Troublemaker

      — Утречка, семпаи, — бросаю на ходу Хаяме и Арикаве, которые сонно подпирали спиной стену и смотрели в окно напротив.       Инахо бубнит что-то нечленораздельное, а Котаро, подавляя зевок, встречается со мной глазами:       — Утречка, Рейн…       Почти сразу перевожу свои по ходу движения и бегу взглядом по толпе в коридоре, выискивая среди третьегодок шатенистую цель.       Спиной я чувствовала на себе удивленный и вопросительный взгляд Хаямы, но не оборачивалась, выискивая в толпе девушку… Замечаю ее возле лестницы и ускоряю шаг.       — Одза…       — Айда-семпай!       Замедляюсь и оборачиваюсь назад, видя улыбающегося парня, который торопливым шагом догонял меня в коридоре школы. Немного кучерявые темные волосы, карие глаза, добродушное лицо — это первогодка, который смотрел на меня еще на первой тренировке, словно мы знакомы, тогда же зарядивший мячом по затылку и продолжающий пялиться на всех тренировках впоследствии на протяжении почти трех недель.       От такого постоянного внимания, которое впивалось в спину и нещадно ее жгло синим пламенем, мне уже давно не по себе…       — Да? — спрашиваю у поравнявшегося со мной парня, продолжая идти в своем направлении.       — Меня зовут Усами Хиро! Я из мужской баскетбольной команды, — он засеменил рядом, слегка запыхавшись. — Вы не подскажете, где тут… э-э…       Приподнимаю вопросительно бровь, ожидая продолжения.       — Где тут автомат с соком? Я новенький, ещё не освоился!       Не освоился за три недели и не может найти автомат с соком, который находится на первом этаже сразу у шкафчиков?       Он прикалывается?       — На первом этаже возле шкафчиков, — останавливаюсь на месте, кивая в сторону лестницы. — Но он вечно заедает, так что лучше…       — Лучше стукнуть по нему с правой стороны, — раздался знакомый голос сзади.       — Х-хаяма-семпай! — первогодка даже немного отшатнулся, а после согнулся в приветственном поклоне. — Доброе утро! А я как раз тут у Айды-семпай спрашивал…       — …где автомат с соком? — Котаро усмехнулся. — Кажется, ты на прошлой неделе к менеджеру женской команды также подкатывал.       Усами в мгновение покраснел до корней волос.       — Я-я… это… все не так!       — Эй, — я подтолкнула плечом стоявшего рядом Котаро, — он же сейчас дух испустит. Вдруг, ты ему мозги мячом отшиб на тренировке, и он действительно забыл, где автомат?       — Ты хоть сама-то в свои слова веришь? — Хаяма скосился на меня скептическим взглядом, а после снова посмотрел на все такого же красного первогодку.       Глубоко вздыхаю, понимая, что объект моих поисков уже скрылся в недрах школы, и перевожу взгляд на Усами.       — Так что, Усами, тебе сок или все-таки?..       — Н-нет! То есть… блин, — он замялся, забегал глазами по полу, вздохнул, почесал затылок и нервно рассмеялся.       — Вы меня раскусили… — поднимает виноватый взгляд на меня. — Просто хотел познакомиться. Вы очень круто играете, Айда-семпай.       — Ну вот, совсем другое дело, — Хаяма с улыбкой похлопал кохая по плечу, — смотри, Усами, знакомиться — не стыдно. Стыдно — придумывать глупые предлоги и вести себя три недели как сталкер. Эффективнее будет прямо подойти и сказать: «Здравствуйте, меня зовут Усами, я ваш фанат» — разве нет?       Усами бросил на меня взгляд и, как только мы встретились глазами, сразу отвел свои в сторону и кивнул Хаяме, что-то пробормотав, но его голос затерялся в гуле разговоров окружающих нас третьегодок.       — Но, Усами, учти, — он наклонился чуть ближе к кохаю, что был на пол головы его ниже, — есть два момента. Первый: мозг Айды на восемьдесят процентов состоит из баскетбола…       — На пятнадцать из рисования и на пять из горячего шоколада.       С другой стороны Усами материализуется еще один третьегодка, насмешливо поглядывая в мою сторону карими глазами. Знакомая мамина теплота в них уже никак не вязалась с нотками злорадства.       Я не понимаю, они мне помогают или пытаются уничтожить мой имидж?..       Пора это прекращать…       — Так…       — А второй момент?.. — приглушенным голосом спрашивает уже довольно побелевший первогодка, переводя взгляд с одного семпая на другого.       — А второй момент… — Хаяма выпрямился, бросил на меня оценивающий взгляд, а после вновь отвернулся к первогодке и даже сделал серьезное выражение лица, — …ты же стремишься в основной состав, да? Для этого нужно все свободное время вкладываться в тренировки, а не с глупыми предлогами знакомиться с девушками, — он поднимает руку, указывая за свою спину в сторону лестницы. — В зале сейчас как раз начинается утренняя дополнительная отработка трехочковых бросков с Рео. Пойдешь сейчас — и еще успеешь присоединиться, а я за тебя словечко замолвлю, какой ты перспективный.       Искра, зажженная в глазах Усами еще с первых слов об основном составе, разгорелась настоящим пожаром. Стыд и смущение, которые он испытывал все это время под давлением семпаев, мгновенно испарились.       — Правда?! Спасибо, Хаяма-семпай! Я вас не подведу! Извините, Айда-семпай! — резко поклонился и помчал, начисто забыв о своем первоначальном намерении.       — Гениально. Подкупил карьерным ростом, — Инахо проводил взглядом первогодку, а после посмотрел на своего друга.       — Я не врал, — пожал плечами Котаро, — Рео и правда сейчас там, а парень действительно перспективный, просто энергию бы направить в нужное русло, — блондин поворачивается ко мне, — Рейн? Ты так и будешь стоять с открытым ртом, впечатленная моими менеджерскими навыками?       Еще несколько секунд прожигаю взглядом нахально улыбавшегося блондина, а после выдавливаю сквозь зубы:       — Да вы, блин…       — Помогли отмазаться от назойливой первогодки, да? — Хаяма довольно сверкнул клыком, а я сомкнула губы и отвела взгляд в сторону.       Он был прав: первогодка действительно напрягал и создавал перманентное ощущение слежки…       — Да… но, — я снова посмотрела на Арикаву и Хаяму, скрестив руки на груди и нахмурив брови, — теперь меня будут считать социопаткой, которая спит в обнимку с баскетбольным мячом, все время помимо тренировок рисует, а питается только горячим шоколадом.       — Ну, это почти правда, — невозмутимо подметил Инахо, моментально заслужив мой недовольный взгляд. — Ладно-ладно, я ушел, — натянул виноватую улыбку и довольно быстро слился с толпой.       — Так зачем ты искала Одзаву с таким решительным видом, словно решила свергнуть ее с поста капитана?       — Точно! Одзава! — я немного подпрыгнула на месте, вспоминая свою цель, которая благополучно испарилась из поля зрения благодаря этому цирку. — Потом скажу!       И быстрым шагом сорвалась с места, глазами бегая по ученикам.       — Эй! — притворно-обиженный голос Хаямы воткнулся мне уже в спину. И я, увлеченная своими поисками, оборачиваться на блондина не намеревалась — лишь махнула рукой.

***

      — Куда мы едем, Айда?       — Узнаешь.       — Я уже это слышал.       — Пожалуйста, потерпи, я скажу, как только приедем, осталось несколько минут…       Шатен вздыхает, откидываясь на спинку сидения автобуса. Я поправляю два букета цветов на коленях и продолжаю бездумно скроллить новостную ленту в телефоне, не вчитываясь ни в один пост перед глазами.       Сколько бы я не твердила себе и окружающим, но я не свыклась с этой датой в календаре.       Она год за годом вытягивает из меня самые прекрасные и одновременно ненавистные эмоции.       — Приехали, выходим, — на автомате подталкиваю Инахо локтем в бок и поднимаюсь с места, когда автобус тормозит на очередной остановке.       — Кладбище?..       Инахо растерянно перевел взгляд с единственного указателя на меня… В его глазах не было теперь и капли недовольства, которое он фоном источал последние пятнадцать минут дороги.       Весь день меня подпитывало непонятное чувство тревоги, а интуиция на пару с внутренним голосом кричали не ходить никуда сегодня одной.       Потому я, все же повинуясь шестому чувству, выхватила после занятий у ворот школы Арикаву и поволокла за собой на автобусную остановку, убеждая, что ему предстоит наиважнейшая миссия в его жизни.       — Я дошутился?.. Извини, твой мозг состоит не только из баскетбола, рисования и горячего шоколада!..       — Да не собираюсь я тебя убивать, — я выдавила из себя усмешку, проходя мимо потерянного Инахо. — Я… просто что-то подсказывало мне не идти сегодня сюда в одиночку.       Я продолжила идти вперед, надеясь, что Арикава пойдет следом.       — Почему именно я? — он поравнялся со мной.       — Из близких мне людей в Киото свободен был только ты: все остальные на тренировках, — ну, это почти правда, — я отпросила вчера себя с нее у Одазвы, но прерывать тренировочный процесс других не хотела… А… Любая одноклассница бы тоже не подошла — как видишь, мне все же нужен кто-то, с кем я буду чувствовать себя в безопасности.       Часом ранее я уже почти написала сообщение Котаро, который на пару с Соней знал о сегодняшней дате, но… в последний момент стерла. И причиной было не нежелание прерывать его тренировки.       Я чувствовала, что должна была взять с собой именно Инахо, но до сих пор не понимаю, как оценивать свой поступок.       Привести старшего брата на могилу нашей мамы, о которой он даже не подозревает — это правильно или бесчеловечно?       У меня не было в планах сегодня посвящать Инахо в подробности его родословной, но… когда-то это сделать придется. А сейчас мне лишь хочется, чтобы он услышал, каким замечательным человеком была наша мама.       Мы шли по ухоженным дорожкам меж серых камней. Вечерний загородный воздух был свежим. И некомфортно тихим. Даже птиц не было слышно. Эта тишина давила на барабанные перепонки, голову и душу. Наполняла меня солеными и едкими воспоминаниями, которые сжимали раненое сердце.       И эти воспоминания моих первых шести лет жизни с каждым годом становились все более туманными.       Со временем все превратится в образы и застынет парой самых ярких картинок. И это пугало до ужаса.       Я не хочу забывать маму и папу.       — Макото… Касами, — Инахо всматривался в две плиты, возле которых мы остановились. — Твоя мама?       Выдавливаю из себя мычание, не отрываясь от рамки с фотографией мамы, сделанной, кажется, в последний год их жизней.       — Роберт Браун… — шатен вновь заговорил.       Я перевела взгляд на Арикаву, который медленно присел на корточки и смотрел на основание плит.       Туда, где я год назад обновила фотографию. Где оставила отцу мяч, а маме пару рисунков: свой и ее. Рисунки, где мы все втроем. Такие счастливые.       — Твой отец… — он сказал это больше утвердительно, и я не посчитала нужным что-то ответить.       Все и так было ясно.       — Они… были прекрасными людьми, — подмяв под бедра юбку, я опустилась коленями на землю. Положила букет возле папиной плиты. — Папа, кажется, родился с баскетбольным мячом. Его таланты высоко оценили в университете и предложили поучиться в Японии по программе обмена. Мама тогда еще училась в школе… Случайно встретилась с отцом, который в первые свои дни в новой стране потерялся и никак не мог найти японца, который бы понимал такой сложный для них английский. А мама знала, потому что она — Касами. Потому что этого требовало положение в обществе. Потом она поссорилась с семьей и улетела с папой в Америку… Так мне рассказывала Джейн, подруга мамы.       Я просто говорила. Просто рассказывала. А Инахо просто молчал. И слушал. А может, и не слушал…       — Папа всегда был очень веселым… постоянно улыбался, подшучивал над мамой, когда она в очередной раз измазывалась красками или падала на пустом месте… Я все еще помню его взгляд, с которым он смотрел на маму… и сейчас я понимаю, насколько сильно он любил ее… Души не чаял… Во взгляде все читалось…       Привстала на коленях, невесомо коснувшись пальцам портрета улыбавшегося светловолосого мужчины. Взгляд плавно переместился на соседнюю плиту. Темноволосая женщина стояла в пол-оборота, смотрела в даль и мягко улыбалась, убирая за ухо прядь волос.       — А мама… — я вобрала в легкие побольше воздуха и протяжно выдохнула, скосив взгляд на Инахо и убедившись, что он внимал моим словам. Голос подрагивал, душу терзали воспоминания, но я старалась держаться: — мама… она была необычной. Джейн мне как-то сказала: «Твоя мама была воплощением противоречия: внешность коренной японки, строгое воспитание приверженцами традиций из высших слоев общества, исключительная образованность уживались в ней вместе с вечной неуклюжестью, рассеянностью и характером сорванца». Мама не ладила с устоями ее семьи… никогда не считала себя какой-то «особенной» и «выше других людей», а именно этого от нее требовала семья. Они хотели от нее лучших корочек об образовании, выгодный брак с кем-то из «сливок общества» и наследование их корпорации. А мама желала свободной жизни… Счастливой жизни. Простой… Хотела жить с любимым человеком, растить любимых детей, заниматься любимым делом… Знаешь, как она рисовала? — я с воодушевлением посмотрела на Инахо. — Просто изумительно! — и ткнула пальцем в рисунок, сделанный ее волшебными руками. Выученными движениями открыла в галерее телефона альбом и сунула его Арикаве, у которого не осталось выбора, кроме как взять его и начать листать фото. Мамины работы я давно запечатлела в цифровом формате и обращалась к ним в минуты ностальгии.       Инахо издавал некое подобие удивленных звуков, пролистывая фотографии одну за другой. Тяну уголки губ, видя искреннюю реакцию Арикавы, и кладу цветы для мамы.       — Готовить она не умела… но до жути обожала порядок в доме. И при любом намеке на плохое настроение бралась за швабру, тряпку и мыла все, что попадалось под руку. А еще была ипохондриком — после каждого моего или папиного чиха тащила нас на очередной чек-ап организма. У нас был кот, и он тоже не мог избежать участи посетить лишний раз ветеринара, — я улыбнулась своим мутным воспоминаниям, ясность которым придала Джейн рассказами о родителях. — Она мечтала о доме, собаке, тихом уголке под тенью дерева, где могла бы поставить мольберт и творить, творить, творить… помню еще, как выпрашивала у мамы братика или сестренку… они действительно хотели большую семью… — я опустила взгляд на нашу фотографию, которой уже было не суждено пополнится.       Но у меня есть Инахо… у меня есть брат, которого я так выпрашивала у мамы…       — Они так рано покинули этот мир… — Инахо наконец заговорил.       — Да… маме было семнадцать, когда она сбежала от семьи и улетела с папой в Америку. Школу она не окончила, но хорошо знала английский, поэтому решила сразу искать работу… Они с папой любили друг друга, а так как законы штата позволяли вступить в брак с шестнадцати лет без согласия родителей, то почти сразу поженились, чтобы мама могла получить гражданство. Они встали на ноги: мама нашла работу, папа окончил колледж вместо университета, а потом появилась и я…       Я замолчала.       Со слов охранника мама родила Инахо в семнадцать, тогда же сбежала в Америку… Но я появилась после того, как папа окончил колледж — это два-три года. Разница между мной и старшим братом должна быть не один год, как у нас с Инахо, а два минимум…       Почему я все это время закрывала на такую несостыковку глаза?       Я чувствую в Инахо что-то родное… я вижу в его глазах мамины… тут не может быть ошибки.       Обязательно нужно будет навестить детский дом Арикавы.       — …а на мой шестой день рождения произошла авария.       Арикава тяжело вздохнул.       — Котаро ведь это знает?       Положительно мычу.       — И Соня.       — Он несколько раз повторял мне не поздравлять тебя с днем рождения сегодня…       — Я давно хочу поменять дату рождения и по документам… руки никак не доходят…       — Добрый вечер, Рейн.       