Ангелы ни при чём

Удаляющийся торопливый стук мужских туфель отдаётся в мозгу какой-то извращённой чечёткой, отражаясь от стенок черепа и звеня россыпью пинбольных шариков. Бексайнур Алтын стоит посреди холла и пытается осознать то, что только что сделала. Она же совершенно не это хотела сказать. Только не так. Девушка, покачнувшись, пытается уйти, но почему-то шагнуть удаётся не с первого раза. Она вдыхает глубже, трёт плечи — голая кожа над локтями, где её коснулся, отталкивая, Юра, горит и обжигает. Со второй или третьей попытки Бексайнур всё же отлепляется от паркета и сворачивает к до боли знакомому коридору. Начищенная лестница, как и тогда, сверкает равнодушным камнем. «Так ведь всё фойе твои „Ангелы“ оккупировали, — услужливо всплывает в памяти. — Чемодан пустой, не надорвусь». И правда, пустой. Всё вытряхнула, до последней крошки, вот этими самыми руками. Своими собственными. Сил идти дальше нет, Алтын медленно опускается на ступеньку, прислоняется плечом к перилам и машинально тянется к шее. Замирает на минуту и опускает руки, не нащупав капюшона пятнистой толстовки. Тёплой, с начёсом, такой мягкой изнутри, словно тебя в плед завернули. Он сидел здесь, в той же кофте, сжавшийся и загнанный, как бенгальский тигр — убивать не будут, но вид редкий, надо отловить, запереть и охранять как следует… Бексайнур подтягивает колени к груди, обхватывает их руками. Дышать получается с трудом, урывками, как будто огромный нервный узел под рёбрами разбух и не даёт нормально работать ни лёгким, ни сердцу. А перед глазами по кругу сменяют друг друга всего два образа: отчаянно сжатые бледные пальцы Плисецкого и озабоченно кривая линия рта Никифорова, которым он выдал такую проникновенную речь. Может, Юра не так уж и неправ в этом своём необъяснимом презрении к Виктору? Мировая звезда, да, а на поверку оказался таким же типичным взрослым, как и все остальные, кто постоянно твердит: «Ты старше, ты умнее, уступи. Подумай, что будет, ты должна подавать пример. Ты ведь всё понимаешь, ну так давай, что же ты?» А сколько? Сколько можно быть умной, рассудительной и правильной, такой, какой тебя хотят видеть окружающие? Сколько можно подстраиваться под чужие правила? И что толку, что специально уехала подальше от дома, от этой клетки, от этих вечных поучений и восклицаний: «Қызым, куда опять, какие клубы?! Этим, по-твоему, занимаются приличные девицы по ночам? Тек менің мәйітім арқылы!» (1) За углом мелодично звякает лифт, и холл заполняется многоголосым гулом. В ту же минуту за спиной раздаются спускающиеся по лестнице чьи-то быстрые шаги. Бексайнур прячет лицо в сложенные на коленях локти и мысленно умоляет, чтобы случайному прохожему хватило ума и такта не споткнуться об неё и не спрашивать, всё ли в порядке и не нужна ли помощь. Шаги действительно удивлённо замедляются на последнем пролёте, но всё же не останавливаются и, простучав совсем рядом, бегут мимо и смешиваются с шагами толпы в холле. — Селестино! Я нашёл свою бабочку, — звонко кричит по-английски вслед толпе юношеский голос. — Живее, Пхичит, опаздываем, — беззлобно отвечает ему низкий хрипловатый взрослый тембр. Знакомое имя заставляет Бексайнур поднять голову, и щёки тут же полосует противным холодом. Взглянув на руки, она замечает мокрые пятна на коже и джинсах. Класс, только вот этого и не хватало. Алтын зло утирает глаза и ругает себя последними словами. За то, что снова послушалась чужих советов. За то, что до слёз обидела Юру. За то, что сама теперь сидит и хнычет, как девчонка. Отец всегда учил, что плакать — последнее дело. Какой толк от слёз, если ничего при этом не меняется? А что тут теперь изменишь, думает Бексайнур, растирая и без того красные мокрые скулы. Сделала уже всё, что могла. И что? Хоть что-нибудь за этот отпуск она сделала правильно?.. Вспоминая Юрину улыбку, сияющие глаза и горячую благодарность, хочется верить, что да. Горькая усмешка легко вырывается из груди, когда она почти наяву слышит его такой разный, но всегда по-своему пронзительный голос: «Пошли на каток! Я научу». «Как думаешь, в клуб не стоит надевать кеды?» «Я хочу, чтобы ты мне подыграла. В смысле, на скрипке. На льду». «Мы им там головы снесём всем!» Снесли, всем. И начали с себя. В кармане джинсов тонко и коротко мяукает телефон. Алтын выхватывает трубку и разочарованно вздыхает, чуть только бросив взгляд на светящийся экран. Конечно, Макс, кто же ещё… Она сбрасывает звонок, отключает звук, заталкивает трубку обратно в карман и поднимается со ступеньки, получив вполне прозрачный намёк от мироздания на то, что пора уходить: ждать больше нечего, реветь тоже смысла нет. Самолёт в шесть утра. И всё закончится. В холле снова слышатся голоса, поэтому Бексайнур не рискует выходить к лифту. Вместо этого она медленно и вдумчиво поднимается по лестнице. К четвёртому этажу начинают ныть непривычные к нагрузкам перетруженные мышцы. К седьмому дыхание сбивается до пустого и поверхностного, как у утопающих. К двенадцатому непрерывное беззвучное дребезжание в кармане раздражает до чёртиков. — Да. Алтын останавливается в коридоре, чтобы отдышаться и поговорить — в номере сеть почему-то периодически сбоила. В трубке на секунду повисает тишина, а затем вместо приветствия раздаётся подозрительное: — Ты плачешь, что ли? — Нет, — отвечает Бексайнур, машинально проводя ладонью по уже высохшей щеке. — Дышишь странно… — По лестнице поднималась. — У вас сломался лифт? — Ты оборвал мне телефон, чтобы поговорить о лифте? — равнодушно замечает девушка, и в трубке снова пухнет глухая тишина. — Нет, я хотел… узнать, как ты. — В порядке, спасибо. — Я