Падение

POV Рия Как всегда я чувствую себя спокойно в его руках, глупо конечно, учитывая, кто он, и что я сделала. — Что теперь? — даже не знаю, какой ответ меня устроит. — Теперь, если формально, то я должен арестовать тебя, а то и пристрелить, — говорит он спокойно, забирая меня на диван. — А если неформально? — говорю кусая губу. — Если неформально, то ты уезжаешь и больше не возвращаешься в страну, — Эрик встаёт и подходит к минибару, набирает два стакана виски, садится рядом, протягивая мне один. — И вы хотите этого, Генерал? — а вот на этот вопрос мне интересен ответ. — Не испытывай моё терпение, Рия. Оно не железное. Я уезжаю вечерним поездом, так и не попрощавшись, оставив его в тёплой постели и разбивающейся на части стране. Вопреки моему желанию забрать Тими, я не еду туда — понимаю, что не смогу позаботится о нем, пока не закончится война. Мой отец с Сетом в Париже, у нас там небольшой домик, еду к ним. Надо обсудить дело, как всё прошло и что мы делаем дальше. Выслушивать каких-нибудь похвал нет настроения, почему-то мои предательства становятся ключом игры. Ненавижу всё это. Ненавижу врать. После, когда я выжата как лимон, еду в гостиницу, я уже не шпионка, я безработная. Моя миссия выполнена, и отец не хочет рисковать моей жизнью. Даже он не настолько наивен, чтобы думать, будто Генерал сам меня отпустил, он верит, что я сбежала. Хотя если бы он знал Эрика лучше, то понимал всю абсурдность мысли. От него никто не сможет уйти. Если он не отпустит. И вот уже месяца три, я свыкаюсь с мыслю, что он отпустил меня, не просто отпустил — сам предложил сбежать из страны. Значит, я не значу ничего для него. Вот она реальность. И потому, когда мне звонит Демиен и предлагает ехать с ним в Кению помочь с заданием, я соглашаюсь. Последние недели мы как-то сблизились, просто грустить в компании куда приятнее, чем в одиночку. Мы летим на самолёте, под прикрытием: он в роли священника, я же монахиня. Наша цель — золотой тотем, за которым охотится Генерал, а я хочу насолить ему больше всего на свете. Если честно, я не совсем понимаю, почему они думают, что эти артефакты помогут им одержать победу, но обязательно спрошу Эрика, когда уведу у него из-под носа его драгоценность. До Найроби доезжаем к вечеру, наша гостиница оставляет желать лучшего. Я битый час жду, когда придёт моя очередь принимать душ в общей женской ванной, и когда очередь настаёт, оказывается, что душем они называют одну единственную тонкую струйку воды. Кое-как моюсь и поверх полотенца натягиваю паллий. Нет, ну каким надо быть идиотом, чтобы забронировать коммунальную гостиницу? А такие вообще существуют? Оказавшись снова в своём, на удивление чистом номере, я раздеваюсь. Здесь адская жара. И это ночь, что-же будет днём? А вот днём температура достигает тридцати пяти в тени. Одно радует: мы держим путь к племени Луо, а они находятся сравнительно недалеко от нашего местоположения. Наш проводник сзади, Демиен за рулём, я же сижу рядом, хоть на мне белое тонкое платье, я чувствую, как медленно, но верно таю от невыносимой жары. — Если окажется, что ты притащил нас сюда зря, клянусь, я возьму тебя в плен, не пуская мыться месяц, — он только смеётся на мою угрозу, его смех будит во мне недопустимые воспоминания, вот так мы ездили с Эриком, он смотрел на меня из-под ресниц и я понимала, что таю. Да, блядь, ирония, эта адская жара даже близко не обжигает, как взгляд Генерала. — Согласна? Рия, ты вообще слушала меня? — Прости, Демиен, повтори пожалуйста. — Говорю, пока я буду знакомить их с библией, ты пойдёшь в их святилище и поменяешь тотем. — Ага, интересно, а это будет так же легко как и слышится? — Брось, малышка, ты самого Генерала обставила, — да, я помню, каждую деталь этого дела, и каждый его сантиметр. Во мне. — Ладно, — я уже мысленно представляю, как проверну это дело, когда впереди видим пост, — а разве здесь должны быть военные? — обращаюсь к проводнику, но когда вижу страх в его глазах, понимаю, что нет. Я успеваю накинуть на себя паллий, когда нас останавливают.