Пока течёт вода

Проснувшись, Юри не сразу понял, где находится. Было холодно, темно и очень тихо. Рядом посапывал Виктор. «Он забыл закрыть окно? Молодец, конечно. Больше не разденусь! Буду спать в русской шубе, как у Гоши на даче». Юри поёжился под сквозняком. Дуло как-то странно: не через спину, а от головы к ногам. Он поднял взгляд и вместо привычной стены увидел окно. «Да это же наш банкетный зал! Я дома, в Хасецу», — дошло до него. Память тут же вернулась: после легкого обеда сразу по приезде, они собрались немного прогуляться, пока распогодилось. Юри только на минутку прилёг на кровать Виктора, чтобы подождать, когда тот посмотрит остальные видео Плисецкого о бедах Подмосковья. Видимо, так и уснул, а кое-кто не счёл нужным будить. «Нужно пойти к себе в комнату», — подсказал здравый смысл. Юри сам себе кивнул, но вместо того, чтобы встать, нащупал одеяло и потянул. — Ну-у-у, — пробормотал Виктор. — Мне холодно! — Иди сюда, — он приподнял край одеяла. — Почему не разбудил? — Юри прижался к боку, всем телом впитывая тепло. — Я пытался. Не получилось. — А раздел зачем? — М-м-м, — Виктор погладил обнажённую ягодицу, — зачем прятать такую красоту? — Чтобы красота не замёрзла? — Можно согреть её иначе. — Виктор, ты же спишь! — Я не настаиваю, — он сладко зевнул. — И я тебя укрыл, когда ложился. Юри было неловко жаловаться на вечные сквозняки в банкетном зале. Всё-таки в прошлом году для Виктора не нашлось другой комнаты. Хотя тот любил посвежее, но пару раз просыпался здесь с соплями. В этот раз Виктор мог выбрать нормальный номер — и отказался. «Не из-за того ли, что ты решил жить у себя?» — Прогулялся? — спросил Юри, чтобы переключиться с неприятных мыслей. — Недалеко. Ты так сладко спал, что я хотел поскорее вернуться. Да и погода испортилась. — Я говорил. — А я слышал, — поддразнил Виктор, наваливаясь. — Подумаешь, дождь? Зато покатаемся в Ледяном замке. Только ты и я. Скажешь, что не хочешь? Юри хотел: и снова кататься только друг для друга, и чтобы сейчас он не дурачился, а продолжал. Виктор лизнул кожу на плече, словно услышал мысли. Юри бы не сильно удивился — такая стояла тишина: ничего не скрыть, ни одного желания. Сердце забилось чаще, и Виктор тоже загорелся по-настоящему. Одеяло полетело в сторону. Юри больше не чувствовал холода. Запрокинув голову, он открылся навстречу поцелуям. Между ним и темнотой, плясавшей перед распахнутыми глазами, не было ни одного барьера. Возбуждение тела только зарождалось, а мыслями он уже весь принадлежал Виктору и чувствовал его как самого себя. Так всегда случалось на льду и всё чаще – в постели. Выдохнув, Юри зажмурился. Его несло на волнах счастья. Раскат грома накрыл как взрыв. Как будто небо раскололось точно над Ю-топией, и страшная, неведомая сила едва не опрокинула мир. Они отпрянули в разные стороны быстрее, чем поняли, что произошло. Юри едва не навернулся с кровати. За грохотом последовало мгновение оглушительной тишины, когда оба не смели шелохнуться, не смели даже моргнуть, и только потом хлынул дождь. Виктор засмеялся первым. — Я чуть не умер! В прошлом году такого не было. — В прошлом году мы в это время ещё и не трахались. — То есть, это всё-таки как-то связано? – Виктор округлил глаза в притворном ужасе. Юри метнул в него подушку. Виктор поймал. Вернувшись на середину кровати, они продолжили, но что-то не клеилось. Юри деревенел от каждого шороха, а когда трогал в ответ, Виктор фыркал и жаловался на щекотку. Он тоже не блистал: то прикусывал кожу сильнее, чем нужно, то царапал как будто больнее обычного. Юри чувствовал только нарастающее раздражение. В конце концов, он взбрыкнул, откатился в сторону и натянул одеяло до ушей. Виктор подмял под себя подушку. Он выглядел как побитый пёс. — Извини. Они сказали это вместе и вместе же криво улыбнулись, признавая нелепое, но самое настоящее бессилие. Юри вернулся. Теперь объятия дарили только успокаивающее тепло. — Я, когда был маленький, очень боялся именно первого раската, — признался он. — Иногда лежал ночью и не мог уснуть — всё ждал, когда же прогремит. — А потом? — А потом сразу засыпал. — Вау. — А чего боялся в детстве ты, Виктор? — Ерунды какой-то: сам придумывал, сам