писал тебе в личку, но ты не отвечала. — Занята была. Телефон замолкает ещё на несколько секунд. — Что случилось? Алтын стискивает зубы и изо всех сил старается сказать как можно ровнее: — Ни-че-го. — Неправда, — бормочет Макс едва разборчиво и тут же добавляет громче: — Ты ещё в отеле? — Да, улетаю утром. — А… — Трубка сопит невнятным шипением, как будто на том конце кто-то включил воду. — Тебе что-нибудь нужно? Я могу чем-то помочь? — Нет, — не раздумывая, отвечает Бексайнур. — Ну… Тогда счастливого пути? Я был очень рад повидаться. Правда, знаешь… — Макс! — слишком резко обрывает его девушка и замолкает сама. Что тут скажешь, если говорить, в принципе-то, и нечего? — Макс, отвези меня в аэропорт. Пожалуйста. Душ не помогает почти совсем. Резкие струи бьют по коже и соскальзывают, как по стеклу, не оставляя после себя ни тепла, ни ощущения чистоты. Махровое полотенце тоже не согревает, хотя Бексайнур растирается так сильно, что, кажется, ещё немного, и сама посыпется на кафельный пол мелкой стружкой. Пластырь с пореза от струны, конечно, отваливается, но заменить его нечем. Ранка едва щиплет от контакта с водой, но уже не сочится, значит, дальше пусть заживает сама. Включённый чайник недовольно шипит и посвистывает. Лежащий посреди комнаты чемодан взирает на хозяйку укоризненно распахнутой пастью и молча сносит то, как она пытается утрамбовать рассеяно заброшенные внутрь вещи. Странно: по приезде сюда он вообще был наполовину пустой. Ноутбук заботливо завёрнут в два свитера и уложен в самый центр. Сверху накиданы футболки и ноты. Рядом косметичка и набор для ванной. Походная пластиковая кружка предательски не влезает, и Бексайнур решает запихнуть её потом в рюкзачок. Ручная кладь, нормально, отстранённо думает она, может, я жить без неё не могу и под подушку прячу на ночь. Чайник, закипая, фырчит и оглушительно щёлкает в тишине номера. Алтын заваривает мамин чай, забирается на стул с ногами, потягивая терпкую горечь трав и ягод, и думает, что упаковать в багаж Юру в итоге оказалось проще, чем справиться с горсткой своих же вещей. Упаковать и увезти с собой. Куда-нибудь дальше, чем до отельного парка, куда-нибудь, где уже ни «Ангелы», ни тренеры, ни бывшие кумиры не доберутся. Она отставляет кружку, опускается на колени перед чемоданом и кончиками пальцев касается холодных зубцов молнии, которая не так давно зажёвывала светлые пряди и шнурки пятнистой толстовки. Да что ж такое! Бексайнур в очередной раз одёргивает себя от непрошеных мыслей, наваливается всем телом на крышку кейса и зло дёргает собачку в попытках застегнуть не желающие сходиться края. В этот момент раздаётся стук в дверь, и Алтын не знает, чему удивляться больше: чётким и раздельным трём ударам, какие можно ожидать от угрюмого менеджера из ритуальных услуг, или тому, кого она видит на пороге. Странного вида девушка с взлохмаченной высветленной макушкой стоит, придерживая спортивную сумку на плече весьма экстравагантного пуховика в ярких лоскутах, и демонстрирует электронный ключ. — Вот, только что получила, но решила, что входить без стука нетактично. Привет! Обещанная соседка, догадывается Бексайнур и отходит с дороги, пропуская девушку внутрь. Блондинка называется Ириной и с этого момента не замолкает ни на минуту: — Ты представляешь, на сутки рейс задержали. На сутки, чёрт побери! Всю Свердловскую область замело, нас таких, застрявших в непогоде, с дюжины рейсов набралось, весь аэропорт забит. А я так хотела успеть хотя бы на показательные. Говорят, Плисецкий опять всех порвал, да? Блин, я представляю, что он устроил на гала. Чё-ёрт, как обидно, всё пропустила! А ты была там? Алтын, поперхнувшись чаем, опять отставляет кружку и, прокашлявшись, уточняет: — Г-где была? — Ну, показательные смотрела? Мы в это время уже взлетали, прикинь, даже с прямой трансляцией обломилось мне… Ирина скидывает свой лоскутный пуховик, и под ним обнаруживается жуткая ядовито-жёлтая футболка и драные на бёдрах джинсы. Прямо поверх них соседка накидывает какой-то безумный синий халат с перьями, торчащими в разные стороны. — Ничего, будут повторы. Или записи в инете. Наверное, — бормочет в ответ Бексайнур и залпом допивает остатки чая, жалея, что это не ром или бренди. Она снова пытается застегнуть злосчастную молнию и снова безуспешно. Ирина запросто наваливается на крышку чемодана со своей стороны. Перья на халате кокетливо колышутся в такт, и Бексайнур невольно отмечает, что они странным образом гармонируют с её чудаковатой причёской. Петли кейса жалобно скрипят, и молния тут же поддаётся, с грозным вжиком утыкаясь в металлический край. — Не за что, — комментирует Ирина с улыбкой. — Ты тоже спортсменка? — Нет, я тут… в отпуске, — опускает глаза Алтын. — А у нас завтра с самого утра отборочные на конькобежный турнир, и ты не представляешь себе, как я хочу спать! Рубит просто на ходу. О, у тебя и чайник горячий? Супер! Меня как будто ждали. Хохотнув, она извлекает откуда-то пакетик с растворимым кофе, безжалостно рвёт его вдоль и высыпает пахучий порошок в местную чашку с логотипом отеля. Так и простояла на столе с того самого вечера, Бексайнур только сполоснула её тогда. Она снова отводит взгляд, тщательно заматывает горло шарфом и натягивает кожанку. — Как, ты уже уезжаешь? — разочарованно тянет соседка. — Да, самолёт скоро, — лукавит Алтын, заталкивая опустевшую, но ещё тёплую кружку в рюкзачок. В конце концов, то, что до вылета ещё больше девяти часов — её личное дело. Ирина с интересом наблюдает, как девушка шнурует тяжёлые ботинки, закидывает рюкзак за плечо, подхватывает с кровати чехол со скрипкой