Под водой, в глубине.

Голова гудит. Пульсирует. Горло хрипит, когда дышу. Я смотрю прямо ей в глаза. Не верю. Она что… Отравила… Меня? Нет. Нет, нет, быть того не может. Это бред. Бред чистой воды… Правда ведь? Не может быть того, чтобы… Да зачем ей?!.. Это же…  — Я не отравляла тебя, паладин. Её голос холодный. Она смотрит на меня ледяными глазами. Это что… Разочарование? Хах. Серьёзно?  — Ты сделал это сам. Чего? Ты что несёшь? Зачем мне… Да и когда?! Что за?!..  — Вчера. Когда попал сюда. Ты рухнул на своём льве, протаранив стену, и вышел, чтобы поймать сигнал, если судить по твоим вчерашним крикам. Ты пошёл в сторону полей, подскользнулся и очень неудачно упал. Шипы полоснули щёку, несколько ягод лопнуло под твоим весом. Случайность. Для тебя твоя неуклюжесть черевата, паладин. Сок токсичен, а растения — паразиты. Ты будешь страдать, паладин. Сначала появится метка, в виде взмывающей в воздух птицы, потом начнутся приступы кровавой рвоты, убогого кровавого кашля. Начнёшь везде чувствовать этот приторный запах, что будет сводить тебя с ума день за днём. После — исчезнет всякая эмоциональная чувствительность, ты буквально станешь овощем. И фееричный финал — смерть. От удушья. Долгая. Мучительная. Смерть в абсолютном одиночестве. Смерть, которой никто не достоин. Она говорит чётко. Жёстко. Без запинки. Но… Откуда она знает обо всём этом? Её близкие пострадали от этого? Или…  — Не задумывался об этом, паладин. А насчёт чая… Это была небольшая проверка, прости, что не предупредила. Если я сказала про вкус, ты не стал бы пить. Не стал бы рисковать. А теперь... Всё подтвердилось. Диагноз поставлен. Сочувствую тебе, паладин. И хочу дать совет. Она наклонилась ближе, её рука легла на моё горло, сдавив метку. Больно. Чёрт, больно! Жмурюсь, скаля зубы. Чёрт тебя дери, как же больно!!  — Пока можешь, лучше скажи им всем то, что всегда хотел сказать. В смысле? Кому? Ребятам? Я же и так…  — Нет. Ты никогда не говорил им. Ты давно закрылся от них. Ещё до того, как отправился на Арус.  — Откуда ты… Хрип. Не могу говорить. Смотрю на неё с недоверием. Мне не нравится то, о чём она говорит. Не могу поверить ей, но… Всё это так похоже на правду. Слишком. Да ещё и кашель. И метка. И запах. Слишком. Слишком. Правдиво.  — В твоём саду цветут кроваво-алые нарциссы. Она проговорила это, постукивая кончиком указательного пальца по своему правому виску. На её губах в этот момент плясасла слишком уж ехидная улыбка. Издевается?  — Но твои собственные незабудки, васильки давным-давно увяли. Её глаза едва прищурились, брови сдвинулись, а лицо приобрело жутковатое, строгое выражение.  — Ты поливаешь не те цветы. С укором.  — Не в том саду. С тоской.  — Такое чувство, будто ты хочешь сделать из своих бутонов гербарий. Она поднялась, развернувшись, и слегка задела мою ногу своим хвостом.  — Засушишь. Она, ступая тихо, бесшумно, подходит к столу, удивительно гибким хвостом поднимая чашку и ставя её на блюдце, возле графина.  — И не сможешь вернуться. Её взгляд падает на меня. Грузный. Тяжёлый. Тёмный. Её глаза сейчас напоминают глаза Кита. Сейчас они такие же мрачные. Одинокие. Такие же, какими были тогда, когда он не увидел Широ в кабине Чёрного Льва. В них столько же злости. Непонимания. И обиды. Она смотрит, смотрит. Сверлит этими аметистами. Будто хочет ещё что-то сказать. Ветер, сильными порывами развивая её платье и волосы, тихо, игриво шуршит бумажными журавликами под потолком. Я, лёжа на полу, слышу, как подо мной скрипит этот дом. Как он покоряется ветру. Как медленно гибнет, от его небрежных игр. Такое чувство, будто я на корабле. На старом, огромном линкоре, которых давно не строят даже на Земле. И меня несёт по грубым, вёртким волнам. Или это просто голова так кружится?  — Поднимайся, паладин. Я хочу тебе кое-что показать. Её голос звучит откуда-то издали. Я, приподняв голову, пытаюсь найти её взглядом и вижу, как она тихо идёт к лестнице. В глазах плывёт и я, от боли простонав, откидываюсь обратно на пол. Мутит. Сильно. И всё липкое, мерзкое. Интересно, отстирается ли?  — Пойдём, паладин. Снова зовёт. Снова идти. Я, находясь в каком-то полуобморочном состоянии, если честно, вообще смутно понимаю, что делаю. Вроде бы только подумал, что надо бы и подняться, как уже стою на ногах. Вроде, только собирался сделать шаг, как уже иду к ней. Странно. Всё будто во сне. Или на грани. Она, улыбнувшись слабо, едва заметно, спускается обратно на первый этаж. Вновь эти обои, пейзажи, картины. Пыль и затхлая лестница. Забитые двери и подвал, закрытый на ключ. Ключ, который всё это время висел на её ремешке. Меня слегка пошатывает, пока я стараюсь сфокусировать взгляд на её действиях. Остановившись она вставила бронзовый ключик в замочную скважину, повернула два раза и, с рывком, отворила тихо скрипнувшую дверцу и, шагнув во мрак, будто растворилась в нём. Нет, серьёзно. Я тут же пошёл за ней, вниз, и чуть не задохнулся. В подвале стоит вязкий запах сырости. Этой приторной сладости. И мяты. Жмурюсь, закрывая нос рукой. Господи. Я не могу дышать. Здесь слишком густой воздух. С Л И Ш К О М. Я кашляю, опираясь о гнилую деревянную стену рукой. Меня сейчас вырубит. Я чуть на падаю с лестницы вниз, запнувшись о какие-то отростки, или что бы то не было. Рвано переставляю ноги, спускаясь всё глубже. Ветер, бушующий снаружи, бьёт дверью о стену и, с напором, с силой, захлопывает её. Я вздрагиваю. По шее, спине проносятся своры мурашек от этого грохота, что вибрацией прошёлся по стенам и по всему моему телу. И теперь я нахожусь в абсолютной темноте. На панику сил нет. Но становится страшно. Считай — кошмар клаустрафоба. И темно. И душно. И очень. Мало. Места. Я переставляю ноги, едва-едва переступая со ступеньки на ступень. Не хочу упасть и свернуть себе шею, если честно. Дышать всё трудней. Лёгкие будто сводит судорогой. Меня потряхивает. Озноб бьёт всё крупней. Не понимаю, почему всё ещё следую за ней. Не понимаю... И вот — слабое свечение. Бледное. Белое. Я вижу пол, выстланный досками. Разломанными. Чёрную землю, что ошмётками валяется вокруг. И много. Много-много тонких тёмных корней. Они переплетаются, свиваясь в толстые венки, что ведут к лестнице, к выходу. Видимо, о них я и споткнулся. И, главное — цветы. Белые. Источающие почти неоновый свет и окаймлённые иссиня-белыми крупными листьями. Эти цветы повсюду. Под потолком, на полу, в земле. На надгробии. «Мы всегда любили тебя. И всегда будем любить.» — гласит выгравированная надпись. Под именем. Датой рождения. И смерти.