боялся. В доме, где раньше жили родители, был старый комод на чердаке. Я был уверен, что за ним какая-то жуть. Погоди-ка, как-то глупо я её называл… — он фыркнул Юри в макушку. — Точно: Рожа-корёжа! Представлял, что там, на стене, гигантское лицо, всё время злое и недовольное. Когда залезал на чердак, всегда бросал туда что-нибудь, чтобы Рожа меня тоже боялась. — Мне бы не хватило смелости драться со злым духом. — Я был ребёнком. — Да мне бы и сейчас не хватило, — Юри не удержал вздоха; как он корил себя за трусость. — Это не от возраста зависит. Ты ведь верил, что Рожа там, приходил в её владения по своей воле, хозяйничал. У нас так не принято. Он запнулся: продолжать или нет? Рассказывать свою историю в обмен на чужую? Виктор не торопил. Виктор знал много его историй, которые, в общем-то, ничего не значили. Кто такой Кацуки Юри, чтобы это кому-то было интересно… — Я долго боялся осьминога под кроватью. Засыпал только с кем-то, а если ночью просыпался один, то сразу начинал реветь на весь дом. Родители уже не знали, что делать: вешали амулеты, водили меня в храм, сами читали молитвы, даже приглашали одного оммёдзи. Он, правда, даже слушать не стал, сказал… Да это не важно, что он сказал! Просто однажды Мари надоело, и утром она подкинула мне настоящего осьминога. Положила на подушку. Виктор бессовестно заржал. — Эй! — Извини, извини! Просто… Ха-хах… Мари! — Виктор. Ещё раз булькнув, он весело спросил: — Что случилось, когда ты проснулся? — Орал от ужаса, конечно, — Юри самому было смешно, — но с тех пор осьминог под кроватью стал казаться мне даже каким-то милым. В итоге я с ним подружился: истории ему рассказывал, песенки пел… Виктор удивлённо молчал. Сверкнула молния. Снова загрохотало, но уже дальше. — Виктор? — Пытаюсь представить, как подружился бы с Рожей, и не могу. — Ками-сама! Неужели родители ни разу не рассказали тебе про Тако-сана? Это одна из их любимых баек! — Я думал, Тако-сан — человек. Твой воображаемый друг. — Он друг. Только осьминог. Стал бы я дружить с человеком из-под кровати?! — Юри-и-и! — Виктор гоготал в макушку, словно услышал что-то невероятно смешное. — И долго Тако-сан жил у тебя под кроватью? — Думаю, он и сейчас там живёт… — Юри спохватился, но было поздно — слова уже прозвучали, поэтому он, собравшись с духом, продолжил: — Тако-сан поселился там раньше, чем я. Эта комната долго стояла закрытой, а до того, говорят, в ней Садао-сама жил. — Кто это? — Кто такой Кацуки Садао? Юри искал подходящие слова, и не находил. Нормально ли раздражаться при упоминании героя семейных баек, человека, который умер за семьдесят лет до его рождения и которого до сих пор с уважением вспоминают на Кюсю? Отец рассказывал, что ещё застал времена, когда старые рыбаки оставляли на берегу бутылочку саке, веря, будто Садао не утонул, а просто загулял с посланцами Рюдзина*. Не то чтобы Юри всерьёз в это верил, но признавал, что родственник, оставивший потомкам в наследство осьминога под кроватью, был способен на многое. — Это младший брат моего прадеда, — сказал он после долгого молчания. — Спроси у отца, он много историй помнит. — Спрошу обязательно, — шепнул Виктор, засыпая. Гроза ушла, грохотало уже очень далеко. Шум дождя убаюкивал. В мыслях Юри ещё собирался с силами и вставал, чтобы уйти, но на деле только немного отодвинулся от Виктора. Говорили, Садао бросился в море, чтобы остановить цунами. Больше его не видели. «Сколько ему было? Двадцать пять?» В детстве казалось, что это очень, очень много. Входя в свою комнату первый раз, пятилетний Юри представлял Садао-саму великим оммёдзи**, не хуже Абе-но Сеймея***. Он ещё ничего не знал про Тако-сана и тот ужас, который может вызвать дух в обычном человеке, он просто смотрел во все глаза, не смея оторваться от причудливого танца теней на стенах. За окном шелестела на ветру старая сакура. Он отчётливо слышал звук. Или это был шорох коньков по льду? Засыпая, Юри видел всё чётче: одна тень принадлежала Виктору, другая — Пхичиту, третья — Юре... Тени множились, становились реальными, и его собственная тень дрожала, предвкушая встречу, готовая вот-вот сорваться с места, оставив всё земное. Это было до одури жутко. И всё-таки прекрасно.