my sweet prince

«И мы все равно в итоге сталкиваемся, так или иначе. Ничего нельзя сделать, чтобы этого избежать, – мы словно цепями железными скованные, друг к другу навеки привязанные. Ты попытаешься спрятаться, и даже если мне захочется пойти туда, где тебя нет, мое сердце все равно поведет меня в обратном направлении. Бесконечно смейся над этим». – Ты пахнешь морем, – тихо шепчет Минхен, утыкаясь носом в донхекову шею, а Донхек пинает кедами маленькие камушки на асфальте, не поднимая головы. Они зачем-то сидят на пустующей автобусной остановке, рядом на скамейке стоит маленький пластиковый стаканчик с остывающим горьким кофе из автомата; к нему Донхек то и дело тянется рукой, потому что ему не терпится отпить хотя бы немного, но каждый раз он неминуемо обжигается. Он думает, что в этом есть что-то метафоричное. – Когда ты уезжаешь? – негромко спрашивает Донхек, по-прежнему не смотря на Минхена, но чувствуя, как он медленно отстраняется. – Две недели уже почти прошли. – В субботу у меня поезд до Тэгу, – Минхен отвечает спокойно, но в его голосе все равно что-то едва слышно подрагивает. Донхек молча кивает и вспоминает, что сегодня уже четверг. – Я надеюсь, что это не займет много времени. Год-два, возможно. Донхек усмехается, сминая в пальцах ткань своей застиранной футболки. Два года – сумасшедший срок, от Ульджина до Тэгу – сумасшедшее расстояние; и не то чтобы Донхек за Минхена цепляется так отчаянно и ни за что не хочет от себя отпускать. Не то чтобы Донхек успел привязаться, или влюбиться, или ну как там принято говорить; ничего такого – просто сейчас внезапно два оставшихся дня начинают казаться короткими и несущественными, как одна минута, пролетающая незаметно. – И свою маму ты тоже… – Донхек сглатывает нервно, прикрывая глаза. – Тоже бросаешь? – Послушай, это не так, – Минхен тут же качает головой, пытаясь заглянуть ему в глаза. – Я не бросаю никого из вас, мне просто нужно выполнить мой долг, вот и все. Я вернусь, как только закончу с этим. И Донхек снова представляет себе все эти тоскливые нелепости – тусклое зеленое хаки, идеально выглаженная солдатская форма, бумажные цветы по карманам, запах кофе и сигарет. Поезд, плавно несущийся через уездные городки и большие провинции, поезд, покидающий Ульджин и уезжающий все дальше от моря, от запаха пыли и машинного масла, все дальше от дома и от Донхека. И Минхен в нем, у окна с запотевшим стеклом – проводит по нему кончиками пальцев, упирается лбом и чувствует холод, машет в пустоту на прощание, затем делает глоток воды, купленной в магазинчике у вокзала, и выключает телефон, чтобы не читать сообщений. Этот день кажется очень близким сейчас; такой он и есть. – Знаешь, это трудно, вообще-то, – Донхек неопределенно пожимает плечами, все еще не поднимая глаз. Он едва-едва ощущает минхеново дыхание на своей щеке. – Я знаю, что мы совсем недавно познакомились и существует огромное количество вещей, способных нас разлучить, но я совершенно не готов к тому, что нечто подобное произойдет так скоро. Донхек разом выпускает это все из себя, вместе с каждым шумным выдохом; ему хочется кричать так громко, до сорванного голоса и боли во всем теле, но ему кажется, что сейчас это делать не имеет никакого смысла – никто не услышит. Минхен поджимает губы виновато, и взгляд его искрится пониманием, но Донхеку все равно кажется, что он не понимает. Донхеку хочется гулять, танцевать вальс, кататься по пустынным ночным шоссе, запираться в мотельных номерах, играть в шахматы и страдать от бессонницы, а получается только считать унылые дни; обрывать листок за листком настенного календаря и с каждым разом все отчетливее осознавать, что время не замедляется – наоборот, оно словно становится только быстрее каждый раз, когда Донхек смотрит на часы. Правда только рядом с Минхеном Донхек готов поверить в то, что времени не существует, что оно – выдумка, сущая бессмыслица, причина многих потерь и поражений; Донхек проигрывает прямо сейчас, потому что миру наплевать на его старания, наплевать на его желания. Сиди себе да считай дни. – Забудь об этом. Два дня – это же очень много, – Минхен улыбается как будто сквозь силу и поднимается со скамейки, протягивая Донхеку руку. Донхек долго смотрит на его ладонь, ссутулив спину и чуть приподняв голову, а затем вздыхает и практически залпом выпивает свой кофе – плевать, что он обжигает горло, и на горечь тоже плевать. Донхек мимолетно облизывает губы и хватается за протянутую руку, – словно надеется, что Минхен сейчас заключит его в крепкие объятия. – Прямо сейчас я приглашаю тебя в кино. Минхен не предлагает и не приглашает – скорее, попросту ставит в известность. На весь Ульджин есть один-единственный кинотеатр – и тот старенький и полуразрушенный, с дешевыми билетами и пресным попкорном. Внутри все дышит пылью и сыростью, и это тот воздух, к которому Донхек давно привык. Фильм оказывается какой-то низкобюджетной артхаусной мелодрамой – именно потому и приходится Донхеку по вкусу; огромное количество мгновенно сменяющихся кадров, непонятные реплики, слишком много шума и гулких битов, а постельных сцен больше, чем сцен с хотя бы минимальным развитием сюжета. Опять же, Донхек не жалуется – особенно тогда, когда в какой-то момент Минхен берет его за руку и неуклюже роняет голову ему на плечо, как будто это он здесь нелепый и смущенный почти что подросток. Донхек впервые за их недолгие отношения чувствует себя за что-то ответственным. И, боже, отношения – почему это на первый взгляд серьезное слово звучит так нелепо сейчас? Почти что дурацкая детская песенка в затуманенной донхековой голове; нежелание принимать действительность больно давит на виски, и Донхек остается в прострации до последнего – на финальных титрах, когда зажигается слишком яркий свет, когда негустой поток людей выходит из зала и Минхен поначалу теряется где-то позади, но потом выходит тоже и берет Донхека за руку. Донхек долго смотрит на их сцепленные ладони и думает о том, что было бы, если бы они с Минхеном никогда не встретились. – Тебе понравился фильм? – спрашивает Минхен как будто просто для того, чтобы чем-то забить звенящую тишину. Они неспешно прогуливаются по вечерней улице, отходят все дальше от кинотеатра, а у Донхека в голове все еще мелькают отрывистые кадры из фильма, и это в каком-то роде становится его панацеей и временным забвением. Как анестезия перед посторонним вмешательством, пластырь на кожу разодранную. – Только не говори, что ничего не понял, – мне придется вести тебя еще раз. – Я все понял, но я, вообще-то, не против, – Донхек улыбается, но ему кажется, что улыбка получается неоправданно грустной. – Мне понравилось сравнение человека с горящей спичкой, – он ловит на себе минхенов недоуменный взгляд. – Ну, знаешь, когда горишь всего несколько секунд, а потом становишься бесполезным и крошишься. Бесполезным. И крошишься. «Так я чувствую себя сейчас, но тебе не обязательно знать».

