Байки из склепа

Боль расцвела где-то в области затылка, отдаваясь дрожью в висках и заставляя зубы клацать друг о друга, как если в мороз из хаты выскочить нужду справить. Вибрация быстро передалась по костям во все члены: затряслись руки, ноги отказались держать тело. Не в силах сопротивляться неожиданно сильному земному притяжению, Витольд рухнул на грязный пол корчмы, сшибая кого-то, переворачивая неожиданно оказавшуюся прямо перед ним табуретку и нехило так приложившись носом о ее ножку. Что-то хрустнуло, и сразу стало трудно дышать, а что-то горячее коснулось пересохших губ. Голова гудела медным колоколом. Витольд ничего не чувствовал кроме небольшой тяжести в затылке. Хорошо его приложили. От души прям. Видать, здорово он этих ребят достал, раз они не пожалели на него такого славного тумака. Не стоило называть их щенками сопливыми — зубы-от уже выросли, кусаться вот научились. Не подумал. Недооценил. За дело получил, дурачина. Он хотел вскочить — привычно опереться кулаками об пол и резко подкинуть тело вверх, как отец с детства учил, — но не смог пошевелить даже пальцем. Во всем теле расплылась странно-блаженная истома, будто в баньке попарился; руки-ноги как свинцом налились — такие же тяжелые и звенят чуть слышно. Витольду казалось, что он слышит этот звон, что весь мир сейчас его слышит. Он попытался помотать головой, чтобы избавиться от назойливого жужжания, но лишь едва-едва проехался щекой по дощатому полу. Не беда, выкарабкаюсь как-нибудь, подумал он, чтоб меня — да эти лопухи деревенские побили? Жаль, Ольгерда здесь нет. Он бы этих псов шелудивых разогнал по будкам, настучал бы им по ребрам за родного брата. Подал бы Витольду руку, поставил на ноги, хлопнул по плечу, как всегда делает, и сказал бы: «Ну что, братишка, покажем этим херам, что не стоит связываться с фон Эвереками?!» Он бы ух что сделал. По бревнышку разобрал бы хату, весь мир бы свернул… Дурак ты, Витольд, что в одиночку в эту деревню поперся. Медом тебе, что ли, у этой Нарыськи намазано? Подождал бы Кабанов, завалились бы все вместе в старостину хату, а потом можно было бы и улизнуть втихую… Но нет, тебе приключений захотелось. Погеройствовать решил. Вот и догеройствовался, дубина. Мир вокруг начал как-то странно темнеть: словно краски с полотна смывались. Сначала цвета поблекли, посерели, а потом совсем черно стало, как ночью где-то в лесах под Новиградом. Хоть глаз выколи — ничего не видно. Витольд, щурясь, пытался разглядеть что-то в этой бескрайней мгле, но тщетно. Ну и к бесу. А все же жаль, что Ольгерда здесь нет. Не повелся бы он тогда на придирки той шестерки, не ответил бы оскорблением на оскорбление, не ввязался бы в драку. Не схватил бы по затылку и не валялся бы сейчас под столом, как пьяница какая, не в силах пошевелить ничем. Ольгерд — он ведь такой, рассудительный, всегда останавливал его, Витольда, когда его кто-то на спор разводил. Потому и были братья не разлей вода. Потому и любил Витольд брата пуще жизни своей и эту самую жизнь готов был за него отдать. И Ольгерд той же монетой всегда платил. Они же братья кровные. У Ольгерда хоть Ирис есть, а Витольда вообще никого ближе брата нет, с тех пор как батя с маменькой в семейном склепе упокоились навеки. Последние из рода фон Эвереков всегда должны держаться вместе. Сознание начало уплывать. Витольду с трудом удавалось удерживать в голове мысли, но они скакали, разбегались в разные стороны жуками майскими. Ух, гады, поймать бы вас да к ногтю, к ногтю… Ольгерд придет — он не может не прийти. Вот тогда они вдвоем покажут этим… кузькину мать. Они этих насекомых вдвоем быстро к ногтю… прижмут. Они их… ууууух! Вдвоем-то… вместе же надо держаться… всегда вместе… Ольгерд точно… придет…