my sweet prince

hyukoh – tomboy

– Ты веришь в совпадения? – Донхек прячет руки в карманы джинсов, когда осторожно шагает по недавно покрашенному бордюру, стараясь не оступиться и не споткнуться; Минхен идет рядом по самому краю опустевшей дороги и украдкой поглядывает на его сосредоточенное лицо. – Ну, к примеру, в то, что мы с тобой встретились случайно. Минхен хмыкает и пожимает плечами, раздумывая недолго. По сути, жизнь состоит из совпадений – что-то абсолютно случайно происходит одновременно, а люди потом раздумывают, гадают, составляют гороскопы и прогнозы; будущее, настоящее, удача и невезучесть, совместимость, все это – такая несуразица, если честно. Минхен в подобное не верит ни на толику, но порой ему нравится, как судьба преподносит ему все происходящее, как складывает и сопоставляет, как исполняет маленькие подсознательные желания; к примеру, Минхен хотел увидеться с Донхеком этим вечером – и Донхек сам ему позвонил, когда солнце уже начинало понемногу прятаться за горизонтом. И сейчас небо такого сладкого медового цвета, а последние солнечные лучи (как и всегда) сияют особенно ярко; Донхек, когда случайно оступается, хватается рукой за минхеново плечо. – Я верю, что так было суждено, – наконец отвечает Минхен и внимательно следит за реакцией Донхека, но он не выдает ни единой эмоции. – Да, тебе чуть не прострелили голову, но зато ты встретил меня. Потрясающе – право, потрясающе, как некоторые вещи (сущие мелочи или те, которые могут перевернуть все с ног на голову) делают наши жизни иными, делают их ярче, чем прежде; словно солнце, выглядывающее из-за тяжелых туч после недели дождей. Донхека можно бесконечно сравнивать с этими небесными светилами – Солнцем и Луной, яркими-яркими; Минхен от этого света сейчас как будто очень далеко, но в то же время запредельно близко. И, как и обычно, мысленно делает простые вещи очень сложными (сам не знает, что ему нужно в данный момент). – Хочешь, я отвезу тебя к морю? – предлагает внезапно. Донхек смотрит на запястье, как будто там могут быть часы (но сегодня их нет), а потом усмехается, словно после мысленного укора самому себе за невнимательность и забывчивость, и смотрит прямо Минхену в глаза; пожимает плечами, спрыгивает с бордюра на согретый солнцем асфальт. – Хочу, – с лукавой улыбкой. Минхен совсем невпопад ловит себя на мрачной мысли о том, что от лета ничтожно мало осталось. – Меня отчитают дома, но плевать. На все, черт возьми, плевать. Минхен крепче сжимает руки на руле, пока уже блеклый солнечный свет мажет по лобовому стеклу, а Донхек тыкает пальцем в маленькую елочку, висящую впереди, и негромко цокает языком, как будто хочет сказать: «Как же шаблонно, хен, и ты даже не постарался». Минхен смеется и разводит руками в стороны, а потом пикап набирает скорость, и впереди уже – дорога; дорога опустевшая и широкая, дорога, согретая солнцем, дорога с наполовину стертой разметкой и рваными газетами на обочине. Донхеку, видимо, руки некуда деть, так что он тыкает пальцами по кнопкам на магнитоле, переключая песню за песней и тем самым заставляя Минхена совсем немного раздражаться от его непостоянства; первые несколько секунд The XX сменяются Дэвидом Боуи, а после припева легендарной «Heroes» начинает литься тихо «Tomboy» от Hyukoh – эта песня стояла у Минхена на звонке весь июль, и, он может поклясться, это был один из самых лучших месяцев его жизни. Донхеку вроде тоже нравится – он наконец убирает руки от магнитолы и со вздохом откидывается на сидение, с едва заметной улыбкой глядя в окно. А за окном – поля; ярко-зеленые, бесконечные, на линии горизонта встречающиеся с небом – светлым и чистым, похожим на океан, где вечный штиль и никогда не бывает шторма. Весь шторм сейчас – у Минхена внутри; чертова непогода, холодная и неприветливая. Только Донхек, как чертова инфекция, – в плоть и кровь беспрепятственно; оставляет ожоги изнутри, ожоги снаружи – на ладонях, щеках (впервые за двадцать восемь лет у Минхена здоровый румянец), сетчатке, между ребрами, глубже внутри, пылко и больно. Пламя. Минхен думает, что ничто не способно его отрезвить; ни сейчас, ни завтра, ни в ближайшую