Это два внедорожника и человек двадцать в военной форме. Они что-то говорят на непонятном нам языке. Но, похоже, проводник понимает. — Они спрашивают, кто вы и куда направляетесь? — говорит нам гид, у него опущена голова, я замечаю, что он избегает прямого взгляда с военным. — Скажи им, что я священник, а она монахиня, — говорит Демиен, — скажи, что мы держим путь к народу Луо, — парень кивает и начинает переводить. Когда он заканчивает, военные говорят что-то своему главному, смотря на меня, тот качает головой и вся эта компания начинает смеяться. Не нужно знать языка, чтобы понять, что они надо мной пошутили. Сжимаю кулаки и молюсь про себя о спокойствии, но я забываю, что рядом Демиен и он не спустит этого просто так. — Что сказали эти уроды? — он зол. Да даже странно вечно спокойного и весёлого парня, видеть агрессивным и воинственным. — Что вас они отпустят, но прежде они хотят, чтобы мисс спела им молитву, -я не успеваю и глазом моргнуть, как Демиен уже на их главаре, использует как грушу. Пока остальные реагируют, мой друг успевает выбить тому два зуба. Естественно, мы под прицелом, нас куда-то везут. Причём на нашей же машине. Переводчик говорит наконец, что это, судя по их диалекту, повстанцы, они, чтобы обеспечить себе оружие, занимаются куплей-продажей. — Ну значит, не страшно, подумаешь продавцы, — успокаиваю Демиена, они почему-то не били его по лицу, а по прессу надавали. — Не совсем обычные продавцы, — продолжает Эмиль, наш проводник. — Браконьеры, да? — ненавижу жестокое обращение с животными. Хотя и о чём это я? За окошком вторая мировая. — Работорговцы. — Рабо, блядь, чего? — понятно, почему не по лицу. — Демиен, во что ты нас втянул? — я негодую, моё лёгкое шоковое состояние не даёт здраво мыслить. — Может это твоё невероятное невезение, — и он прав. Ничего, думаю, вот доедем и разберёмся. Хотя и чем дальше, тем хуже. А самое страшное, что я только начала думать, что всё налаживается. — И всё же, как они там оказались? Вроде на территории Луо спокойно. — На территории Луо? — переспрашивает Эмиль, — мы на окраинах поселения Луи были. — А это не одно и тоже? — пока до моего горе шпиона доходит, что мы, блядь, вообще, оказывается, не туда ехали, я обращаю внимание на быстро меняющийся пейзаж за окном внедорожника, мы уже даже не в саванне, мы, сука, в пустыне. — Демиен, напомни мне больше не пускать тебя за руль, — что я говорила про жару в тени? Я не просто вспотела, моё платье уже давно прилипло к телу, не говоря уже об одеянии монахини, не терпится снять этот головной убор. Я сейчас даже налысо могла бы постричься, лишь бы не так жарко было. Бедный Хю, как он там? Я его чуть не придушила, пока он меня перекрашивал обратно в брюнетку. Видите ли, рыжая я ему казалась менее злой. Мои мысли сбиваются, когда мы резко тормозим. И теперь мне становится по-настоящему страшно. Просто вооружённые повстанцы одно, но совсем другое — видеть огромных вооружённых людей на величественных животных. Это Туареги, кочевники пустыни. Пытаюсь вспомнить ту малость, что я о них читала. Они живут при матриархате, кажется, и у их мужчин принято закрывать лицо, даже когда они едят и спят. И это все мои знания о них. Но они завораживают. Когда нас выталкивают из машины, я замечаю, что их не меньше сорока человек, и похоже главный у них тот, кто восседает на чёрном коне, потому как наш уже беззубый захватчик обращается к нему. Тот то и дело