Голос был распознан мной в мгновение. А уже в следующее тело выпрямилось, параллельно разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, сразу встречаясь с нечитаемым взглядом. Темно-карий цвет, близкий к черному, не выдавал и капли родственной мягкости. Кожа под глазами лежала темными синяками, окантованными возрастными морщинами. Свойственное японцам долгое старение любого незнавшего может ввести в заблуждение, что стоящая передо мной женщина не моя мама или тетя, а бабушка.       Но этот человек не заслуживает, чтобы его называли таким теплым и родным словом.       — Вы…       — Манерам ты так и не научилась, — взгляд не меняется, а плечи еле заметно передергиваются.       Тело сковал металлический отблеск в ее тоне, а окружающий мир сузился до этой женщины в традиционном японском кимоно сдержанных цветов.       Воздух казался ядовитым. Я не могла подобрать ни слова, лишь инстинктивно сделала крошечный шаг назад, сталкиваясь плечом с Инахо.       Он тут же выдвинулся вперед, заняв позицию между мной и Хирако. Спина выпрямилась, плечи напряглись, как и пара охранников в деловых костюмах за главой семейства Касами.       Женщина не считала его чем-то большим, чем пустое место — ее тяжелый и безразличный взгляд задержался на нем не больше доли секунды, скользнул мимо моих глаз, затем по возложенным цветам и вернулся ко мне.       Ни капли сочувствия, жалости, сожаления и уже тем более — ноток тепла.       Только ледяное, всепоглощающее презрение.       — Вижу, ты продолжаешь жить в их мире призраков, — ее голос был ровным и тихим, но каждое слово впивалось в кожу, как игла. — Такая же слабая. Сентиментальная.       Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Дрожь поднималась от коленей до подбородка.       Не от страха. От ярости.       От ненависти, накопленной за все эти одиннадцать лет.       — Уходите, — выдохнула я, не отрываясь от карих глаз. Голос дрогнул, но не сломался.       Она не удостоила это ответом. Ее внимание медленно, с убийственной холодностью, переместилось на Инахо. Хирако изучала его несколько секунд, и в ее глазах что-то еле заметно щелкнуло… На мгновение, быстро скрывшись за маской полного безразличия ко всему.       — Приводишь сюда случайных людей… для чего? Придать смысл их гибели? — она усмехнулась. — Устраиваешь спектакли скорби, чтобы маленькую, бедную сиротку пожалели. Как мерзко, — взгляд вонзился в меня, — и унизительно. В тебе течет кровь Касами…       — Заткнитесь, — сквозь зубы прошипела я, и на этот раз голос звучал твердо. Я шагнула вперед, равняясь с Арикавой. — Вы не имеете права здесь находиться. Не имеете права оскорблять ни родителей, ни меня, ни моих друзей. Вы стали для нас никем, когда отказались сначала от своей дочери, а после и внучки.       Лицо осталось неизменным, за исключением чуть дрогнувших уголков губ.       — Я не отказывалась. Я пыталась спасти ее от нее самой. Но она предпочла сбежать с первым встречным, который пообещал ей сказку. И куда эта сказка ее привела? — она кивком указала на могилу. — К вечному забвению. К тому, что о ней помнит лишь невоспитанная девчонка, носящая чужую фамилию и иностранное имя. Так ведь, Айда Рейн?       Ее слова повисли в воздухе. Ядовитые, источающие лишь неприязнь, они словно содрали с меня кожу, оставляя обнаженной и беззащитной. Я чувствовала, что слезы подступают, но глотала их, не позволяя ощутить ей это удовольствие.       Инахо, до этого момента молча наблюдавший за происходящим, слегка наклонился ко мне:       — Айда, давай уйдем, — его голос был спокоен, но я чувствовала в нем сталь. Я чувствовала его желание защитить меня сейчас, и это окутывало теплым облаком саднящее сердце. — Она того не стоит.       Я посмотрела на него — в его уверенные карие глаза, такие же, как у мамы. На улыбающиеся лица родителей на фотографии. И после — на ледяную маску женщины передо мной.       Правильно. Она того не стоит.       — Вы ошибаетесь. Их жизнь была ярче, насыщенней и счастливей, чем ваша когда-либо. А вы… а вас к чему привело следование своим принципам? К потере дочери и внуков? Кто вас будет помнить добрыми словами, когда сами окажитесь на их месте? У вас не будет даже такой невоспитанной девчонки с чужой фамилией и иностранным именем!       Повернувшись к ней спиной и бросив последний взгляд на родителей, я двинулась с места твердым шагом.       Инахо почти сразу же поравнялся со мной, а за плечами я не слышала больше ничего. Ни оклика, ни вздоха, ни единого проявления эмоций — ничего. Лишь гробовую тишину.       Мы шли по дорожке, и только когда кладбище скрылось из виду, а впереди показались очертания остановки, я прильнула плечом к ближайшему дереву, чувствуя, как все тело предательски затряслось. Ком в горле никак не сглатывался, а застывшая пелена перед глазами размывала взгляд.       Ощущение угрозы покинуло, оставляя за собой лишь неизлечимую горечь и желание провалиться под землю.       Слова давались мне тяжело, но я попросила Инахо отойти к остановке. Он молчал несколько секунд, видимо, сомневаясь, стоит ли оставлять меня пусть и на выходе из леса, но одну.       И как только раздались удаляющиеся шаги, я опустилась на землю и, зажимая рот ладонями, наконец дала волю чувствам.       Я не знала, о чем думал Инахо, но сегодня он увидел самую уязвимую часть моей жизни. И не отвернулся.

