он хочет спросить у Миен. У нее карамельные волосы и заразительная улыбка, не по годам молодое лицо; она всегда смотрит с заботой и нежностью, словно родная мать, Богородица с покрытой позолотой иконы. Каждый раз, сидя перед ней в уютном кожаном кресле посреди светлого чистого кабинета, Донхек невольно чувствует себя в чем-то виноватым, пускай и точно знает, что не сделал ничего, чего мог бы стыдиться. – Когда я был младше, мы с родителями ходили в церковь каждое воскресенье, – воспоминания в голове мутнеют и размываются, напоминая Донхеку быстрое течение неспокойной реки. Миен в своем кресле слушает – как и всегда – с завидным вниманием. – Прошло несколько лет, но я по-прежнему не понял, для чего это нужно, – мы никогда не были верующей семьей, да и святого в нас со временем мало осталось. А когда… – здесь Донхек усмехается, поддаваясь воспоминаниям – они совсем легко дают в голову, как сладкое розовое вино. – Когда нуна набила первую татуировку, на нас и вовсе стали косо смотреть. В Ульджине люди живут до смешного просто и незатейливо, но одновременно с этим они очень правильные и придирчивые. Донхек замолкает, смотря в сторону скрытого за темной шторой окна – солнечный свет пробивается в помещение едва-едва, – и задумчиво покусывает губы, пытаясь вспомнить, что же он еще хотел сказать. – Я ходила в церковь добровольно почти до тридцати лет, потому что мне казалось, что это может что-то изменить во мне, – Миен добродушно улыбается, откидываясь на спинку кресла. Донхек в очередной раз поражается тому, как любым своим словом она может невольно толкать его на верный путь размышлений. – Но, кажется мне, ты вовсе не о вере хотел поговорить. – Вы сказали про изменения – это то самое, к чему я вел, – Донхек задумчиво поджимает губы, одновременно с этим выпрямляя спину – ему кажется, что она уже начинает побаливать от тяжелого груза перепутавшихся мыслей. – Сегодня мой друг сказал мне, что нужно уметь отпускать, и из его слов я сделал вывод, что для того, чтобы измениться, обязательно нужно что-то потерять. Я знаю, что времени еще много, но после окончания школы мне предстоит сделать один важный выбор. Скажите, могу ли я измениться к лучшему без потерь? – Ничего не случается без потерь, – тут же отвечает Миен, но затем задумывается, потирая пальцами переносицу. Донхек слышит приглушенные шаги за дверью кабинета. – Попробуй подумать и решить, что для тебя важнее всего, если не считать материальных ценностей вроде дома и заработка. Без чего ты себя не представляешь? Донхек собирается ответить, но Миен останавливает его легким жестом руки: – Нет, не говори мне. Ответ должен знать только ты сам – тогда ты сможешь быть максимально честным перед собой, – она с улыбкой поджимает губы, делая какие-то пометки в своем ежедневнике. – На сегодня все. Я хочу, чтобы ты понял, что в важных решениях нет ничего страшного – они просто требуют больше времени, чем любые другие. Донхек еще долго раздумывает над словами Миен, пока медленно плетется по суетливым коридорам госпиталя, выходит из больших белых дверей и ступает на знакомый неровный асфальт – узкую дорожку, ведущую к автобусной остановке. Там он встречает Енхо, который сидит на пустующей скамейке в наушниках и ярко-синей футболке и приветливо улыбается, когда замечает остановившегося рядом Донхека. – Сегодня, что ли, движение затруднено? Я жду автобус уже тридцать минут, – недовольно бормочет Енхо. Донхек садится рядом с ним и устремляет молчаливый взгляд в сторону горизонта, где небо понемногу становится лиловым в преддверии вечера. – Миен-нуна снова заставила тебя задуматься? – Ты знаешь, хен, на самом деле я поспешил с ответом, – Донхек набирается смелости, чтобы сказать правду, но вся его честность ноющей болью застревает где-то в солнечном сплетении. – Мне совсем не хочется в Тэджон. «Мне совсем не хочется взрослеть, учиться принимать свои первые серьезные решения в жизни и в целом что-то менять, потому что все это несет за собой (неминуемые) потери. Как же я могу просто взять и потерять то, что у меня есть?» – Возможно, со временем ты еще передумаешь, – тут же хмыкает Енхо, и он вроде бы даже совсем не злится. Донхек думает, что это хороший знак. Он думает: «Вряд ли», – но отвечает: – Возможно, – теплый ветер взъерошивает его волосы, запутывая их безбожно. Почему-то чувствуется едва ощутимая горечь во рту, словно безысходность начинает понемногу затапливать Донхека, медленно подступая к самому горлу. – Я скажу тебе, если это случится. Енхо с улыбкой кивает, и Донхек, вопреки всем сомнениям, думает, что впервые за долгое время он сделал все правильно. К остановке наконец подъезжает автобус.