смотрит на нас, то есть он поворачивает голову в нашу сторону. Он настолько низко опустил свой головной убор и настолько натянул лицевой платок, что глаз не видно. Закончив разговор, беззубый подходит к нам и обращается к Эмилю. Затем тот сообщает нам весьма ужасную новость. — Вы, С. Отец, им не нужны, а вот её они покупают. — Нет, не в коем случае, — Демиен кричит, он обращается к всадникам в синем: — У нас есть золото. Мы дадим вам золото. Только отпустите её, возьмите меня! — я совсем забыла про тотем, подделку. Похоже, наши захватчики прекрасно поняли каждое его слово и наставили на нас оружие. Что-то по-прежнему говоря на своём языке. — Он говорит, что золото принадлежит им, как и вы, — пока мы обдумываем в какой мы попе оказались, тот главный всадник снова зовёт к себе беззубого. После наш Эмиль сообщает новость. Они купили нас троих. И теперь мы отправляемся с ними. Ну отлично, только вот лишних коней у них что-то не приметила, ну не то чтобы я умела верхом ездить. Вот так вот, а я-то думала, что хуже быть не может. — Будем идти пешком? — даже не знаю, к кому обращаюсь, пытаясь одновременно помочь Демиену стоять на ногах и дать ему попить от предложенной нам фляжки. — Не думаю, что он в состоянии ходить, — но все по прежнему молчат. Да что, блядь, такое. Я начинаю злится, но Демиен дергает меня за рукав паллия, напоминая мне, что я монахиня: добрая и чуткая особа. — Прости, — я снова пробую, — Боюсь С. Отец не в состоянии идти пешком, — и я даже не успеваю докончить предложение, когда к нам подходят двое всадников, они молча перекидывают Демиена и Эмиля на лошадей, словно те не люди, а мешки с картошкой. — Вы делаете ему больно! — но они не слушают, двигаются вперед, я же следую за ними, не замечая, как подходит ко мне их главный всадник. Он, склонившись, хватает и поднимает меня вверх. — Перебросьте ногу, — слышу низкий, хриплый голос с лёгким акцентом, слишком впечатленная, чтобы не послушаться его, я перекидываю правую ногу через спину лошади, но мне кажется, что сейчас свалюсь в другую сторону и потому я вцепляюсь в густую гриву обеими руками. Широкая мантия сбивается, открывая взгляду мои бедра и белую материю платья, и я пытаюсь одернуть ее, чтобы прикрыть хотя бы колени. Но получаю лёгкий шлепок по руке и в шоке замираю. Ничего, думаю, попытаюсь снова чуть позже, мой разум говорит не злить его. Но то, что он позволяет себе, бесит меня куда сильнее. Всадник ставит свою огромную загорелую руку на моё бедро и чуть сжимает пальцы. Мой разум испытывает отвращение, но, похоже, моё тело не в курсе, судя по мурашкам, что я покрываюсь. Какого чёрта? Я хватаю его руку в попытке скинуть, но мне не удаётся, он только сильнее сжимает пальцы, теперь причиняя боль. — Я вообще-то, монахиня, и вы сгорите в аду, за ваши действия, — я жду ответа, прекрасно зная, что мы говорим на одном языке, но всадник касается моего уха сквозь тонкую материю головного убора. -Шшш, — и это всё. Я молчу, лошадь неспешно бредет вперёд. Но через пару метров, он всё же прикрывает мои ноги с синей накидкой, снова ставя руку на бедро. Жара становится не выносимой по мере того, как солнце поднимается всё выше, и когда я думаю, что растаю окончательно или умру от обезвоживания и боли между ног от долгой поездки верхом, впереди появляются очертания поселения: домов и пальм. А вскоре становятся слышны и голоса взрослых и детей. Нас забирают в хижину, что стоит на окраине, и я несказанно рада, что здесь не так жарко. Но моя радость быстро улетучивается, когда с меня грубо стягивают паллий. Я оборачиваюсь на виновника, но ей оказывается женщина, высокая, красивая. Воинственная, она смотрит на моё платье. Потом говорит: — Ты не Монахиня, — как-будто я и без неё не