вечность (только бы его улыбку по венам). Донхек словно вспоминает о чем-то важном, резко хмурится и отворачивается от окна. – Хен, – он губы кусает нервно. Минхен на мгновение отрывается от дороги и вопросительно смотрит на него. – Я хотел сказать, что мне понравилось с тобой танцевать. Голос донхеков – мечтательный-мечтательный; и в глазах пелена как будто – Донхек смотрит на Минхена пристально и едва заметно покачивает головой под тихую песню, пока солнце бликами мажет по его лицу. Вдали уже виднеется море. Минхен ускоряется и чувствует дрожь в пальцах, впиваясь ногтями в руль; так много ответов внутри – а толкового ни единого. – Мне с тобой тоже, – хрипло, как будто пачку крепких скурил вместо ужина. (На самом деле, все почти так и было.) Останавливаются у пляжа – тихого и безлюдного, только одинокий рыбак вдали курит и пьет соджу из бутылки. Минхен хочет взять Донхека за руку (но не делает этого), когда они плетутся к старенькой пляжной скамейке и минхеновы кеды вязнут в песке. Приехали примерно за полчаса, чтобы увидеть – море спокойное-спокойное, в нем медленно тонет солнечный диск, и ветра нет, ничто нигде не шелохнется даже. Пахнет свежестью и как будто дождем – потрясающий контраст с городской пылью, машинным маслом и дешевым куревом; Донхек вдыхает полной грудью, роняет себя на скамейку неуклюже, пока Минхен осторожно присаживается рядом и не может ничего сделать с тем, что у него внутри все трепещет. Как будто это свидание. – Это свидание? – вырывается у Минхена прежде, чем он успевает подумать как следует. Он впивается ногтями в колени и размышляет над тем, как быстро исправить ситуацию, но у Донхека во взгляде словно вмиг что-то меняется. – То есть… я имел в виду… Донхек (быть может, не нарочно) дает понять, что слова не к месту совсем, – он чуть наклоняет голову и улыбается так лучезарно, как улыбаются люди в моменты всепоглощающего счастья, которое словно яркими вспышками в голове – не дает мыслить здраво и вообще как-нибудь. Минхен не знает, чего Донхеку хочется – сказать что-то или промолчать, подвинуться ближе или встать и уйти, отвернуться и смотреть на море или не отворачиваться совсем, улыбаться дальше или хмуриться недоуменно. Минхен только знает, что ему самому непреодолимо сильно хочется целоваться. – Свидание! – Донхек вдруг всплескивает руками, как будто вспоминает о чем-то важном, и в глазах его нечто загорается яркими искрами. – Представляешь, а я никогда не был на настоящем свидании. Запас красивых фраз у Минхена в голове резко падает до минимума, потому что хочется всего и сразу – говорить, говорить, говорить бесконечно; о небе, о море, о согретом песке под ногами, о закате и пока еще едва заметных сумерках вон там, у горизонта. Получается только улыбаться нелепо, точно как на свидании – первом и неловком, – и стучать дрожащими пальцами по скамейке неслышно, в надежде успокоиться хотя бы немного. Черт возьми, Минхену двадцать восемь лет, но он думает, что даже сейчас не поздно испытывать что-то похожее – как будто тоска и легкая паранойя смешиваются со всем светлым и чистым, что может существовать в ранней любви, подростковой любви, первой любви. У Минхена первой любви до сих пор не случалось, и миленькие одноклассницы в платьях с розовыми бантами не в счет – это было нелепо и мимолетно, слишком быстро и незаметно, чтобы отпечататься в памяти ярким горячим клеймом; а то, что в этот самый момент, – тянется вязкой субстанцией, намертво склеивает частички паззла между собой, и у Минхена внутри словно (в конце концов) расставляет все по местам. Но все равно почему-то страшно – страшно, что, по сути, первая любовь не задерживается надолго, она как радуга после дождя, которая слишком быстро тускнеет и в конце концов исчезает. Или как песня, которая становится все тише и тише на последних секундах, а потом и вовсе заканчивается; ее можно проигрывать на репите бесконечное количество раз, но конец останется неизменным. Или как град, болезненно обрушивающийся на голову, град, от которого не хочется прикрываться и прятаться, – но он тоже проходит; за двадцать восемь лет жизни Минхен успел выучить – проходит все. Даже