.

«Ли Минхен дурно на меня влияет, – думает Донхек, с усталым вздохом падая на кровать. – Я становлюсь слишком внимательным и взволнованным, а еще постоянно чего-то жду. Вот как сейчас». Слышно, как внизу копошатся родители – мама снова занята ужином, а отец, скорее всего, читает газету или смотрит телевизор в гостиной; нуна в комнате напротив снова включила громкую музыку. Все эти звуки стали настолько привычными для Донхека, что он уже не представляет себя без них; словно каждая мелкая деталь в этом доме – как кусочек большого паззла – стала деталью самого Донхека, попала под кожу, ввелась внутривенно, целиком и полностью его заклеймила. За окном темнеет стремительно, и Донхек смотрит на календарь – тринадцатое августа, скоро медленно сменится четырнадцатым. Все лето прошло непередаваемо тоскливо, Донхек начал чувствовать приближение осени еще в середине июля, чувствовать ее пыльно-пепельный запах; осень – мутный дым, завеса дождя, серый монотон, мрачные дни черной типографской краской на календаре с отрывным листами. Но сейчас. «Ли Минхен дурно на меня влияет. Сейчас лето начинает казаться не таким уж и паршивым». Вечер Донхек проводит так, как привык, – за дочитыванием маленького томика Сэлинджера («Над пропастью во ржи» по кругу шестой раз не надоедает ни капли), за очередной шумной видеоигрой на ноутбуке, чашкой недопитого кофе, оставленного на тумбочке еще с утра. Донхек довольно быстро устает, а потому его начинает клонить в сон уже к одиннадцати вечера – он вынимает наушники, закрывает крышку ноутбука и с зевком откидывается на помятую подушку. Лень снять с себя джинсы, лень стянуть покрывало с постели, лень даже включить свое собственное ночное небо – Донхек не понимает, откуда в нем успевает набираться столько усталости. Именно в тот момент, когда он прикрывает глаза, проводя тыльной стороной ладони по щеке, в кармане начинает вибрировать телефон; Донхек вздрагивает, достает мобильник и невольно улыбается, когда видит на экране имя Минхена. – Алло? – он негромко прокашливается, пока приподнимается на кровати и опирается спиной на стену. В динамике – слой шумов; они – вязкие и назойливые – тут же начинают проникать в сознание, пробивать ультразвуком виски, отдаваться внутри болезненным гулом. Донхек хмурится и невольно крепче сжимает мобильник в руке. – П-привет, – хрипловатый минхенов голос доносится словно эхом и звучит как-то совсем иначе – он не похож на тот, к которому Донхек привык. Так он быстро и без труда понимает, что Минхен пьян. – Т-ты можешь… забрать м-меня... отсюда? Сонливость исчезает мгновенно. У Донхека сердцебиение будто бы замирает. – Где ты? – чуть повышая голос, спрашивает он, соскальзывая с кровати и останавливаясь посреди комнаты. В динамике слышатся чьи-то голоса и громкий смех, а потом резкий удар, как будто Минхен уронил телефон. – Хен, где ты? – Черт возьми, не знаю, – рассеянно отвечает Минхен спустя несколько секунд непрерывного шума. – К-какой-то бар... здесь к-красная вывеска. Донхек трет пальцами переносицу, пытаясь вспомнить, где же в Ульджине он видел бар с красной вывеской; потом в голове словно что-то щелкает, и Донхек понимает, что в похожем месте они были с Ютой в донхеков день рождения. Если Донхеку не изменяет память, то до той улицы минут пятнадцать пешком, если не задерживаться и почти бежать; Донхек будет бежать, если придется. Это должно быть оно, это точно должно быть оно. – Никуда не уходи и жди, – твердо произносит он, прежде чем сбросить вызов. – Я скоро буду. Дальше все как в тумане: деревянная лестница на первый этаж, недоуменный взгляд отца из гостиной, джинсовка, накинутая на плечи, и громкий хлопок входной двери; встречный ветер в лицо на утопленных в ночном сумраке улицах, без конца звонящий мобильник (Донхек каждый раз отвечает и каждый раз слышит только оглушающий шум, музыку и голоса, среди которых нет ни одного знакомого) и освещенные блеклым