знала, но как она-то догадалась, хочу спросить, когда заходят двое всадников и заносят Демиена, грубо сталкивают на земляной пол, я пытаюсь поддержать его, но мне не удаётся и мы вместе сваливаемся, встаю под их насмешливыми взглядами, главный всадник тоже здесь, он пугает меня, хотя не знаю, чем именно, я же даже не знаю, что там под слоями материи. Пытаюсь сесть и помочь другу, только сейчас замечаю, что он без рясы, вот как они догадались что мы не те, кем прикидывались. — Итак, — опять она говорит, похоже она их королева, — вы не монахи, хотя для нас это и так не имеет значения. Мы вас купили, теперь вы принадлежите нам. — Это абсурд, время рабов давно позади. Вы не имеете права! — я возмущаюсь, одновременно пытаясь привести Демиена в чувство, но мне не удаётся. Теперь мне чертовски страшно. — Ему, нужна помощь, пожалуйста, — они не могут не помочь. Не могут же? — Кто он, твой парень? — почему-то мне хочется сказать да, а, может, для них есть понятие как семейная ценность, я встаю, чтобы посмотреть ей в глаз. — Мой жених, — я только успеваю докончить фразу, когда получаю звонкую пощечину, которая валит меня с ног. И, подняв голову, понимаю, что получила от главного всадника. Сука, значит можешь бить тех, кто слабее, тебе бы Генерала моего сюда. Мысль причиняет куда большую боль, чем удар. Должно быть нельзя было смотреть в глаза «королеве», но я так зла на этого урода, что мой взгляд несомненно его убивает. И убил бы, если был материален. Он смотрит на меня, то есть мне так кажется, ведь я не вижу глаз, зато чувствую ожоги. Потом уходит. Демиена забирают, как мне сказала королева, к врачу, то есть шаманке, я же должна отработать его лечение. Пока идём по узким улочкам среди глиняных домиков, думаю: интересно, дадут мне зерно молоть или коров доить? Но когда заходим в домик с ванной по средине наполненный водой, мне становится всё равно, хочу лечь и утонуть в этой блаженной неге по названию вода. — Можно, я хотя бы коснусь пальцами? — спрашиваю мою проводницу, за дверью охрана и если я без спроса кинусь к воде, то не успею даже притронутся, как они меня поймают. — Конечно, — говорит она.   — Спасибо, — я сажусь на колени и касаюсь поверхности. Но девушка похоже думает, что с меня хватит и говорит: — Вы можете искупаться, для этого мы здесь, а это вам, — она указывает на платье, что лежит на небольшом столике. Когда закончите, охрана вас проведёт куда надо, — я стою в шоке, даже благодарить не успеваю, когда она уходит. Лежу я в воде кажется два часа, а то и больше. Кажется, если я не выйду, то за мной точно армию пошлют. Нельзя пренебрегать столь щедрым великодушием. Надеваю платье на голое тело, пока стираю трусики и натягиваю на себя мокрыми, ничего, как только выйду -высохнут. Но нет, блядь. Стоит мне выйти, как я понимаю, что сейчас заморожусь нахрен, на улице ночь, очень холодная, мать её, ночь. Вот сколько я провалялась в ванной. Иду за охранниками молча. Изредка стуча зубами. Они останавливаются перед большой дверью, и делают мне жест зайти. Я даже рада, наконец согреюсь. Захожу в комнату и замираю. Здесь красиво, в центре на большом ковре стоит кровать с балдахином. Стены разукрашены мозаикой, и бордовые занавески переливаются под светом факелов. Чертова сказка. Но сказка заканчивается, и захлопнувшаяся за мной дверь возвращает меня в реальность. Прежде чем повернуться, я спиной чувствую взгляд. И действительно оборачиваясь вижу главного всадника. Он переоделся, теперь он во всём чёрном, и головной убор тоже. И только сейчас до меня доходит, вот о какой работе шла речь. Ну нет, ублажать его я точно не собираюсь. Делаю шаг назад и говорю: — Даже не думайте. Я вам не рабыня какая-то и точно не наложница, — он молчит, и, подойдя