.

В пятницу Донхек приходит к Миен. Она привычно улыбается, но на этот раз с заметной усталостью; Донхек вежливо интересуется ее самочувствием и получает шаблонный ответ – «Я в порядке». Он и не рассчитывал на другой. Донхек вспоминает их недавний разговор о потерях, об их неминуемости, ну и обо всем таком прочем; он размышлял об этом долгое время, но так и не сумел понять, есть ли вообще в потерях что-то хорошее. Завтра ему предстоит потерять Минхена – пускай не навсегда, но он уедет, и связывать их будут только письма, и то до поры до времени; Донхек почему-то убежден в том, что не существует ничего вечного, все рано или поздно заканчивается. – Как самочувствие вашей дочери? – осторожно спрашивает Донхек, опускаясь в кресло и с робкой улыбкой поджимая губы. – Она болела недавно, я слышал. – О, с ней все в порядке, сегодня отвела ее в школу, – Миен добродушно улыбается в ответ и принимается перебирать какие-то папки на своем столе. – Лучше расскажи мне, как ты себя чувствуешь. «По правда говоря, отвратительно». – Прекрасно, – Донхек приподнимает голову и надеется, что глаза его искрятся радостью, потому что иначе искренности в нем не найти ни толики. Надеяться тщетно – Миен поджимает губы и легко качает головой, и Донхек понимает, что она чувствует все сама. – Один дорогой мне человек завтра уезжает… надолго. – Очередная потеря? – тут же спрашивает Миен, делая какую-то пометку на помятом листке бумаги. – И нет никакого способа ее избежать? – она смотрит на Донхека из-под нахмуренных бровей, а Донхек в свою очередь бегает взглядом по письменному столу и совершенно не знает, что отвечать. – Потери неизбежны – кажется, вы сами говорили мне что-то такое, – осторожно напоминает Донхек, хмурясь и поднимая глаза. Миен кивает и одобрительно улыбается – кажется, она довольна тем, что Донхек все же что-то запомнил и вынес для себя какой-то урок. – Но я, похоже, неминуемо хватаюсь за самое важное. Донхек пожимает плечами и хмуро рассматривает свои бледные запястья; облака за окном плавятся под ярким августовским солнцем, птицы поют, как весной. Донхек мимолетно улыбается мысли о том, что сейчас было бы совсем неплохо прогуливаться с Минхеном в каком-нибудь парке, объедаться мороженым, держаться за руки, не думать о том, что завтра все это исчезнет. Да, было бы непередаваемо здорово. – Это рефлекс, – Миен вздыхает, вертя в пальцах тоненький карандаш. – Отпускать тебе не захочется до последнего.

.