и тянет за собой заметно распухший чемодан. — Успехов на турнире, — говорит Бексайнур, оборачиваясь в коридоре. — Счастливой дороги! — бодро отвечает соседка и отпивает кофе из его чашки. Алтын уходит, не прощаясь. Стоит ей только выйти из лифта, как телефон в кармане снова вздрагивает входящим сообщением от Макса: «Я у главного входа». И Бексайнур хочется вздохнуть с облегчением: не придётся задерживаться в этом адском месте, рискуя снова приклеиться к паркету посреди холла очередным напоминанием о нём. Она быстро отдаёт ключ администратору на ресепшен, кивает на пожелание всего доброго и решительно направляется к выходу, страстно желая только одного — не столкнуться по пути с кем-то из фигуристов. Вообще ни с кем. После сегодняшней их с Юрой выходки на льду, кто знает, на какие комментарии можно нарваться от его коллег. Макс действительно стоит у главных дверей. В своей вечной мотокуртке, кожаных брюках и берцах, он выдыхает облачка пара и вертит в руках брелок с ключами. Задней мыслью Алтын успевает обругать себя ещё и за то, что не напомнила своему легкомысленному другу о багаже, который тоже не мешало бы отвезти в аэропорт. Не тащить же скрипку и огромный чемодан волоком за мотоциклом. Но все её опасения улетучиваются, когда после короткого приветствия парень подводит её к серебристому Рено на парковке. Надо же… — Сегодня днём приехал Краш, — говорит Макс, укладывая многострадальный чемодан в багажник. — Он расстроился, что не застал тебя, но заценил оставшиеся записи нашего сета. И с готовностью одолжил свою красавицу, когда узнал, что я везу тебя в аэропорт. — Здорово, спасибо, — почти безучастно отвечает Алтын и направляется к задней пассажирской двери. — Передавай от меня привет. Макс опережает девушку: захлопнув багажник, загораживает ей проход и открывает переднюю дверь. Бексайнур, пожав плечами, садится и устраивает на коленях рюкзак и скрипку. — Ты одна? — как бы невзначай спрашивает парень, заводя мотор. — Мне стоило захватить компанию? — Просто уточняю, не придётся ли возвращаться. — Я одна, — отрезает Алтын и впивается взглядом в размытые силуэты людей и мутный свет фонарей за тёмным окном. В машине тепло, даже жарко, но разматывать туго затянутый шарф совсем не хочется. Бексайнур откидывает с лица распущенные, ещё влажные после душа волосы и старается глубже дышать. Макс выворачивает руль, выезжая с территории отеля, и бросает быстрый взгляд на подругу. — Что это у тебя? — Где? — отзывается Алтын, оборачиваясь. — На щеке. — А, — девушка отворачивается обратно. — Струна на скрипке лопнула. — Да ладно! Очень болит? — Да нет. — Запасная-то хоть есть? — Конечно. Конечно, есть. Только так и не заменила. Зачем? Сезон показательных и клубных выступлений уже закончился. Макс молчит, больше глядя на Бексайнур, чем следя за дорогой. Жмёт на кнопку магнитолы и прибавляет звук: из колонок резким писком тут же рассыпается синтетический сухой бит, такой шершавый, что невольно сглатываешь, чтобы смягчить горло. И такой колючий, что машинально прикрываешь языком нёбо, а то поцарапает. Точно, Краш, настоящий. Его стиль, его электронная мясорубка. Непонятно, сам ли он выбирал себе ник или публика так прозвала, но спутать его имя и его сеты невозможно ни с чем другим. Юру он, наверное, не впечатлил бы, размышляет Бексайнур, всматриваясь в своё отражение за чёрным оконным стеклом, хотя пристальный, почти осязаемый взгляд Макса не даёт расслабиться и уйти целиком в собственные мысли. Может, это и к лучшему: в мыслях девушки сейчас так же беспросветно, как на улице декабрьской ночью. В салоне вдруг слышится тихое мерное жужжание — ожившие дворники машут чёрными хвостами, сметая в стороны крупные белые хлопья. Снег пошёл, неожиданно сознает Алтын, подняв глаза к невидимому за светом ярких фонарей небу. Но в их же холодном свете хорошо видно, как силуэты лохматых пушинок летят и причудливо вращаются спиралями, направляемые ветром. Или музыкой. Как летал и вращался на льду такой же лёгкий, белый и красивый Юрий Плисецкий… Интересно, задержат рейс или до снежной бури дело не дойдёт? — А Свердловскую область замело, — неожиданно для самой себя грустно выдаёт девушка. Макс тоже, мягко говоря, удивлён: смотрит в ответ так долго и потерянно, что чуть не врезается в хвост притормаживающего на перекрёстке грузовика. Алтын хватается за ручку двери, парень резко лупит по тормозам, и их обоих по инерции сгибает почти вдвое. — Ты чего это? — выдыхает Макс, выпрямляясь, и снова сверлит девушку непонимающим взглядом. — Да ничего, просто вспомнилось, — бормочет Бексайнур, которую короткая встряска немного привела в чувство. Пора возвращаться на землю, почти приехали. Она больше не смотрит на снег и на небо, заставляет себя вслушиваться в скрипящий сет Краша и поддерживать адекватную беседу. Они с Максом обсуждают новые колонки и комбик, которые он всё-таки выторговал для «Пьедестала», какую-то крутую примочку на мотоцикл, которая приедет со дня на день, и планы на будущий год. — Точно не хочешь остаться на новогоднюю ночь? — уже раз в третий спрашивает Макс. — Мы бы такую вечеринку в клубе зарядили — весь год бы потом искрило! — Даже не сомневаюсь. Спасибо, но меня ждут дома, — в третий раз отказывается Бексайнур. — Рано приехали, ничего? — Нормально, зато на рейс не опоздаю. И шансы столкнуться с Юрой или с кем-то из его сборной теперь где-то плюс-минус в районе нуля. На парковке в аэропорту Бексайнур вцепляется в свой чемодан мёртвой хваткой, решительно не желая отпускать металлическую ручку. Максу удаётся отнять у неё только рюкзачок и скрипку, хотя раньше он и представить