Под водой, в глубине.

POV Lance. За каждое «да» в своей жизни я боролся. За пробитое ухо, за тату у плеча, за танец в средней школе с девушкой, в которую был влюблён, за дальнейшую учёбу в горнизоне, за друзей. За всё. Лишь бы вновь услышать это сладкое, до дрожи в ключицах, слово. С насмешкой, с надеждой, с усталостью, с радостью. С любым выражением, лишь бы услышать это бесстыдное, мёрзлое, старое, рваное «да». И, получив его, падал в незыблемой эйфории навзничь. Мне было хорошо. До безумия. До навязчивого стрекота в голове, чуть выше глаз. Но сейчас — мне, почему-то, хочется плакать. Рыдать. В который раз за это время. Горечь сковывает глотку, глаза режет нещадно, а в груди, кажется, зияет дыра. Сквозная. Выше правого лёгкого, прямо среди рёбер. И я чувствую. Всем своим нутром. Внутри — оно. Оно растёт. Оно пускает в лёгкие корни, дерёт лепестками гортань. Дыра забивается стеблем. А изо рта рвётся бутон. И я не могу противится. И руки дрожат. И ноги окаменели. И цветок обжигает губы, давит на язык. Оно живо. Он во мне. Стало частью меня. Становится мной. Либо это я просто исчезаю. Бесследно. Будто я мёртв. Я чувствую, как по щекам катятся слёзы, выжигая кислотные дорожки. Чувствую, как пальцы трескаются. Как осыпаются вены. Как волосы, рядея, белея почти, выпадают и как кожа высушиваются. Плечо болит. Ноги сломаны. И дыра, что выше лёгкого, печёт, зудит и ноет. Я чувствую холод и внутри всё промерзает. И на губах тепло. От бутона. Он будто пульсирует. Он живёт. И тут поднимается она. Кладёт на свой трон букеты, пока я стою перед ней на коленях. Оборачивается через плечо. Сверкает глазами, в которых по четыре — только понял — зрачка. Один в середине и три вокруг, будто завихрения. И все — узкие. Крохотные точки, вокруг которых космос. Её волосы серые, почти седые. Всего несколько чёрных прядей. Рога будто выцвели. Закостенели. И губы — обветрились. Серые. Снова улыбается. Снова тоскливо. Подходит ко мне. Медленно. Я хриплю от странного и непривычного чувства заполненности в горле. Едва задыхаюсь. Всхлипываю. А она снова тянется ко мне своими тонкими бледными руками. Пальцы ледяные. Она проводит ими по щекам, смазывая мокрые дорожки. Её хвост — чувствую — обвивает осыпающиеся тело. Трясёт. И меня, и её. Она дрожит. От того, что смеётся. Почти истерично. Тихо совсем, едва сдерживая голос. И, резко повернув мою голову, раскрывает свои глаза во всю ширь. И смотрит. Убивает этим взглядом.  — Поздравляю, паладин. Снова прикрывает глаза, щурится. И улыбается искренне. Радостно.  — Ты смог. Щелчок. И всё плывёт перед глазами. И рушится. И тянет вниз. Прибивает к полу. И глубже. Глубже. Глубже. Её глаза последний раз сверкают в непроглядной тьме. И — чувствую — глотку дерёт, давит. И глаза опять режет, выжигает светом. И, от боли, закашливаюсь. Дышать могу лишь через раз. Губы в чём-то измазаны. Во рту, в горле — стебель. Я не могу поднять голову — слишком тяжело. Тело — онемевший кусок плоти, мешок поломанных костей. Холодно. Мокро. Глаза болят, но я всё же смотрю вверх. В небе — три птицы. Кружат, совсем как стервятники. Вольно. Выжидающе. Я, почему-то, не могу ничего услышать. В ушах будто пробки. Слышу лишь свой размеренный стук сердца. Тук-тук. Тук-тук. Тук. Тук. И понимаю. Сердце бьётся. Я почти дышу. Я не умер. Я жив. Рассмеялся бы, если бы мог. Расплакался, как ребёнок. Пытаюсь сжать пальцы на одной из рук. Пытаюсь. Пытаюсь. Сжимаю. Но натыкаюсь на что-то. От любопытства — едва поворачиваю голову, при этом приложив неимоверное колличество усилий. Знакомые волосы. Густые брови, страдальчески сдвинутые к переносице. Поддёрнутые странной пеленой чистые, космические глаза. И в глазах такая помесь эмоций… Ради этого и можно было умереть. А он, Кит, смотрит. Говорит что-то, срываясь на крик. У него истерика. У него паника. Его трясёт, колотит. Он до судорог сжимает мои пальцы. А я — улыбаюсь. Искренне. Со всем тем счастьем, что у меня есть. Он кричит, задыхаясь. Говорит-говорит. А я смотрю за его спину. Она тоже улыбается. Ласково. По-матерински. Держит в руках нарциссы и убитые васильки. Нежно. Бережно. И, среди мерного клёкота собственного сердца, слышу, как внутри черепа звучит её голос. « — Ты смог. А их я, пожалуй, заберу.  — Зачем? Я спрашиваю немо, глухо. В своих мыслях. Руку сжимают тёплые пальцы.  — Хочу вырастить. Их ещё нет в моём саду.  — Хах… Усмехаюсь тоже тихо. Губы сушит, печёт. А пальцам тепло.  — Ты рад? Её голос смешливый. Довольный.  — Не знаю. Правдиво. Я плохо соображаю. И, кажется, меня сейчас вырубит.  — Так я… Жив? Она улыбается. Радостно. Я это уже говорил? Или нет?  — Да. И тепло. Оно разливается от пальцев на правой руке по всему телу. Как невесомый разряд чистого блаженства. И я снова улыбаюсь. А она, махнув рукой, опускает голову в вежливом поклоне. Прощается. И исчезает, унося с собой запах моря, сирени и крыжовника.» *** Темно. Мутит. Болит и ломит. Так противно, аж жуть. Веки тяжёлые, свинцовые. Не могу поднять. Но чувствую, как в лицо бьёт свет. И слышу говор над головой. Пидж, вроде. Спорит с Ханком. И Аллура. Её голос совсем близко. Почти над ухом. И перед закрытыми веками что-то маячит. Раздражает неимоверно. Так, что даже глаза приходится открыть, чтобы уже прекратить эту пытку. Моргнув мычу сдавленно и слышу — всё голоса тут же утихают. В миг. Сфокусировав взгляд — не понимаю немного. Чего? Это типо сон? Тогда я не хочу просыпаться. Прямо надо мной нависает Принцесса. Она выглядит то ли удивлённо, то ли состредоточенно. В её руках — пинцет и нож, что как-то убивает всю романтику. А рядом, чуть поодаль, вижу отливающие на свету круглые очки и знакомую смуглую кожу. Снова мычу, ибо перед глазами плывёт. Слышу поражённый вздох и чувствую, как инструменты, что были в руках у принцессы, падают мне на грудь. Радует ещё, что нож не кухонный. А то бы… Ууу. Плохо было бы.  — Лэнс? Едва дрожащий и до боли знакомый голос. Тихий. Сорванный. Голос Кита. Он ведь, скорее всего, меня и нашёл. Я помню его глаза. Я помню, как он кричал. В ответ ему пытаюсь хоть что-то внятное выдать, но снова мычу. Утвердительно. И слышу плачь. Ханковский. И хмыканье Пидж, в стиле, мол: «Я же говорила.» И облегчённый выдох Широ. И ободряющие похлопывания Корана по плечу Принцессы. И радостный писк мышей. И сам едва тяну улыбку. Я жив. Я выжил. Я смог.