Плотное стекло автобусного окна холодит кожу, когда Донхек прижимается к нему лбом и устало вздыхает; сегодня на радио тоска по всем частотам, сегодня траур по всем новостям, и высоко в небе гром крошит вселенную в пыль, вот только. Вот только на улице по-прежнему ясно, светло; Донхек выходит на остановку раньше, шаркает по асфальту подошвами кед и прячет руки в карманы, нехотя глядя по сторонам. По правое плечо – школа, сейчас тихая и спящая (сна ей немного осталось), по левое – маленькие и очень похожие друг на друга домики, где во дворах машины образца середины прошлого века (флэшбек к винтажу и бумажным письмам), розы и пионы, цветущие бескрылыми птицами. «Это рефлекс. Отпускать тебе не захочется до последнего». – Где ты сейчас? – бодро спрашивает Минхен из динамика телефона, когда Донхек сворачивает на свою улицу. – Иду домой, – тихо отвечает он, обходя одну из луж на асфальте. Похоже, ночью был дождь. – Ты что-то хотел? – Конечно, – на фоне слышится хлопок двери и отдаленный звук чьих-то голосов. – Я скоро приеду. Минхен сбрасывает до того, как Донхек успевает сказать что-то в ответ; вообще-то, ему до чертиков сильно хочется возразить: «Езжай уже с богом и на глазах моих не появляйся, нет сил тебя больше видеть». Донхеку стало легче после разговора с Миен, но тоска снова накатывает высокими волнами, стремительным течением, и он закуривает, чтобы успокоить нервы, затуманить сознание хоть немного, не думать о том, как близок на самом деле завтрашний день; уже. Донхек кутается в джинсовку и выбрасывает окурок на полпути к дому, где присаживается на крыльцо и устремляет взгляд в безоблачное небо – нежно-лиловое в преддверии вечера. За Минхена он будет хвататься до последнего.

.

Едва заметная радостная улыбка трогает спокойное минхеново лицо в полутьме сгущающихся сумерек, он прячет за спиной букет белоснежных лилий и переминается с ноги на ногу неуверенно, как будто чего-то боится; Донхек прежде не видел его таким. Минхен заключает его в мимолетные объятия, касается теплым дыханием уха, а потом белоснежные лепестки щекочут донхековы ладони, и ему самому непреодолимо сильно хочется расплакаться. Но он улыбается. – Я, вообще-то, ненадолго, – прокашливается Минхен, отстраняясь и смотря Донхеку в глаза с осторожностью. – Дома еще нужно помочь матери. Я хотел тебе сказать, что мой поезд отправляется завтра в полдень и что я хотел бы, чтобы ты пришел меня проводить, обнял на прощание, пожелал удачи, а потом долго-долго писал письма. Донхек силится безмолвно кивнуть, хотя думает, что у него сейчас в голове все перемешается, слезы льдинками застынут на кончиках ресниц, а тело прострелит болезненной ломотой; слова минхеновы – пули, Донхек принимает каждую из них с завидной храбростью. Проводить, обнять на прощание (уткнувшись носом в то самое блекло-зеленое хаки), пожелать удачи («хоть бы она ему не пригодилась»), долго-долго писать письма; всякие разные: длинные, короткие, сложные, бредовые, красивые, дурацкие. Все то невысказанное, что Донхек до последнего будет таить внутри. – Сможешь? – чуть тише спрашивает Минхен, хотя и сам знает ответ. Донхек крепче сжимает в ладонях охапку белых лилий, пока легкий вечерний ветер ерошит его волосы, а сумерки мазками темных красок проходятся по минхеновому лицу, но его улыбка все такая же яркая, как первое утреннее солнце. Даже зимой, даже в сумасшедшую вьюгу; лилии начнут стремительно вянуть, быть может, через неделю. Так и завянет Донхек. – Ты должен мне пообещать. – Я обещаю, – с режущей сухостью в горле, слова – лезвиями до горькой металлической крови; еще чуть-чуть – и она испачкает белоснежные лепестки. Донхек почему-то думает о помятой бумажной розочке, которую он крутил в руках всю прошлую ночь, пока не мог спать и вспоминал всякое там упущенное. – И ты тоже… пиши мне. «Я бы хотел немного больше времени для нас двоих». Минхен молчаливо кивает, зачем-то мимолетно осматривается по сторонам, а затем на мгновение наклоняется ближе; несколько секунд смотрит Донхеку в глаза с легкой улыбкой, а после целует. Донхек едва ли не роняет цветы, а потому крепче сжимает их в невесть почему замерзших пальцах. Когда он отстраняется первым, одинокая слеза расчерчивает его бледную щеку; Донхек вытирает ее тыльной стороной ладони – не время еще прощаться, не сейчас. Все обрывается, едва успев начаться, и вот уже красный пикап уезжает все дальше по ровной дороге навстречу размывающемуся горизонту, а Донхек смотрит ему вслед и по-прежнему хватается за кого-то, кто неминуемо должен уйти. Белые лилии в его руках до последнего напоминают обо всем самом светлом.