себе не мог, чтобы принцесса Нури рассталась со своим инструментом по доброй воле. В зале ожидания Макса будто подменяют: он больше не прожигает в девушке дыр тяжёлым взглядом, смотрит прямо и открыто, постоянно шутит, смеётся и, как будто нарочно, пытается коснуться её руки лишний раз. Бексайнур всё понимает, но только молча прячет ладони в карманы. Хватит, сказала уже сегодня, что понимает, и чем закончилось… Ну, не может ей в один день так повезти дважды! Но, как ни странно, это работает. Алтын отвлекается от тягостных мыслей, наблюдает за привычно дурачащимся другом и отвечает тем же. Время будто замирает в полупустом огромном зале, девушка почти забывает, откуда и куда она едет, почему так саднит скула и давит грудь, и даже не раздражается на дурацкое прозвище индийской принцессы с чая, которое Макс теперь поминает к месту и не к месту. И всё идёт просто отлично до тех пор, пока какой-то безумный музыкальный чёрт не дёргает диджея за язык спросить: — Ну как, ты хоть отдохнула за отпуск? Просто вопрос, совершенно обычный и даже вполне уместный сейчас. Но всё равно Бексайнур против воли опускает глаза в пол, прячет лицо за распущенными прядями и не сдерживает тяжёлого вздоха. — Не очень. Знаешь, как пишут в мемах: это был отпуск, после которого нужен ещё один, чтобы прийти в себя. Макс заметно напрягается и мигом теряет всю свою беззаботность. — Это тот мелкий, что ли, тебя так достал? — Он не мелкий, — тут же холодеет Алтын. — Мелкий, — упрямо повторяет Макс. — Ему пятнадцать-то хоть есть? — Какое тебе дело? — начинает потихоньку закипать Бексайнур. — А такое, что ты не просто так торопилась вчера обратно в парк. И неспроста с ним в клуб потом приехала. — Ну и что с того? — Ты так рвалась на эти выступления, уж не ради встречи ли со знаменитостями, которых только по телевизору и увидишь? — Макс, вот только не начинай… — Я же вижу, как он за тобой хвостом увивается! — А ты — нет?! Противная скользкая пауза тягучим эхом повисает между ними и, кажется, заполняет глухой тесной пустотой весь зал ожидания до самого потолка. Алтын устало прикрывает глаза и трёт двумя пальцами левую бровь. — Макс, я… — Прости, я не хотел, — перебивает тот. — Нет, я сегодня сама не знаю, что несу. Извини. У тебя есть скотч? — Зачем? — опешив, моргает парень. — Рот заклеить. Ещё одна короткая пауза заставляет Бексайнур надеяться, что Макс сейчас рассмеётся, и напряжение между ними уйдёт. Но он будто специально удерживает это напряжение молчанием, а затем говорит негромко и раздельно: — Ты же знаешь, ты всегда можешь на меня рассчитывать. — Конечно, — поднимает глаза Алтын и не успевает увидеть даже его лица, потому что в следующую секунду он обнимает её, осторожно прижимая к себе. А Юра, не стесняясь, обнимал крепче, хотя почти совсем меня не знал, мелькает в голове девушки очередная гадкая слезливая мысль. — Скотча нет, но могу предложить кофе с коньяком, — раздаётся над ухом с лёгким смешком, и мерзкое чувство вины наконец отступает на задний план. Они пьют несладкий обжигающий кофе из бумажных стаканчиков в зале ожидания, и Макс наотрез отказывается уезжать, пока не убедится, что подруга благополучно прошла на посадку. Не удержавшись, он засыпает у девушки на плече, а Бексайнур тем временем достаёт телефон и качает головой: ни одного звонка или сообщения от Юры. В твиттере она читает десятки восторженных отзывов о вечеринке в «Пьедестале» и сотни таких же восторженных твитов о крышесносном завершении финала Гран-при по фигурному катанию. Фигуристы, на которых подписана Бексайнур, уже постят первые фото с банкета, часто на снимках мелькает и российская сборная, но ни на одном из них она не видит Плисецкого. Дурной знак. Может, он просто не захотел приходить? Но как так, он же чемпион! В ушах снова, словно наяву, раздаётся стук туфель убегающего прочь Юры. Только бы не натворил ничего… А что, если он так расстроился, что теперь вообще не захочет больше ни тренироваться, ни выступать? Алтын мотает головой и велит себе не льстить и не забываться. Юра — воин, настоящий борец, что ему какая-то романтика. Разве не это Виктор дал ей понять, когда говорил, что Юре сейчас не до глупостей? Что ему нужно сконцентрироваться на цели, а не распыляться на отношения на расстоянии. Да и какие отношения, они же знают друг друга меньше недели! Ну, ведь прав Никифоров, во всём прав: «Ты старше, ты умнее, уступи». Почему же тогда так паршиво и неспокойно на душе? Когда объявляют регистрацию на рейс, Макс долго и дотошно допытывается, когда Бексайнур планирует приехать снова. Так и не получив хоть сколько-нибудь внятного ответа, обещает навестить её в Алматы сам. — Ты же не любишь перелёты? — напоминает Алтын. — Да ещё с пересадками, а других в Казахстан и нет. — Я поездом. Или на мотоцикле. Придумаю что-нибудь, если не выгонишь. Иди сюда, принцесса Нури. Диджей вытягивает руку с телефоном и, как только камера распознаёт жёлтыми квадратиками на экране два лица, жмёт на кнопку «Фото». Раньше Бексайнур такое и в голову бы не пришло, но сейчас, стоит Максу что-то набрать в описании к кадру, с языка само срывается: — Только не выкладывай это, пожалуйста, никуда. — Почему? — парень смотрит на неё уже ставшим знакомым непонимающим взглядом. — Плохая примета, — говорит Алтын первое, что придумалось. А как ещё объяснить, что из всех пользователей социальных сетей, к которым она совершенно равнодушна, есть один, который не должен увидеть это фото. — Давай как-нибудь потом. Когда долечу. На такой железный аргумент Максу предъявить нечего. Он ещё раз обнимает подругу на прощание и долго смотрит вслед, пока