если что-то в конце концов приводит к полному твоему исчезновению, оно само исчезает тоже. Минхен хочет позволить этой любви умертвить себя. Поэтому он берет Донхека за руку. «У моря самые красивые рассветы. Как жаль, что нам с тобой увидеть их не суждено». – Я хочу сделать что-то сумасшедшее прямо сейчас, – у Минхена слова и мысли путаются напрочь, и он уже не различает ничего. Донхек крепче сжимает его пальцы своими дрожащими, и запястья их сталкиваются как-то нелепо, кожей по коже, контраст тепла и холода. У Донхека в глазах читается немое и уверенное «Сделай»; он большим пальцем осторожно проводит по ладони минхеновой. – Например, в шторм броситься со скалы, или громко закричать, или уехать в другой город вместе с тобой, или… Или поцеловать тебя. – Или? – Донхек переспрашивает осторожно, когда Минхен замолкает. – Можем броситься, можем закричать, можем вместе… Тут он осекается резко и вдруг смотрит с тоской, как будто докричаться безмолвно пытается: «Нет, не могу я уехать, ни с тобой, ни в одиночестве, – я сам себя не отпущу, хен, я сам себе не позволю». Минхен это заметил с самого начала – эту донхекову робость, внешне привлекательную, но на самом деле страшную и неуправляемую, которая держит его в тисках; Донхек многого хочет, но его руки связаны, – Минхен проводит кончиками пальцев по нежной коже на его бледном запястье и боится, что может вот-вот наткнуться на стальные цепи. Темнеть начинает стремительно; солнце исчезает почти полностью, а над их головами уже – звезды, тесно жмущиеся к молодому месяцу, словно от страха и трепета. – Поехали, – Минхен решается наконец и поднимается на ноги, за руку таща Донхека за собой. И снова – широкая пустая дорога, едва наступивший вечер и звезды, которые Донхек как будто руками поймать пытается, высовываясь из открытого окна. Минхен не может даже мысленно решить, что же он чувствует, но это словно курить натощак, как будто себя изнутри выжигать безбожно и думать, что все обойдется, пройдет стороной, иной дорогой. Словно курить натощак – и выпускать дым в одинокой квартире, пока за грязным окном дождь омывает рассвет над просыпающимся городом. Словно умирать посекундно, и с каждой секундой – все больше мучений; но окончательно загнать себя в могилу не получается никак – Минхен умирает и оживает, чтобы умирать снова, снова и снова. Так он это чувствует. За захлопнутой дверью тесного мотельного номера – пелена непроглядной темноты; Минхен о многом молчит, и, боже, он столько всего хочет сказать прямо сейчас. Донхек нащупывает рукой выключатель, и как только зажигается свет, Минхен видит робкую донхекову улыбку. И робость уже какая-то иная совсем – она дарит свободу, а не отбирает ее; Минхен невпопад думает, что так улыбаться можно только раз за всю жизнь. И с чего вдруг подобная мысль, он не имеет ни малейшего понятия. Если бы сегодня был метеоритный дождь, звезды утонули бы в море; а море как будто повсюду – даже здесь, окружает аккуратно заправленную кровать, маленькую тумбочку, шкаф и Минхена с Донхеком. Лишний шаг сделать страшно – как будто можно вмиг утонуть, только лишь оступившись. Минхен кладет ладонь на донхекову талию, но на этот раз вовсе не потому, что он хочет станцевать вальс; Донхек понимает это и дрожащими пальцами касается его руки, а затем нащупывает выключатель снова, и через мгновение комната погружается в темноту. Минхен клянется послать все к черту при первой удобной возможности, забыть и утопить глубоко в памяти, отправить моменты блуждать бесконечно по полям асфоделей и никогда не возвращать их обратно, умертвить прошлое и настоящее (а затем и будущее), просто чтобы песня, тихо играющая сейчас фоновым саундтреком, никогда не заканчивалась. Минхен клянется не оступаться и не падать, Минхен клянется остановиться и остаться каменной статуей прямо здесь и сейчас, погаснуть и остыть, не пылать так сильно от неизведанного и незнакомого, ведь разве это вообще позволено? Минхен крепче сжимает в ладони и без того помятую донхекову футболку; делает шаг ближе, в ничтожных миллиметрах от чужих губ боязливо затаивает дыхание. И вдруг понимает, что клятвы не имеют никакого значения.