Под водой, в глубине.

Я иду за ней уже минут десять. И всё не могу отвести глаз от её тонких рогов. Чёрные. Смольные. Словно ветви. Но, при этом, будто светятся изнутри. Тем же аметистом, что и её глаза. Ветер берёт всё больший разгон, становится всё сильнее. Её белое платье и тёмные серые волосы, играючи, бросает из стороны в сторону. Марево полей под ногами и за спиной расходится мощными волнами, ветер гонит грузные облака к суше. Почему к суше? Потому что обрыв. Обрыв и голая отвесная скала, цвета чёртовой бездны. Мы не подходим к краю. Идём метрах в двадцати. Но у меня уже, если честно, колени трясутся и челюсть сводит от напряжения. Узкая тропка, по которой с такой непоколебимой уверенностью идёт она, петляет всё меньше, при этом всё ближе и ближе подбираясь к самой пропасти. Мы будто идём по тонкой ниточке, что вот-вот оборвётся. Так близко к падению. Так близко, что хочется упасть. Упасть в эту пучину. Громкую. Властную. Слишком пугающую. Слишком манящую. Я слышу, как внизу бушует море. Как оно бьётся о скалы, разлетаясь мириадами брызг. Вижу, как, волна за волной, подобно полям, гонимым задиристым ветром, накатывает на низкие каменистые берега. Я смотрю вниз, где властвует океан, и сердце с гулом падает куда-то в желудок. Колотится, как ненормальное. А глаз я не могу оторвать уже от стихии. Я даже не моргаю. Просто смотрю и испытываю животный трепет. До дрожи. До улыбки. Рядом, так и оставшись стоять со мной на одном месте, так же улыбается она. Почему улыбается? Слышно, по её тихому, довольному голосу.  — Вызывает восторг, правда? Хмыкнув в конце. Не нахожу в себе сил ответить. В итоге — просто киваю, спустя долгие секунды. И она, поманив рукой, зовёт идти дальше. И я иду. Я и забыл, что домик стоял у моря. У тёмного. Буйного. Громкого. Моря. *** А вот и тот самый домик, без западной стены. Угадайте, чьих руках работа? Хах, праавильно. Чья ж ещё. Хотя, на счёт «домика» я погорячился. Это, блин, чуть ли не поместье. Три этажа, чердак, по-любому подвал ещё есть, да и в принципе — здание довольно крупное по габаритам. Здесь не хилых размеров семейка жила, походу. Мда. А переехали, видимо, из-за того, что море рядом. И обрыв. И дом почти висит над пропастью. Ну, половина как минимум. Дааа, жутковато. Ещё и я накосячил. Капец весело.  — Птичья патока. Тихий голос. Вздрагиваю от неожиданности. Поворачиваю голову, натыкаясь взглядом на девушку, что стоит у пробитой стены. Её волосы слегка свесились, из-за наклона головы. Её глаза горят аметистом. Завораживает.  — Безумно сладкие ягоды. Еле отрываюсь от разглядывания её глаз, — в прямом смысле, не подумайте, — и обращаю внимание на её руки. В тонких пальцах зажаты какие-то бледно-голубые, почти белые листья и несколько небольших тёмных лиловых ягод.  — С безумно приторным запахом. И её руки сжимаются в кулаки. Листья уносятся вдаль, несомые ветром, слышно тихое хлюпанье лопающихся ягод, а на землю падает несколько жёлтых капель. И в нос резко ударяет тот самый дикий, слишком уж сладкий запах. В порыве зажимаю нос рукой, при этом подавляя рвотные позывы. Господь Иисус… Как же это… Мерзко.  — Приятный аромат, не так ли? Хотя, мне так не кажется. Она стряхивает сок и мякоть с рук на чёрную землю. С пальцев всё ещё капает сладкая жидкость, но она будто не обращает на это внимания. Спокойно перешагивает через обломки, куски бетона и арматуры и, обернувшись, совершенно обыденно спрашивает:  — Ты будешь чай? Она слегка наклоняет голову вбок. А мне до сих пор блевать хочется от этого «аромата». Не, серьёзно. Меня сейчас вывернет.  — На Земле же, вроде, пьют чай? Киваю. Она едва улыбается и, поманив пальцем, зовёт за собой. Я перепрыгиваю в четыре шага через траншею, проделанную Красным со мной во главе, забираюсь в пролом в стене, едва не упав, и, всё ещё морщась, иду за ней к лестнице, ведущей на второй этаж. Половицы скрипят. Почти проваливаются подо мной. Жутковато. Две комнаты справа — заколочены, вход в подвал — закрыт на ключ, а коридор слева от подъёма — слишком уж тёмный и забитый всяким хламом. Креслами, мебелью. Куклами. Старыми цветами. И лентами. Но. Не смотря на паутину. На этот мрак. Здесь очень светло. Свет будто льётся прямо с потолка. Или, так просто кажется, из-за пробоев в крыше и небольшого обвала на третьем этаже. Под ногами куча щепок, досок, гвоздей. Ненужного железа и сгнившего дерева. Лестницы ветхие. Старые. Мёртвые. Скрипят под тяжестью моих ног. Кажется, что вот-вот прохудятся и я провалюсь вниз, в подвал. А она, почему-то, идёт бесшумно. Ступает