она не скрывается из виду, миновав стойки регистрации. Декабрь в Алматы мало чем отличается от декабря в Сочи. Днём моросит дождь, ночью подмерзают лужи. Солнца мало, как и снега, зато воды с неба и под ногами хоть отбавляй. Таксист, как всегда, суров и молчалив, почему-то Бексайнур на таких везёт. В тишине авто она достаёт мобильный, листает список контактов вверх, как ближе до буквы «Ю», и, помедлив, жмёт на «вызов». И сбрасывает звонок после пятого или шестого гудка. Родной дом, знакомый подъезд, до мельчайших неровностей изученные ступеньки — всё это плывёт мимо сознания, словно в тумане, когда Алтын поднимается по лестнице, таща за собой несчастный чемодан, и вдруг понимает, что не придумала ни одной версии событий, о чём будет рассказывать дома. Вариант с чистосердечным признанием точно отпадает: с тем же успехом можно не возвращаться домой, а сразу прыгать с плотины в Алматинку — отец с бабушкой так и так скинут… Всё ещё не имея ни малейшей идеи для легенды, Бексайнур роется в рюкзаке в поисках ключей и дрожащими пальцами наконец отпирает дверь. — Бе-е-ека верну-у-улась! — чистейшими колокольчиками разносится по всей квартире, чуть только девушка успевает включить в прихожей свет. Навстречу ей из гостиной, хохоча и топая, как целое стадо слонят, выбегают сёстры. Чернобровая Айбике и русая Лейла замирают посреди коридора, держа любимого медведя Бексайнур за лапы с разных сторон и категорически не желая уступать друг другу огромную игрушку. А младшая — пятилетняя Зарина — тянет руки к старшей сестре, размахивая кусочком пазла в зажатых пальчиках: в вопросах пропажи этих деталек по всему дому она была настоящим профессионалом. Алтын не может сдержать улыбки, обнимая сестрёнок сначала по очереди, а потом и всех скопом. Любопытная Лейла откидывает с плеча длинную косу и хватается за ручку кейса на колёсиках, с кряхтением уволакивая его в их с Бекой комнату. Подарки отправилась искать, не иначе. — С ноутбуком поосторожнее там! — кричит ей вслед Бексайнур и расшнуровывает ботинки. — С возвращением, қызым (2), — слышится от двери в кухню. Мама выходит навстречу, вытирая полотенцем руки, и крепко обнимает дочь. — Мы так скучали! — И я тоже, — говорит Алтын, вдыхая пропитавший память аромат специй и свежей выпечки. Наконец-то дома… — Зайдёшь поздороваться? Бексайнур молча вздыхает, вручает скрипку и рюкзачок сёстрам, чтобы отнесли в комнату, и стучится в дальнюю дверь. Бабушка, как всегда, дремлет в глубоком кресле, укрытая тремя пледами. Принципиально не снимает очки, хотя редко читает и смотрит телевизор только по вечерам. Девушка подходит ближе, целует старушку в лоб и говорит громко, отчётливо: — Здравствуй, әже (3). Бабушка открывает глаза, будто и не спала вовсе — сразу жёсткие, колючие. Она цепляет внучку за подбородок и изучает сквозь линзы очков так придирчиво, будто её могли подменить. Замечает тонкий порез на смуглой скуле и грубовато проводит под ним узловатым пальцем. Что ж всех так тянет-то к этой ране? Магнитит прям, скорей бы уж затянулась. Конечно, более материального напоминания о себе Плисецкий просто не мог оставить. Хотя причём тут он? Она сама виновата, нечего было по струнам лупить со всей дури — на смычке теперь тоже волосы придётся менять. Бексайнур морщится от досады, бабушка же расценивает эту гримасу по-своему: — Больно? — Девушка решает, что молча кивнуть сейчас проще и правдоподобнее, чем начать отнекиваться. — Откуда это? — Струна порвалась, — наверное, в десятый раз за последние сутки повторяет Бексайнур. — Почему? Неожиданный вопрос ставит в тупик. Порвалась и порвалась, с кем не бывает, даже в музыкалке об этом не спрашивали. Рассказать честно, где и как произошло? Нет, лучше и правда утопиться, чем пытаться объясниться с бабушкой. — Перетянула, — давит наконец Алтын самое нейтральное, что только приходит в голову. — Плохо, очень плохо, — выносит вердикт бабушка и отпускает лицо внучки. — За столько лет не научиться правильно настраивать скрипку, безобразие. Бексайнур украдкой выдыхает — пронесло! Если бы были конкретные претензии или подозрения, она бы вывалила их первым делом. А так можно жить дальше. Вечером, когда с работы приходит отец, семья собирается за ужином. — Ну что, Бекс, тебе понравилось в Сочи? — спрашивает он. — Мы были в Адлере, это за городом, — отвечает Бексайнур, без особого аппетита ковыряясь в тарелке. — Но да, всё было очень красиво, эмоционально и интересно. — Айбике, жаным (4), отнеси чай бабушке, — велит мама, протягивая средней дочери поднос с чайником и чашками. Та с готовностью подхватывается с табуретки, тряхнув длинными хвостиками, шустро отставляет к раковине свою недоеденную порцию и исчезает из кухни. — И кто победил? — продолжает допытываться отец. — Россия взяла золото и серебро. Таиланд третий. — А мы? — так искренне удивляется папа, словно он сам ярый болельщик или спортсмен. — Казахстан в этом году не участвовал в Гран-при. — Э-эх, — вздыхает мужчина без особого сожаления в голосе. — Одни только добытчики у нас тут, ни одного фигуриста, надо же. — И бросив короткий взгляд на старшую дочь, уточняет: — Ну, ещё немного музыкантов. — Бека — волшебница, — выдаёт младшая Зарина с набитым ртом. — Она из струн делает музыку… — Хорошо бы ещё она научилась из этой музыки делать деньги. Вот тогда соглашусь и на волшебницу. — Доев, отец принимается за чай. — Знакомые новые есть? — Да вроде того, — бормочет Бексайнур, снова опуская взгляд в тарелку. — Я надеюсь, не из этих твоих клубных лоботрясов? А то ведь, знаешь… — Ардақтым (5), ты мне не поможешь? — вдруг обращается к нему мама. — Зарина вся