***

      — Рейн? Инахо? — Соня замерла посередине холла, держа в руках пару книг. Голубые глаза задержались на моих, а после мазнули по Арикаве: — А вы… — она осеклась, закусила губу и нервно улыбнулась. — Рейн! Я купила несколько видов горячего шоколада — пойдем их уничтожим! — в секунду преодолела расстояние и уже подхватила меня под локоть.       — Погод…       — Арикава, звиняй, я ее забираю, иди Хаяме составь компанию, а то довел парня своим отсутствием — аж в библиотеку зашел!       — Он в библиотеке? — я прибалдела озвученному факту, вытаращившись на рыжеволосую.       — Это было даже обидно.       Прикусываю изнутри губу, медленно переводя взгляд на упомянутого любителя почитать.       Котаро подпирал плечом дверной проем обители знаний.       Рука держала книгу.       А на лице играла напускная обида.       Но эта маска насупившегося мальчика продержалась ровно две секунды. Его взгляд, скользнув по моему лицу, мгновенно стал серьезным. Он знал. Он прекрасно понимал, откуда мы вернулись и почему я выгляжу так, словно меня переехал каток.       Он всегда слишком быстро считывал мое состояние.       И я даже не знаю, должно меня это радовать или пугать…       Изумрудные глаза переместились на шатена. Было во взгляде что-то… непонятное… Озадаченность в перемешку с недовольством.       — Представляете — меня похитили, — заговорил стоящий рядом со мной шатен, в сдающемся жесте поднимая руки, — выловили у школьных ворот, угрожали расправой и увезли в неизвестном направлении.       Дыхание Сони, продолжающей удерживать меня, перестало доноситься до моих ушей.       Котаро сканировал нас взглядом несколько секунд. А после прикрыл глаза и вздохнул.       Он оттолкнулся от косяка и подошел ближе, стараясь, чтобы его шаги выглядели непринужденно. Но я заметила, как плотно он сжимает пальцами книгу… Остановился в паре шагов от меня.       — Верю, — поймал мой взгляд и ухмыльнулся, — она на такое способна.       — И не только на такое…       — Видел бы ты, как она зыркает на кохаев на тренировках, — ухмылка обнажила клык, а глаза переместились на Арикаву.       — Как представлю…       —Ага, полтора метра ярости, — насмешливый тон так и сочился из них обоих. — Она когда впервые увидела, сколько ест Эйкичи, читала ему получасовую лекцию о тяжести в желудке, изжоге и нагрузке на сердце. Он даже последнюю тарелку риса не доел.       — Бедный Эйкичи… Мне Рео рассказывал, как она случайно заметила в вашей раздевалке тактическую доску и отчитала вашего тренера, что, цитата, «схемы не понятные, кривые, эстетически неприятные и могут ввести баскетболистов в заблуждение, из-за чего они проиграют матч». Перерисовала и ушла довольная. А тренер и слова не сказал, лишь долго вглядывался доску.       — Ладно тренер — даже Акаши оценил! Помню, однажды…       Он замолчал, заметив, что я насупилась. Но в его глазах продолжали танцевать веселые искорки.       Я должна была разозлиться за насмешки надо мной, но… это возымело обратный эффект.       Внутри странным образом становилось легче. Эта дурацкая, бессмысленная болтовня создавала ту самую обыденность, которая была мне сейчас так нужна.       — Ладно, парни, — Соня вновь оживилась, покрепче сжимая мой локоть, — нам с Рейн пора удалиться на научный эксперимент по изучению влияния какао-бобов на настроение человека!       — Отлично, самое время поесть, — Инахо двинулся в сторону лестницы.       А Котаро, продолжая стоять на месте, перевел взгляд на меня. Его насмешливость куда-то испарилась, оставляя после себя тихое, ненавязчивое беспокойство, и лишь глаза вопрошали: «Точно все в порядке?»       Выжимаю из себя слабую улыбку и киваю.       Успеваю уловить в его взгляде нотки сомнений перед тем, как танк-Лисицына потащила меня вверх по лестнице.       Оборачиваюсь после первой половины ступенек на второй этаж и вновь встречаюсь с темно-зелеными глазами, обладатель которых еле заметно вздрогнул и отвернулся в сторону, быстрым шагом уходя из моего поля зрения.       Поднявшись в комнату, Соня усадила меня на кровать и приказала ничего не делать, а сама принялась хозяйничать. Щелкнула чайник, достала несколько коробочек горячего шоколада, обыскала все шкафчики в поисках чего-то известного только ей. Ее движения были резковаты, а повалявшаяся несколько раз по полу одна из коробок шоколада лишь доказала волнение подруги.       — Так! — она хлопнула в ладоши и повернулась ко мне. — Первый этап — горячий шоколад, — ловко подкатывает к моей кровати тумбу и расставляет на нем кружки с манящим шоколадным ароматом. — Второй этап — что-нибудь сладкое! — подкидывает на импровизированный стол остатки былой роскоши — недоеденную шоколадку, пару конфеток и тарелочку с несколькими печеньками и осиротевшей вафелькой. — А третий… — замерла над тумбой, задумчиво вглядываясь в угощения…       — Судя по всему — сахарная кома.       — Шутки шутишь — замечательно, — довольно заулыбалась Лисицына, отмерев и плюхнувшись напротив меня на кровати с кружкой в руке. — Третий по ситуации!       Тяну уголки губ вверх, приятно удивляясь такой заботе от непредсказуемой старосты, и хватаюсь двумя руками за теплую кружку.       Наполняю легкие шоколадным ароматом и делаю первый маленький глоток. Густой, сладкий, обволакивающий истерзанную за сегодня душу, он словно смывал привкус той ледяной ненависти, которой было пропитано общение с Хирако.       Я подняла глаза на Соню, встретившись с голубым океаном интереса и тревоги. Но та почти сразу отвела взгляд, застучав ногтями по фарфору.       — Прикинь, есть шоколад со вкусом мяты! Следующим его попробуем! А еще…       Но я перебила ее.       — Мы были на кладбище, — я видела, как тяжело рыжеволосой давалось строить со мной диалог и стараться не наступить на мину.       Соня замерла, и в ее глазах мелькнуло понимание. Конечно, она, как и Котаро, все понимала. И догадывалась, где я была.       — Инахо… решил составить тебе компанию?       — Да нет… он, в общем-то, был прав: я утащила его за собой после занятий, не сказала куда и зачем, просто попросила побыть рядом… Я просто… не хотела быть одна. Не знаю, почему именно он… шестое чувство подсказывало.       Я решила не говорить никому, кем приходится мне Инахо. О существовании моего брата знают лишь родители, Рико и Котаро, но я дала себе обещание: никто не узнает, что это именно Инахо Арикава раньше самого Инахо Арикавы.       Иначе это будет нечестно по отношению к нему…       — И как… все прошло? — голос Сони стал значительно тише.       Я долго молчала, вглядывалась в плавающее свое отражение в шоколаде. В глазах смотрящей на меня девушки я видела не только боль от вскрытой раны на сердце…       Там таилось… Облегчение? Надежда?       Ненависть к Хирако смешивалась с теплом, которое давало присутствие Инахо. Его братская поддержка, о которой он и не подозревал, помогала держаться.       Это не могло быть ошибкой — он мой брат. Во мне звучала та же интуиция, что и сегодня утром, когда я позвала его с собой. А заведующая детским домом и охранник Касами просто запутались в датах…       — Сначала все было… нормально. Я рассказывала ему о папе, о маме. О том, каким он был классным баскетболистом, а мама — художницей… — голос дрогнул от легкой волны тоски, проникнувшей под ребра. — И он просто слушал. Не перебивал. Не пытался как-то утешить. Молчал и слушал.       Встречаюсь глазами с Соней, которая внимательно смотрела на меня и источала только понимание.       — Иногда именно это и нужно, — она сделала глоток шоколада, — просто чтобы кто-то был рядом.       Положительно мычу и выдыхаю, ощущая, как постепенно становилось легче.       Светлые моменты было вспоминать гораздо приятнее ядовитых плевков от Хирако точно в душу.       — А потом пришла она, — пальцы крепче сомкнулись на кружке.       Я не стала вдаваться в подробности, дабы не спугнуть укрепляющееся во мне ощущение безопасности и спокойствия. Произнесенной мной фразы было достаточно, чтобы Сонино лицо исказилось от ярости.       Она знала, кем были мои кровные родственники. И все поняла без слов.       — Знаешь, что самое главное… Сегодня были и хорошие моменты, — я улыбнулась сама себе, вспоминая поддержку Инахо. — Я смогла рассказать кому-то еще, какими прекрасными людьми были мои родители… я… я смогла дать отпор Хирако…       — Умница, — Соня придвинулась поближе, накидывая на мои плечи плед и облокачиваясь спиной на стенку рядом. — А Инахо… а он как себя повел?       — Он заступился, — я поудобнее поправила плед, — встал между нами, говорил, что она этого не стоит, что лучше просто уйти… А потом дал мне побыть одной и устроить истерику у клена.       — Я рада, что он тебя поддержал, — она накрыла мою ладонь своей, слегка сжав.       Соня мягко улыбается. Я — в ответ.       Хирако, отравившая сегодняшний день, все меньше оказывала влияние на текущее настроение. То тепло, которым меня окутали друзья, та обыденность, которую они старались привнести в этот день, то молчание, где это было необходимо — за все это я была им безмерно благодарна.       