невесомо. Будто её вовсе нет. На стенах старые обшарпанные бежевые обои с простым узором, картины, со здешними пейзажами. Ни одного портрета. Ни единой фотографии. Только то, что было не особо нужным. Такое чувство, будто те, кто здесь жил, уезжали отсюда в лютой спешке. Брали лишь самое ценное. Дорогое сердцу. Здесь много пыли. И запах затхлости. И сырости. И соли. Ясное дело — рядом ведь море. Океан. Поднявшись, понимаю одну вещь. С потолка свешивается множество белых бумажных журавликов, повязанных на тонких нитках и леске. Бумага слегка пожелтела. Обрядела. Выгорела на свету здешних солнц за долгие годы. Но, некоторые из них довольно свежие. Жемчужно-белые. С острыми крыльями и ровными, идеальными сгибами. И весь второй этаж такой же. Под потолком сотни журавликов. А сама комната, огромная, пустая, с огромными, пустыми окнами. Из которых видно бескрайнее, буйное море. Стекло выбито. Его остатки видны в небольших щёлках в раме. На свету, что бьёт снаружи, видно, как по комнате летает пыль, оседая на горячем, нагретом солнцем, полу. Посреди комнаты, — хотя, скорее, всего этажа, — стоит небольшой круглый столик, с резной ножкой, и стул, с такой же окантовкой. Слишком маленькие для такого пространства. Слишком. А чуть поодаль, у стены, что примыкает к «окну», старый сервант, несколько шкафов, подобие плиты и ржавая раковина. Там хозяйничает она. На плите стоит старый чугунный графин, покрытый ржавой корочкой; в её руках форфоровая чашка и блюдце, такой же чайничек, набитый светло-серыми листьями, и крохотная серебряная ложка. Газ едва шипит, подогревая воду в графине, в её руках едва стучит посуда, хрустит тёмный, иссиня серый сахар, в перемешку с тёмными листьями; ветер, свободно гуляя по комнате, задевает фигурки оригами, шуршит ими, играет, как хочет. И, где-то вдали, звучит море. Успокаивает. Так тихо. Так хорошо. Этот «аромат» почти исчез, вновь сменяясь запахом морской соли и ветра. Правда, горло начинает зудеть. И метка болит. Очень. Очень-очень. Так, что слезятся глаза. Так больно. Но кашлять не хочется. Но больно. Очень…  — Садись. Поднимаю взгляд, натыкаясь на неё. Девушка уже стоит около стола с фарфоровым чайничком в руках. На столике, чуть поодаль от её рук, стоит графин и, напротив стула — чашка. Я, осторожно ступая по рыхлому дереву, дохожу до неё и, следуя её словам, присаживаюсь на старый стул. Она одобрительно улыбается, наливая две трети чашки. От горячей жидкости, прозванной ею «чаем», сразу расходится приятный аромат, чем-то похожий на мяту. Расслабляет. Откидываюсь на спинку стула, параллельно вздыхая. Мы шли довольно долго, но я только сейчас заметил, насколько устал. Наверное, это всё из-за этого дома. Он будто застыл во времени. Здесь так спокойно. Это место очаровывает. Здесь хочется остаться. Осмотреть все комнаты, все этажи, изучить каждую крохотную деталь. Понять его историю. Забыться… Беру в руки чашку, едва раздувая горячий пар. Такое чувство, будто я теряюсь. Просто, восприятие времени улетучивается. И, вроде, только этот «чай» был почти кипятком, а сейчас — холодная родниковая вода, с парой листов какой-то травы, что плавает на поверхности. Я не знаю, сколько времени я вот так сижу и смотрю вдаль. Честно. Не знаю. Но предложенный напиток, всё же, выпить стоит. Пусть он и остыл. Подношу чашку к губам и, только сделав один глоток, распахиваю глаза, заходясь громким кашлем. Мерзостный вкус. Просто отвратительный. И горло. Горло горит. Дерёт. Всё сильнее и сильнее захожусь этим тявканьем, пока чашка летит на пол, разливая всё своё содержимое к чертям. А я кашляю. Нещядно «царапая» гортань. Я уже задыхаюсь. Серьёзно. Не могу вдохнуть. Падаю на пол, скрючившись. Руки дрожат, закрывая рот рукавами бежевой кофты. Кажется, она будет безнадёжно испорчена. Потому, что кровью я залил не только стол. В ушах звенит. Громко. Громко-громко. Но я уже едва слышу сам себя. Лишь хрип. И только хрип.  — Птичья патока. Её голос даносится словно сквозь какую-то пелену.  — Безумно сладкие ягоды. Чёрт. Как же… Хх. плохо. Кажется, меня сейчас вырубит. Чёрт. Чёрт… На щеку, забрызганную кровью, опускается нечто мягкое. Прохладное. И, сразу, становится легче. Кашель переходит сначала на хрип, а потом и вовсе спадает на ноль. В ушах до сих пор звенит. Глаза зажмурены. Пытаюсь их разлепить, но всё ещё морщусь от зуда в глотке. Рядом сидит она. Тонкой рукой гладит меня по щеке, по волосам. Её губы едва поддёрнуты слабой, сочувствующей полуулыбкой, а глаза смотрят с некой тоской.  — Жаль только, что ядовитые.