перепачкалась, а мне ещё надо на кухне прибраться и ужин на завтра приготовить. Идите-ка вы умываться. Оба, — прибавляет она, заметив крошки в бороде мужа. — Лейла, а у тебя всё уроки сделаны? Ну-ка живо, приду, проверю. Вот кто в семье настоящая волшебница, думает Бексайнур, убирая оставшиеся приборы. Раз — и кухня пустая. Чудеса, да и только. Девушка берётся мыть посуду, а мама сидит за столом, листает книгу с рецептами и рассуждает вслух, что бы такого приготовить на завтра. — Очень хочется лагмана, — отвечает Алтын, домывая последнюю тарелку. — Я за неделю успела соскучиться по твоей стряпне. Один чай только и спасал. — Я видела те показательные, случайно попала на прямой эфир, — говорит мама как-то осторожно и глухо, не отрываясь от желтоватых страниц книги. Бексайнур вскидывает взгляд и лишний раз убеждается в том, что мама никогда не врёт и не преувеличивает. Правда, видела. И знает всё остальное — догадалась. Без деталей, но всё-таки… Всегда была даже мудрее бабушки. — А… — Нет, отец, к счастью, был на работе, а бабушка легла отдыхать с больной головой. Я ещё не сошла с ума докладывать им такие вещи, но я не могу ручаться за других, кто тоже мог смотреть и рассказать им позже. Бексайнур медленно опускается на стул рядом и сцепляет на столе пальцы в замок. — Что, уже пора бежать из страны? Мама неожиданно легко смеётся в ответ: — Это, конечно, вариант, но я от него не в восторге. Не волнуйся, что-нибудь придумаем. Он и есть тот новый знакомый? Короткий, едва заметный кивок. — Юный чемпион, подумать только. Знаешь, как странно было увидеть тебя на экране, на льду! Ты ведь вроде не умела кататься? И ещё потом, на интервью. Расскажешь, как всё было? — Да, только… давай позже, ладно? У меня чемодан не распакован… — Отдыхай, — целует мама её в царапину на щеке и уходит хлопотать с ужином. Мудрее любых волшебниц, думает Бексайнур, мне бы так. Разбирая вещи в полумраке комнаты, освещаемой только настольной лампой Лейлы, она никак не может отделаться от мысли, что теперь её тайна не такая уж и тайна. Первым вмешался Виктор, потом Макс углядел что-то подозрительное, теперь вот мама угадала, которая видела их с Юрой всего каких-то пять минут на экране и вообще находилась за три тысячи километров оттуда. Неужели окружающим в итоге это всё оказалось очевиднее, чем им с Юрой? Почему тогда он молчит? Не может же он один не знать того, что знают, кажется, все вокруг. А разве он не пытался, тут же напоминает она себе. Она же сама, сама сказала «не надо», сама оттолкнула, сама послушалась советов Виктора. Боже, конечно, Юра не знает — откуда, если она не сказала ни слова о том, что думает на самом деле? Бексайнур бросает обратно в чемодан футболку, которая уже в третий раз не желает складываться, и вытаскивает из рюкзака мобильник. Пусто — ни сообщения, ни звонка. Ни от Юры, ни от кого-либо ещё. Поддавшись порыву, она быстро набирает «Как добрался?» и так же быстро отправляет, пока ещё не успела испугаться и передумать. Ответа нет. Оставшуюся одежду складывать дальше нет ни сил, ни терпения, и Бексайнур просто закидывает в шкаф футболки и бельё как попало. Разворачивает из свитеров ноутбук и забирается с ним на свой нижний ярус кровати. Вроде работает, не разбился. Алтын запихивает телефон под подушку, надевает наушники — нормальные, не походные «капельки», — открывает последний сохранённый трек и начинает гонять его по кругу, редактировать, выравнивать и вообще доводить до ума — в прошлый раз клеила на скорую руку. Русая Лейла вертится за письменным столом и любопытно поглядывает на сестру, постоянно отвлекаясь от цветастой тетрадки с надписью «Арифметика. 2 класс». В конце концов она тоже сдаётся, сползает со стула и потихоньку, по стеночке подкрадывается к Бексайнур сбоку, аккуратно забирается к ней на кровать и устраивается под боком. — Бека, а что такое «Агапэ»? — вполголоса спрашивает девочка, зацепив взглядом непонятное слово в заголовке. — Это, ну… — задумывается Алтын, стягивая наушники. — Это такое греческое слово, которое обозначает любовь, но с определённым оттенком. — Любовь? Бр-р-р, — хихикает Лейла, прикрывая рот ладошкой. — Ну, как бы это… Как я люблю вас или маму с папой. — А бабушку? — И бабушку, да, — отвечает с тяжёлым вздохом. — И она, наверное, из той же любви запрещает мне делать то, что нравится. И критикует на каждом шагу. — Ты поэтому хочешь уехать? — на Беку испытующе глядят два огромных глаза-озера, влажно поблёскивая в свете настольной лампы. — С чего ты взяла? — поднимает брови девушка. — Я сама слышала. На кухне. — Ах ты, маленькая шпионка! — Алтын сгребает сестрёнку за плечи и под звонкий детский смех ерошит русую макушку. В кого только уродилась, в семье же, как на подбор, все смольные. Ну, кроме бабушки, она уже давно седая и ворчливая, как будто вместе с цветом волос растеряла и всю былую мягкость и задор. Бексайнур убирает ноутбук на стол и укладывается лицом к свернувшейся калачиком на её подушке сестре. Лампа всё ещё горит, укрывая стены, мебель, одежду и кожу причудливыми рыжими тенями. — Бека, — окликает младшая шёпотом. — М? — А с тобой случилось что-нибудь интересное там, где ты была? — Случилось. Много чего случилось. — А ты была счастливой тогда? — Почему ты спрашиваешь? — Потому что сейчас ты как будто жалеешь, что вообще поехала. В потемневших глазах Лейлы плещется мамина мудрость и проницательность. Или просто у Беки действительно всё на лице написано, хотя та же бабушка постоянно упрекает её в равнодушии ко всему на свете. Алтын молча обнимает сестру, целует её в лоб под длинной чёлкой и свободной рукой выцарапывает из-под