светом уличных фонарей дороги. Когда Донхек добегает до бара, ему кажется, что сил в нем не остается даже для вздоха – кажется, что он сейчас упадет прямо здесь, на пыльный асфальт у двери с ярко-красной вывеской, и даже не увидит в последний раз минхеново лицо. Внезапно очень сильно хочется сдаться, но Донхек хватается ладонью за дверную ручку. Донхек выискивает Минхена в шумной, будто слившейся в одно целое толпе, и вытаскивает его – словно рыболовным крюком хватает за бледную щеку, отделяя от всех остальных. От Минхена пахнет коньяком, сигаретами и еще чем-то неясным, он пьяно улыбается, когда Донхек закидывает его руку себе на плечо и тянет прочь из бара. Прохладный ночной ветер становится неким подобием пощечины, а звезды, висящие на темно-синем небе, – яркими лампочками, словно слепящим светом в лицо при допросе. Донхек останавливается на тротуаре и, кажется, всем своим естеством чувствует гулкое и быстрое минхеново сердцебиение. Вдох, выдох. – Какого черта? – первый вопрос, оказывающийся в его мутном сознании. – Ты спятил? Почему ты звонишь школьнику в одиннадцать ночи и просишь забрать тебя, пьяного, из бара? Донхек злится ощутимо, злость затапливает все его тело, тошнотой к горлу подступает; ведь он за Минхеном – хоть на тот свет, на выговор и казнь, крепко держась за его теплую руку. Донхек хочет спросить у самого себя: «Черт возьми, почему?», но ответ, кажется, еще живет и дышит где-то внутри, утопающим насекомым плавает на самой поверхности подсознания (извечный штиль был там только до сегодняшнего дня). – Спасибо, – устало выдыхает Минхен ему в шею. Донхек кожей чувствует его обессиленную улыбку. Медленно плетутся до ближайшей скамейки – Минхен валится на нее с усталым вздохом, а Донхек осторожно присаживается рядом и с укором смотрит на него. Минхен сейчас так близко, и его ладонь неподвижно покоится на скамейке в ничтожных сантиметрах от донхековой; на одно короткое мгновение Донхеку хочется романтики, хочется держаться за руки и считать звезды на небе, а после долго-долго целоваться под полной Луной. Минхен смотрит на него так, как будто думает о том же. – Прости, – запоздало выдает он на судорожном выдохе. Холодный ветер как будто мгновенно отрезвил его. – Мне нужно было куда-то себя деть, я сорвался. Донхек безмолвно смотрит в глубину его проницательных глаз, где топятся люди/корабли/кометы, и пытается справиться с самим собой, со своими неясными чувствами, с этой легкой тошнотой где-то в солнечном сплетении, словно его организм в один момент отверг все аперитивы. Ли Минхен дурно на него влияет – общепринятый факт, предупреждение, не записанное ни в одном пособии. – Что у тебя случилось? – спокойно спрашивает Донхек, пускай это и вовсе не то, что он на самом деле хочет спросить. Минхен пододвигается ближе, как будто собирается доверить что-то очень важное, из рук в руки передать маленького израненного котенка, коим является он сам. Донхек окидывает взглядом безлюдную улицу и вздрагивает, когда Минхен роняет голову ему на плечо. – Моя мама умирает, Донхек, – минхенов голос ощутимо дрожит, а у Донхека все внутри болезненно скручивается в спираль. – Я поэтому приехал, поэтому отпросился на две недели со службы. Чтобы побыть с ней рядом. Минхен легко трется щекой о донхеково плечо; Донхек набирается смелости и тянется дрожащими пальцами к его ладони, крепко-крепко сжимая ее в своей. Он хочет о многом спросить, но получается только молчать – наверняка неоправданно громко. «Что с ней случилось?» – застревает в горле болезненным комом. – Лейкемия, – будто прочитав его мысли, хриплым шепотом отвечает Минхен и грустно усмехается. – Приговор словно гром среди ясного неба. Она умрет, и у меня больше не останется семьи, – кажется, он готов вот-вот заплакать, но только крепче сжимает донхекову руку в своей. – Я стараюсь быть сильным, но все это чертовски меня подкосило. Донхек хочет сказать, что