в два шага, хватает меня, грубо прижимая к себе. Пытаюсь оттолкнуть, но ничего не выходит, он неприступен как скала. Чёртова гора мышц, вот что находится под одеждой. Я продолжаю попытки, когда он начинает грубо касаться моего тела, его руки оказываются везде на мне, проводятся по спине, сжимают ягодицы, бедра. Так умело и нетерпеливо, и моё тело снова отвечает ему. Пока мои руки на его груди пытаются оттолкнуть, с моих губ срывается довольный стон, по спине бегут мурашки, а внизу живота начинается пожар. И мне становится стыдно, и обидно. Как я могу? Почему моё тело так желает эти прикосновения, которые словно знают, как свести меня с ума.  — Не надо. Не смейте меня трогать! — я ни то шепчу, ни то кричу. — Не хочу этого! — он молчит, продолжает свои изощренные пытки. Я понимаю, что сдвинуть с места его не смогу, но что-нибудь предпринять я должна, пока окончательно не унизилась. Кое-как освобождаю руку, прижатую нашими телами, и хватаю его за головной убор, если меня изнасилуют, хотя бы буду знать, кому член отрезать. Но ничего не выходит, он рычит, и резко хватает мою руку, заламывает мне за спину, как и вторую, затем кидает на кровать лицом вниз, я не успеваю даже дернуться, когда оказываюсь прижата его весом. Теперь у меня точно нет шансов. Ему даже руки мои не надо держать, в таком положении я могу разве что простыни порвать. — Не надо, пожалуйста, — я готова умолять, если это предотвратит насилие. Слышу звук падающей ткани, он снял головной убор и верх одежды, могу судить по тому, как они упали на постель. И снова его руки вернулись ко мне. Он медленно начал приподнимать полы платья, при этом лаская мне бедра. Затем, дойдя до попы, он просто разрывает платье на две части, делая то же самое с тонкими лямками, он вытягивает из-под меня испорченную одежду. Затем его руки снова возвращаются к моему тело. Его движения снова становятся грубыми, его руки снова везде на мне, то он сжимает попу, то бедра, то ласкает спину, проводит по рукам, и с каждым его движением я становлюсь мокрой. И он понимает это по реакции моего предательского тела. — Ненавижу! — кричу, не уверена: его или себя, он ложится на меня, упираясь на локоть и я чувствую попой его стояк, его горячую, твёрдую плоть. Противно, мне должно быть противно. Он просовывает руку под меня и спускается к промежности, когда его пальцы дотрагиваются до клитора, я снова кричу, к моему разочарованию не от отвращения. — Нет, прошу, умоляю! — снова тишина, ответом являются его два пальца, что входят в мою мокрую дырочку, сводя меня с ума. — Ненавижу, — шепчу. — Я ненавижу тебя, урод! — он медленно трахает меня пальцами, пока его член трется об мою попу. И я говорю то, что не думала когда-нибудь сказать: — Эрик, — всадник на секунду замирает, — его я хочу, а не тебя! — похоже моё отчаянное признание скорее себе, чем ему, делает ситуацию ещё хуже. Он приподнимает мне попу, не вынимая пальцы, и я чувствую его головку у моего входа. Неужели это случается со мной? Я пытаюсь сопротивляться как могу, кусаю его руку у моего лица, извиваюсь, пытаясь высвободится, он переворачивает меня на спину и с силой сжимает мои руки над головой одной своей, другой он пытается остановить мои мотания головой, и когда он начинает входить, слышу его голос. — Рия, это я, Эрик. Расслабься, детка. Блядь. Рия! — я отчаянно пытаюсь понять в чем дело, пока моё тело взрывается от мощного оргазма, мой разум держится за голос, за любимый образ, кажется, я с ума сошла. Плевать. И когда ко мне возвращается голос, я шепчу: — Эрик. Я люблю тебя, — открываю глаза, понимаю, что на меня смотрит Генерал, но не понимаю, жива ли я. Ведь этого не может быть в реальности. А вдруг это магия? — Что ты, чёрт возьми, сделал со мной?