Байки из склепа

— А эт-та, дамы и гспда, гуль обнакнавенный. Вот коли завелось у вас на кладбисче шо-то, жрусчее покойников, — эт он и есть, гуль, тварина безбожная, тьфу! Высокий, с хорошую собаку в холке, без шерсти, покрытый язвами гуль злобно глядел на собравшийся вокруг него люд. Длинные когти скрежетали по полу клетки и стальной решетке, выбивая из металла искры и заставляя особо впечатлительных картинно падать в обморок, продолжая, тем не менее, подглядывать одним глазком — деньги-то уплачены. Витольд презрительно фыркнул. Не то что бы ему ровным счетом начхать было на монстра — просто привык уже на мерзость всякую смотреть. Да и в лесах реданских какой только нечисти не водилось. Порой плюнуть некуда — на чью-нибудь клыкастую бошку попадешь. Люди пропадают, а старосты руками разводят — мол, денег нет городскому советнику на лапу дать, чтоб тот солдат прислал. Витольд обвел взглядом собравшуюся толпу и сплюнул на землю. Деревенщина. Пришли поглазеть на чудищ диковинных. Таковы они, эти людишки: в лесу увидят — богу душу отдадут, а в маленькой клетке — тварь, стал-быть, безобидна, как младенец. А значит и посмеяться над ней спокойно можно, не боясь, что сожрет. Они-то здесь, а она за решеткой, за семью замками — значит, они сильнее. Вот и уходит страх-то. Где раньше в штаны бы наложили, сейчас — вишь, смеются в голос. Витольду стало мерзко. Будь его воля, он бы сию секунду ушел, но стражники все еще мельтешили у выхода. Пес бы побрал ту грушу, которую он стянул в жирного торгаша на рынке. Из-за нее он вот уже два часа вынужден прятаться по подворотням и всяким злачным местам от местных солдат, удивительно рьяно подходящих к своим обязанностям. А груша еще и гнилая оказалась… Балаганщик, щербато улыбаясь, потянулся к стальному пруту, лежащему в чаше с угольями. — А есчо гуль не любит дюже, кады огнем его жжешь, — сказал он, вынимая прут и подходя к клетке. — Вересчит, собака, аки леблядь нильфский… Раскаленный прут ткнулся в бок твари. Гуль тонко и пронзительно взвыл и слепо отшатнулся, пытаясь разорвать соприкосновение голой кожи с металлом. Завоняло горелым. Какая-то женщина в сером чепце поморщилась и отвернулась, продолжая подглядывать за происходящим из-за спины мужа. Гуль, издавая звуки, похожи на скулеж побитой псины, забился в угол клетки. Зеваки хохотали. Балаганщик вернул прут в чашу, заботливо раздул угли и повернулся к зрителям: — А теперича вам лушший наш екземпляр покажу-кась. Пжалуйте сюда-с! Следуя за толпой, Витольд зашел в небольшой шатер. В центре его стояла, по видимому, еще одна клетка, накрытая черной тканью. Дождавшись, пока все не окажутся внутри, надсмотрщик, продолжая торжествующе улыбаться, сдернул тряпку. Витольд чуть привстал на носочки, чтобы поверх голов получше рассмотреть существо в клетке. — А ну вылазьте! — рявкнул балаганщик, со всего маху громыхнув сапогом по прутьям клетки. — Вы прстите, трусливы они — жуть. В глубине клетки что-то зашуршало, и на свет божий вылезли… дети. Две симпатичные, хотя и чумазые девчушки лет десяти от роду, похожие друг на друга как две капли воды. И не было бы ничего удивительного, кроме того, что они под замком сидят, как гуль тот… Вот только сросшиеся они были. Начиная от бедер и до самых подмышек — боками сросшиеся, как забор в дерево врастает, если слишком тесно ему. Витольд хорошо все видел: замызганные рубашки были продраны ровно настолько, чтобы открывать на обозрение публике их уродство, за какие-то грехи подаренное матушкой-природой. Говорить они явно не умели и вообще не осознавали, где находятся. Вряд ли кто-то хоть когда-то занимался их воспитанием, так что они были несмышленые, ровно младенцы. Доверчиво, с искренним восторгом они глядели на людей. Одна из девочек сосала большой палец, вторая что-то гугукала и улыбалась щербатой улыбкой. В толпе сначала послышались короткие смешки, потом кто-то крикнул: «Да уж, это получше твоего полудохлого гуля!» — и вот уже вся толпа захохотала, хлопая себя по бокам и топая ногами от восторга. Кто-то швырнул в сторону клетки полусгрызенное яблоко, и девочки судорожно кинулись искать огрызок на грязном полу, выдирая его друг у друга, вызвав этим еще больший всплеск смеха. Люди утирали слезы, потом снова глядели на близняшек и опять начинали хохотать, так что тканевые стены шатра ходуном ходили. Хозяин зверинца удовлетворенно потирал ладони, наверняка