понимает, но не может (к счастью ли?), а потому лишь пытается с помощью их крепко (намертво) сцепленных рук передать Минхену все свое тепло – вместе с гулом ускоренного сердцебиения, шумом морских волн в висках и тяжелыми вздохами, вылетающими в ночной августовский воздух. Донхек хочет поделиться… собой? Он делает все, что может сделать, пускай и хочет сделать многим больше. – Обними меня, – Минхен сам раздает ему подсказки; выдох застревает где-то в солнечном сплетении. – Крепко, чтобы я смог что-то почувствовать. Донхек неуклюже тянет к нему дрожащие ладони, думая о том, что же, черт возьми, он должен делать, но Минхен сам подается вперед, обвивает его руками и утыкается лбом в плечо. Это чувствуется как резкий поток тепла после смертельного холода, как вспышки ярких фейерверков под веками, как мимолетное облегчение внутривенно, укол анестезии, панацея, амброзия. Полная Луна щекочет Землю блеклым светом, теплые минхеновы руки дрожат, когда пробираются под джинсовку Донхека и крепко сминают ткань его футболки. Словно двое в запертой каюте на утопающем корабле среди моря отчаяния. – Ты должен быть сильным, знаешь? – шепотом спрашивает Донхек. Мимо по дороге проносится одинокий автомобиль. – Что бы ни случилось, не срывайся. – А если она… если… – Не думай об этом, – обрывает его Донхек и невольно крепче сжимает объятия. Ему хочется мыслить реально и быть честным перед Минхеном, но сейчас это будет больше похоже на выстрел в висок. – Все будет хорошо, ладно? – Все будет хорошо, – повторяет Минхен, но голос его больше напоминает битое стекло, о которое Донхек ранится неминуемо. – Господи, я ненавижу напиваться. Так уходит прочь вечер, утекает стремительным течением, песком сыпется сквозь пальцы; у Донхека оглушительно громко бьется сердце, у Минхена – тоже. Из них двоих он сейчас – тот, кого нужно по кусочкам собрать, сложить и склеить. Донхек об осколки режет ладони до крови, но продолжает с завидным упорством. Он вновь понимает, о чем говорила Миен, ведь жизнь – череда неминуемых потерь; у кого-то они особенно болезненные.

.

Понятие о вождении у Донхека довольно смутное, но он несколько раз отвозил маму на центральный рынок на отцовской машине; в Ульджине улочки спокойные, дороги почти всегда пустуют, а потому быть водителем здесь совсем не сложно. Ярко-красный пикап плывет по улице почти неощутимо, Донхек сосредоточенно следит за дорогой и лишь изредка переводит взгляд на Минхена, который сидит рядом на пассажирском и мутным взглядом скользит по мелькающим за окном улочкам. – Здесь сверни направо, – он подсказывает Донхеку дорогу до своего дома. – Теперь прямо, пока не увидишь церковь. Через две минуты пикап тормозит возле минхенова дома; Донхек отпускает руль и устало откидывается на спинку сидения, а Минхен смотрит на него растерянно и одновременно виновато. Так, как будто многое хочет сказать. – Позвони мне утром, ладно? – выдыхает Донхек, собираясь выйти из машины, но Минхен окликает его тихим: «Стой». – Пообещай. – Я обещаю, – тут же кивает Минхен. Донхек думает о том, что прекрасные принцы из сказок тоже могут грустить, тоже могут просить заново собрать себя по частям. – Осталась еще одна неделя. Донхек обессиленно улыбается на прощание и легонько сжимает его покоящуюся на колене ладонь. Невысказанное пеплом оседает внутри. «Давай проведем ее лучше, чем эту?» Хлопают дверцы пикапа, пыль на асфальте подхватывает ночной ветер – Донхек уверен, что она кружится в воздухе, пускай и не видит. Минхен долго-долго смотрит ему вслед, стоя на крыльце дома, и уходит только тогда, когда внезапно начинается ливень. Донхек возвращается домой промокший до ниточки, захлопывает за собой дверь и отчужденно смотрит на то, как капли дождевой воды с его волос разбиваются о светлый паркет. Невпопад вспоминает, что на Минхене сегодня снова была солдатская форма. Как много мелочей стоят того, чтобы остаться отпечатанными в памяти.