Ведьмачье счастье

      Удивительно, думал Эскель, самозабвенно орудуя тяпкой на маленьком огороде Эссы. К кустам чайных роз и крыжовника ведьмака не подпускали из практических соображений — такой вид роз был только в саду у чародейки — перламутровые лепестки сверкали на солнце радужным огнем — и на ближайшие деревень двести в округе их было днем с огнем не сыщешь. Крыжовник же было просто жаль губить под напористыми движениями ведьмака, с силой выдиравшего корни сорняков рядов с морковью. К травам, таким как шафран и базилик, Эскель не подходил сам: ехать в Зерриканию за новым саженцем этой чудной травы, в случае случайного с ним столкновения, он был не готов. Удивительно, снова подумал Эскель, усаживаясь на бревно в дальней части сада, как она все это вырастила без капли магии. А то, что магии в доме чародейки было на удивление мало, для Эскеля было очевидно — медальон дрожал очень редко. Подозрительно редко.       Эсса вышла на заднее крыльцо дома. Летнее платье легко колыхалось на ветру, создавая впечатление шлейфа или волн, тянущихся за ней по земле. Белые волосы пышным ореолом обрамляли и освещали кукольное лицо. На траву рядом с садовыми инструментами и белой рубахой ведьмака опустились глиняный кувшин с водой и корзина с яблоками. Уже направляясь к дому, Эсса обернулась, повела округлым плечом, где отчетливо виднелся светло-желтый синяк.        — Я иду на рынок, ведьмак. Составишь компанию?       Он редко мог отказать этому томному взгляду, когда ее маска равнодушной чародейки трещала по швам. Эти синяки на шее и лихорадочный румянец чудесно ей шли.

***

      Кожаная сумка, которую Эскель носил на спине, была наполнена яйцами, мукой и маслом, а было такое чувство, что грудой камней. Сейчас же они стояли у лавки с фруктами, где загорелый купец с седыми кручеными усами подбирал для «досточтимой госпожи» самые сочные и румяные персики.       Стоя на теплом ковирском солнце, Эскель в какой-то степени даже наслаждался тяжестью поклажи за спиной и легким ветерком. Наслаждался легкости хлопковой рубахи, а не тяжелого и плотного ведьмачьего доспеха. Наслаждался рыночной суетой и тому, что на него почти не пялились и не отпускали оскорбительные комментарии. И, разумеется, наслаждался близостью изумительной женщины, сила которой, не кипящее и рычащее пламя Меригольд, но буран, изумительно красивый и убивающий незадачливых путников в степи.       Дюжина персиков перекочевала в сумку ведьмака. Дальше речь с купцом пошла за изумительного вида клубнику, которая, вряд ли, могла вырасти такой крупной и сочной без магического вмешательства. Эскелю снова так некстати на ум пришла Трисс — губы, цвета спелой, сочной клубники, не уходили у него из головы, даже когда он целовал бледно-розовые губы Эссы. Ведьмаку вдруг порадовался, что поклажа кажется ему неимоверно тяжёлой — неподъемный мешок так надежно держал его на твердой земле, не давая возможности засомневаться в собственном решении остаться в Ковире. А то, что это был мешок не с очередной дохлой головой катакана, а с ингредиентами для будущего пирога с персиками, дарило ему чувство уюта и спокойствия, которые он не ощущал с того момента, как оставил дом своей матери.       — Неужели я так похожа на Трисс из Марибора, ведьмак? — шепнула чародейка, перекладывая лоток с клубникой в заплечную сумку. — Мне казалось, что мы совершенно разные.       — Перестань читать мои мысли. — Ассоциация с Трисс снова пришла на ум — та тоже любила читать мысли без разрешения.       — Шлюхам будешь указывать, а меня достаточно попросить. — Эсса качнула плечами и направилась в сторону жилых домов.       — Но ты ведь не послушаешь? — Эскель потянул лямку сумки, устраивая ее на плече удобнее, поравнявшись с чародейкой.       — Нет, а иначе какой смысл был затевать эту игру?       И в этот момент Эскелю показалось, что это Трисс больше похожа на Эсс, а не наоборот.