подушки телефон, дрожащим пальцем включая экран. Пусто. Жалеет ли она, что поехала? Возможно… Весь следующий день Бексайнур отчаянно пытается отвлечься. Ухаживает за бабушкой и готовит ей чай, собирает с маленькой Зариной пазл из оставшихся деталей, помогает маме на кухне, идёт в магазин за покупками. И каждые полчаса проверяет безжалостно молчащий телефон. Не помогает, совсем. Догадки, одна хуже другой, пролетают в голове, почти не задерживаясь, но повторяются так часто, что каждая невольно отпечатывается в памяти. После обеда, когда сёстры возвращаются из школы, Бека не выдерживает и отсылает второе сообщение: «Как себя чувствуешь?» Вдруг всё-таки что-то стряслось? Мало ли… Но в ответ снова тишина. Глухая и серая тишина, которая обволакивает душным коконом и давит на рёбра стопудовой бетонной плитой. Алтын крепко жмурится и убеждает себя: всё нормально, ничего не случилось, все живы и здоровы. Молчит, значит, занят. Делом занят — их сборная давно вернулась домой и теперь усердно тренируется. А кулаки сжимаются сами по себе, потому что холодно, подморозило на улице перед Новым годом. Надо бы ещё чая сделать. Забытая скрипка так и стоит в углу, не расчехлённая. С порванной струной и побитым смычком. Потому что Бексайнур видеть её не может, а заниматься — и подавно. Ноты перед глазами расплываются, а в голове не осталось ни одной выученной мелодии, только это навязчивое «О любви: Агапэ» никак не умолкает. Отмокая в горячей ванне, Алтын машинально перебирает по воде пальцами, повторяя партию. Накрывая на кухне стол, отбивает по столешнице его быстрый вальсовый ритм. Помогая Айбике и Лейле с уроками, бормочет под нос никому не понятные слова на латыни, как заведённая: «Sic mea vita est temporaria, cupit ardenter caritatem aeternam» (6). Алтын прячет телефон подальше — на верхнюю полку книжного шкафа, чтобы малышня не добралась, — старается о нём не вспоминать и ничего не ждать. И ей это даже почти удаётся: бабушкины поручения, подготовка к Новому году, ёлка, украшения, подарки. Настроение, конечно, совсем не праздничное, да и до самого Нового года ещё две недели, но всё это помогает хоть как-то отвлечься до тех пор, пока однажды, спустя два дня, в квартире не раздаётся телефонный звонок. — Тебе только что звонили, — говорит мама, встречая дочь в прихожей, и забирает у неё из рук пакеты с продуктами. — Кто? — вскидывается Бексайнур, чуть не споткнувшись на пороге. — Да из музыкальной школы, всё забываю, как её зовут. На домашний звонила. — С чего вдруг? — озадаченно хмурится девушка. — Сказала, что на мобильный не дозвонилась, оба номера отключены. Перезвони ей, вдруг что-то важное? — Как… оба отключены? — Бексайнур прошибает холодный пот. Несколько секунд она переваривает услышанное и вдруг срывается в комнату, как была — в куртке и ботинках. Нашаривает трубку на верхней полке и впивается взглядом в не желающий загораться тёмный экран. Разрядился намертво. Сжимая трубку чуть не до хруста, девушка бросается к рюкзаку, в котором остался целый клубок проводов. Выдёргивает из него, чуть не порвав, телефонную зарядку и падает на колени рядом с розеткой у ножки кровати. Долгое мгновение ничего не происходит. Затем телефон наконец просыпается, слабо моргает и выплёвывает на экран индикатор заряда — пустую батарею со значком молнии в центре. Алтын судорожно жмёт на кнопку включения и не может унять бешено колотящееся сердце, которое вот-вот выпрыгнет из груди и настучит непутёвой хозяйке по голове за такой непростительный косяк. Всё это время мама стоит в дверях комнаты, и Бексайнур ждёт от неё вопроса, восклицания или упрёка за то, что наследила. Но за спиной только тревожное молчание, как, впрочем, и на экране включившегося аппарата. Уведомлений о пропущенных звонках нет, в сообщениях пусто, а взбесившееся было сердце решает просто перестать стучать совсем. Обернувшись, девушка ловит мамин взгляд и качает головой, не в силах больше ничего объяснить. На плечо ложится мягкая и добрая рука, мама говорит, что всё наладится, что они во всём разберутся, но Бексайнур плохо улавливает, как это возможно теперь. Есть один последний способ проверить, но если и он не поможет, то надеяться на что-то уже просто глупо, если не сказать грубее. Алтын никогда никому не навязывала своё общество, почему же сейчас что-то должно измениться? Она достаёт из рюкзака кошелёк и выколупывает из специального отделения вторую сим-карту. Когда-нибудь она накопит на нормальный двухсимочный телефон, а для частых путешествий по России специально была куплена местная симка. Она выключает трубку, со щелчком вскрывает пластиковую крышку и меняет карточки местами. Телефон послушно включается обратно, и Алтын находит в списке контактов единственный нужный сейчас. Подрагивающими пальцами набирает третье смс: «Звони, если захочешь. Это мой местный телефон. Бексайнур». Подумав, стирает последние несколько букв, исправляет на «Бека». Жмёт «отправить». И опять ничего. Ни через час, ни через два, ни к вечеру ответа нет, хотя сообщение доставлено. Вот теперь действительно всё — всё понятно, очевидно и закончено. Перед обедом Бексайнур подчёркнуто вежливо говорит родителям, что не голодна, заваривает себе кружку чая и уходит с ней в комнату. Лейла и мама с Зариной на руках заглядывают к ней через полчаса: Алтын старшая лежит на кровати лицом к стене, поджав колени к груди. Из её наушников доносится что-то громкое, тяжёлое и ритмичное. На столе стоит нетронутый остывший чай. Бека почти всё время лежит, завернувшись в покрывало, не снимает наушников, молчит и отказывается есть — от одной только мысли о еде