Как и своей семье Айда, которые знали, что этот день лучше никак не выделять среди других и продолжали в семейном чате присылать смешные видео, картинки, фото… Звонили пару раз, общаясь на совершенно обычные темы… Они знают меня. Они меня давно выучили и научились распознавать мое состояние, когда мне нужна была помощь.       — Соня… — я поднимаю глаза на подругу, сразу встречаясь с ее, — спасибо.       Лицо Сони озаряет улыбка, отдававшая нотками облегчения, и та аккуратно притягивает меня к себе, заключая в объятия.       — Малышка, ты заслуживаешь быть самой счастливой, и никакие призраки прошлого не посмеют этому помешать, — она поглаживала меня по волосам, — иначе я сама лично задам им жару! Ой!.. — осеклась, когда в порыве воинственной речи заехала мне по макушке локтем. — Прости!       Я отстранилась, закутываясь снова в спавший ранее с плеч плед, и даже немного посмеялась.       Больно уже не было.       Соня, увидев мою реакцию, нервно похихикала.       Но через несколько секунд на ее лице отразилась озадаченность. Глаза забегали в разные стороны, а пальцы теребили край моего пледа.       Ставлю на тумбу кружку и слышу Сонин голос:       — Извини, что лезу не в свое дело… но все же… почему ты позвала не Хаяму?       Вопрос Сони повис в воздухе, тревожный и неожиданный. Я замерла, пытаясь подобрать убедительный ответ без раскрытия нашего с Инахо родства. И это было действительно тяжело.       Я видела, как наша староста смотрела на своего семпая. Видела тот особенный взгляд, с которым она смотрит только на него, и это странное отношение, приправленное сарказмом, шутками, желанием его как-то «поддеть», вывести на эмоции и обратить на себя внимание.       Один шаг сейчас не туда — и я могу оставить трещину на нашей с Соней дружбе.       Почему не Котаро?       Я действительно хотела позвать его, и «нарушение его тренировочного процесса» убедительной причиной не было. Я знала — он бы согласился. Поддержал. Дал побыть собой. Был рядом и позволил бы прожить эту необходимую грусть. Как позволял плакать в его присутствии. И не один раз.       Но… разница между присутствием Котаро и Инахо?       И прежде, чем я успела найти ответ, Соня, не глядя на меня, осторожно добавила:       — Просто… извини… Может, у вас с Инахо… что-то изменилось?       — Нет! — неожиданно и для самой себя я ответила слишком громко и резко. — Ничего…       Времени думать больше нет… Выжимай из себя максимум, Рейн!       — Дело в том, что… — вспоминай, дура! — я много плакала при Котаро.       Первая залетевшая в голову мысль была озвучена сразу без промедления. Прячу лицо в ладони, упираясь ими в колени, и говорю быстро, пока не передумала:       — С уходом родителей я заставляла себя быть сильной, справляться со всем самостоятельно и не показывать слабину. И все было под контролем, пока я не перебралась в Японию. Пока… не познакомилась с новыми людьми, пока не познакомилась… с ним. Он слишком хорошо считывал мое состояние и вытаскивал эмоции, которые я в себе душила. Я просто… плакала. А он просто был рядом.       Поднимаю голову и встречаюсь с широко раскрытыми глазами Сони. В них читался не просто интерес, а какое-то новое, глубокое понимание.       Снова опускаю глаза, всматриваясь в узоры на пледе.       — И сегодня… — я сглотнула, пытаясь объяснить то, что сама не до конца осознавала, но каким-то образом смогла вытащить из себя, — сегодня я не могла позволить себе быть такой уязвимой. Чувствовала, что она могла прийти. И перед ней… перед ней я должна была выстоять. Остаться несломленой. Сильной. Я должна была постоять за себя. Я побоялась, что… что это снова случиться… Что снова расплачусь рядом с ним. И тогда она бы добилась своего. Увидела бы меня слабой и упивалась этим до конца своих дней…       Делаю паузу, пытаясь уловить летающие обрывки мыслей.       — А с Инахо… не знаю…. Я просто почувствовала, что так будет лучше. Что я не дрогну перед Хирако. Смогу выстоять… Он словно… старший брат? Дает опору, но не провоцирует на слезы.       Украдкой смотрю на Соню, взгляд которой я уже с трудом понимала. Голубой омут не моргал. В нем было какое-то странное сочетание легкой тревоги, осознания и сложного мыслительного процесса… Пальцы все также теребили плед, но поза уже казалась менее напряженной…       — Получается, — она отвела взгляд, — рядом с ним твоя защита ослабевает сама по себе. И ты этого боялась… А сегодня тебе нужно было казаться сильной, а он, значит… делает тебя настоящей? Со всеми слезами, болью, слабостями…       Ее взгляд наконец обрел точную эмоцию. Она смотрела на меня с теплотой и пониманием.       — Я просто подумала… если присутствие одного человека так на тебя влияет, что ты даже отказываешься от его поддержки в трудную минуту, чтобы не «испортиться» перед врагом… Может, это что-то значит?       Я хотела возразить, но лишь закусила губу.       Объяснение, почему я позвала с собой Инахо, а не Котаро, было вынуто из меня с натяжкой, но… там была правда. Я действительно позволяла себе плакать при нем.       И не отрицаю, что могла снова это сделать на глазах у Хирако, если бы он был рядом.       Соня театрально прочистила горло, вновь привлекая мое внимание.       — А еще… — она даже натянула часть пледа на свои колени, — когда я увидела вас вместе… мне стало не по себе. Я знаю, это глупо, но…       — Соня, — я положила свою ладонь поверх ее, несильно сжав, — между нами ничего такого нет. И никогда не будет, — я мягко улыбнулась, перехватывая ее взгляд, медленно наполняющийся облегчением. — Он мне не интересен в этом плане… Вот уж кого, а такую же катастрофу как я точно бы не хотела видеть в роли пары.       Лисицына тихо похихикала.       — Я знаю… и понимаю это, но… просто чувства берут свое, а в голове появляются странные и навязчивые мысли… — она вздохнула. — Особенно, когда вижу, как вы хороши ладите.       — Мы ладим как брат и сестра, — мягко поправила я, снова чувствуя горечь от невозможности сказать правду. — И ничего больше.       Соня изучала мое лицо еще мгновение, словно проверяя искренность моих слов, а затем расплылась в довольной улыбке.       — Ладно, хватит серьезных разговоров, — подскочила с кровати, — я пойду в душ, потом попробуем тот шоколад с мятой. А ты… подумай над тем, что я сказала про Хаяму.       В этот момент рядом на кровати завибрировал телефон. «Если Соня еще не напичкала тебя шоколадом до состояния комы, маякни, что жива»       Я не смогла сдержать улыбку.

«Еще жива, но Соня пыталась»

      — Хаяма?       Положительно мычу, отвечая уже на следующее сообщение. Такое же бессмысленное и обыденное.       — О… видела бы ты его сегодня… — пальцы замирают над клавиатурой на середине сообщения, а взгляд переводится на коварно улыбающуюся старосту. — Сначала огрызался на всех подряд на тренировке, потом наорал на кохая, который спросил расписание тренировок, и отправил бегать на стадион. Мибучи спросил, не заболел ли он, а он так посмотрел… — Соня вздохнула. — Телефон из рук после тренировки не выпускал. Я думала, он его раздавит — так сильно сжимал. У меня постоянно спрашивал, где ты, а потом увязался за мной в библиотеку, взял книжку по истории и уткнулся в нее.       Несмотря на улыбку, с которой она это говорила, ее слова заставили мое сердце сжаться. От представления именно такого Котаро, обычно веселого, саркастичного и невозмутимого, стало немного не по себе.       Можно было, наверно, ему хотя бы сообщение написать, что со мной все в порядке…       — Но он, вроде, оттаял, как только вас увидел, не загоняйся, — Соня похлопала меня по плечу.       Она собрала по комнате вещи и вскоре скрылась за дверью.       А я осталась сидеть в тишине, пока ее слова медленно оседали в моем сознании.       Соня была права. Я давно признала, что Котаро был близким мне человеком. И его присутствие действительно могло лишить меня сил противостоять Хирако. С ним я начала позволять себе быть не сильной Рейн, а просто… Рейн? Уставшей, растерянной, иногда — слабой.       И я даже не успела понять, в какой момент это началось…       А еще… я поняла, что он не просто позволял мне плакать — он давал мне понять, что в этом проявлении слабости ничего страшного нет.       Вожу пальцами по потухшему экрану телефона, размазывая отпечатки, и вспоминаю, как он стоял в дверном приеме библиотеке. Как его взгляд мгновенно стал серьезным, когда встретился со мной глазами. Он изначально видел слишком много… и читал меня как открытую книгу, даже когда я сама не понимала, что со мной происходит.       Он важен для меня.       Определенно.       И… это осознание приятно греет изнутри. «Спи. Завтра утром тренировка»       Обычное сообщение, простая забота.       Но после слов Сони я смотрела на него иначе.

«Спасибо, Котаро»

      Получаю после этого несколько вопросительных знаков и таких же смайликов, но лишь улыбаюсь, а пальцы сами находят еще один диалог.

«Спасибо за сегодня, Инахо»

      В этот я день наконец сделала шаг навстречу своему старшему брату. Я начала этот долгий и кропотливый путь, чтобы подготовить его к тому, к чему, черт возьми, вообще никак нельзя подготовить. «Пожалуйста! Родственники у тебя, конечно, жуть…»

«И не говори… врагу не пожелаешь»

Но настоящая жуть, Инахо, в том, что это и твои родственники…