мутит. Скрипка перекочёвывает из угла под кровать, с глаз долой. Телефон в беззвучном режиме лежит у подушки, постоянно пристёгнутый к розетке проводом, Бексайнур даже пару раз выходит в соцсети сообщить наконец паникующему Максу, что она благополучно добралась домой. Ноутбук без дела пылится на столе под присмотром Лейлы, которая каждый день упрямо носит сестре чай и каждый вечер выливает целый не выпитый чайник в раковину. По утрам девочки, как и раньше, прибегают к Беке и шумной толпой влезают к ней на кровать, требуя их причесать. Она не может отказать сестрёнкам и вяжет тёмной Айбике простой и ровный колосок, маленькой Зарине — тонкую эльфийскую «мальвинку», а русой Лейле плетёт две косы от висков и стягивает их в хвост на затылке. Всё, как плела Юре на произвольную в финале. А после снова отворачивается к стене и скользит сухим взглядом по знакомому с детства узору обоев. Она не плачет — какой смысл реветь, если ничего не изменится, — но старается не закрывать глаза, потому что тогда под веками опять начинаются галлюцинации её путешествия в Сочи, которое то ли было, то ли привиделось в бреду. — Она заболела, что ли? — недоумевает отец после третьего пропущенного Бекой обеда. — Да, простыла, — отвечает ему мама, демонстративно доставая из аптечки градусник. После этого папа успокаивается, а бабушка ворчит, что бестолковые дети ходят без шапок, а потом на них лекарств не напасёшься. Мама приходит к Бексайнур в комнату, садится рядышком на кровати и кладёт градусник на стол, предупреждая, что у неё теперь новое временное алиби. — Спасибо, мам, — отвечает она таким же сухим, как и глаза, голосом. — А ты уверена, что действительно есть повод так убиваться? — Повод? — оборачивается девушка, непонимающе хмурясь. — А что ещё я могу? Ты же сама видишь… — Вижу, — перебивает мама тихо и спокойно. — Вижу, что каждый из вас сейчас одинаково смущён и не понимает, как быть дальше. — И… что делать? — Подождать. Просто подождать, ты же написала ему, что ждёшь звонка, так? — Так. — Теперь его очередь осознать, чего он ждёт. Если он настоящий мужчина, он ответит. А если нет, то и слёзы из-за него лить недостойно. Впрочем, он же чемпион, такой не может быть бесхребетником или трусом. Просто дай ему время. Она гладит Бексайнур по голове и улыбается, а та уже глотает судорожные вдохи, готовая разреветься от облегчения и благодарности. Ну, мама… Волшебница, чаровница. Разве такому научишься? Девушка всхлипывает ещё раз и падает в родные тёплые объятия, пряча в них моментально покрасневший нос. — Правильно, поплачь. А то что это за мнимая простуда без насморка? Неубедительно и странно. Алтын не удерживается от такого же судорожного смешка, затесавшегося среди всхлипов и нервной дрожи во всём теле. Смеётся тоже нервно и хрипло, но от этого становится легче. А чуть только расслабившись, вздрагивает от внезапной вибрации, поползшей по покрывалу за спиной. — Смотри-ка, тебе звонят, — всё так же спокойно и насмешливо комментирует мама. — Интересно, кто бы это мог быть, м? Бексайнур медленно оборачивается и неотрывно глядит на светящийся экран с надписью «Юра П.» — специально сокращала, начинающий конспиратор, мало ли что. В комнате вдруг становится жарко и душно. Ладони противно взмокают, а сердце под рёбрами опять оглушительно колотится и, кажется, гонит кровь со всего тела к пылающим щекам. Маму же всё это, похоже, только забавляет: — Ну, чего? Ты же так ждала этого звонка. Ждала. А теперь страшно до жути. Может, он просто номером ошибся? А как, если у него этого номера ещё два дня назад не было? Значит, точно ей звонит. А зачем? Сказать, что передумал и решил, что нафиг ему такая фанатка не сдалась? Или попросить больше не писать и не отвлекать… Да что ж такое! — Ладно, — вдруг говорит мама и отстёгивает телефон с зарядки. — Если ты всё-таки не хочешь с ним говорить, я так ему и передам. — Нет! — не своим голосом взвывает Бексайнур и со страшными глазами вырывает у неё из рук трубку. И уже тоном тише прибавляет: — Нет. Я сама. Палец ещё на секунду замирает над экраном, как будто эта секунда что-то может решить, а затем опускается на зелёный значок. — Да? Выходит так тихо и сипло, что её, наверное, просто не услышат. Но тут в динамике раздаётся такой знакомый пронзительный голос, не менее взволнованный, чем её собственный, но совершенно точно Юрин: — Алло, Бека? Ты не поверишь, что я только что узнал… Всё сказанное дальше смешивается в какой-то огромный снежный ком, который вот-вот качнётся и покатится с горы, с гулким рокотом сметая на своём пути мысли, чувства, память и остатки разума. «Медеу». Они… едут сюда. Будущей весной. Он позвонил. Ни словом не обмолвился о полученных смсках, но сказал, что приедет вся сборная. Ну и… что это всё значит тогда? Бексайнур хватает самообладания отвечать сдержанно и даже в тему, она слышит, что для Юры новость такая же неожиданная, как и для неё. Поэтому, когда эмоции стихают, беседа как-то закругляется сама собой. Плисецкий добавляет, что решил за три месяца подготовить новую программу, и грозным тоном заставляет пообещать, что Бека приедет посмотреть на их тренировки. Всё. Большего пока и не требуется. — Я буду ждать, — тихо говорит Алтын, когда звонок уже с минуту как закончен. Примечания: (1) Тек менің мәйітім арқылы! — Только через мой труп! (2) Қызым — дочка (3) Әже — бабушка (4) Жаным — душа моя, милая (ласк. обращение) (5) Ардақтым — милый мой, дорогой (ласк. обращение) (6) Sic mea vita est temporaria, cupit ardenter caritatem aeternam — Так как жизнь моя только временна, она жаждет вечной любви (лат., текст In Regards to Love: Agape)