предвкушая, сколько человек из этой толпы будет всем родственникам и соседям рассказывать о диковинке и сколько из них потом тоже придет своим глазами взглянуть на уродцев. Из всех зевак не смеялся лишь один. Витольд молча смотрел на девочек, грызущих яблочный огрызок, на баб с мужиками, радующихся чужому увечью, на детей — вряд ли старше близняшек, — которые смеялись особенно зло, как умеют смеяться только дети — искренне ненавидя, хотя и не понимая толком, за что. Витольд смотрел на все это… и хотел уйти. Плевать, что стражники наверняка еще неподалеку. Он уже развернулся и собирался откинуть полог шатра, как это сделали снаружи и внутрь шагнул высокий плечистый мужчина. На нем была кожаная куртка с металлическими шипами на локтях и воротнике, а из-за плеча выглядывало оголовье меча. Но не это поразило Витольда больше всего, а глаза незнакомца — желтые, с вытянутыми, ровно у кошки, зрачками, мгновенно расширившимися, чтобы лучше видеть в полутьме шатра. Лишь раз в жизни фон Эвереку доводилось видеть такие глаза, но он сразу узнал их. — Хозяин! — лениво произнес ведьмак, обращаясь к надсмотрщику. — У тебя там гуль клетку сломал и уж дожирает твоего помощника. В шатре мгновенно стало тихо. Зеваки замерли на полусмешке, забыв, как дышать. Балаганщик выпучил глаза, став похожим на жабу, и только глупо открывал и закрывал рот. Убедившись, что ничего тут не добьется, ведьмак махнул рукой, дернул за перевязь на груди, спуская ножны со спины, и вытащил меч. — Даже если еще какая тварь вырвется, за гуля все равно отдельно заплатишь, — предупредил он надсмотрщика и скрылся за пологом. Секунду-другую в шатре было тихо, а потом поднялся такой вопль, что Витольда буквально снесло. Перепуганные до ужаса зеваки бросились на улицу, забыв, что там бродит голодный и разозленный гуль. Девочки-близняшки в клетке снова забились в угол и рыдали во весь голос, перепуганные шумихой. Балаганщик тонко верещал на одной ноте. С улицы слышались свист рассекающего воздух меча, сочный отборный мат и чавкающие звуки, с которыми клинок обычно входит в плоть. Опираясь локтем на землю, Витольд кое-как поднялся на ноги. Голова, которой он приложился об опору шатра, чуть кружилась. Полог взметнулся ввысь, и под ноги хозяина зверинца подкатилась чья-то отрубленная башка. Приглядевшись получше, Витольд узнал в ней голову гуля. Видимо, балаганщик тоже догадался об этом, потому что закатил глаза и рухнул в обморок. Наконец-то стало тихо, лишь плакали в своей клетке близняшки. Стряхивая пальцами с клинка кровь, в шатер зашел ведьмак. На рукаве его куртки зияла длинная прореха, а шипы на одном из локтей были перепачканы густо-алым. — Мне опять никто не заплатит, верно? — как-то по-особенному устало то ли спросил, то ли утвердительно произнес мужчина, убирая клинок в ножны и подтягивая ремень. — Э, а ты что тут еще делаешь? — заметил наконец он Витольда. — Храбрец самый? — Похрабрее прочих, — хвастливо произнес фон Эверек, уже и сам чувствуя, насколько фальшиво это звучит. — Вовремя ты оказался тут, ведьмак. — О, меня узнают, — блеснул своими глазищами мужчина. — Что, теперь погонишь ссаной тряпкой «бисовское отродье»? Последняя фраза явно была цитатой. Витольд слышал о ведьмаках, якобы они порчу на девок наводят и чудищ истребляют, хотя и дерут при этом с три короба. Но этот был вроде ничего. Да и оказался тут очень вовремя, опять же… Пока фон Эверек придумывал достойный ответ, ведьмак уже обшарил все еще валяющегося в обмороке балаганщика и срезал с его пояса кошель. Не задумываясь ни на секунду, спрятал за пазуху. — Он за сегодня в три раза больше себе в сундук убрал, — пояснил он на вопросительный взгляд Витольда. — Назовем это… благотворительностью в пользу фонда голодающих ведьмаков. А это что такое? Ведьмак смотрел на клетку, из которой все еще доносилось тихое хныканье. — «Лучший экземпляр», — медленно произнес Витольд, поднимаясь наконец с земли. — После гуля, конечно. Он заскрипел зубами. Чувство, зародившееся в нем при первом же смешке толпы, наконец-то нашло выход. Фон Эверек чувствовал, как кипит кровь под кожей, требуя немедленных действий, требуя сломать к хренам эту клетку, вызволить близняшек и спасти их от жуткой участи быть цирковым уродцем. И он был уже сделал это, если бы не маячащий перед ним силуэт с мечом за спиной. Ведьмак молча смотрел на девочек, задумчиво растирая пальцами одной руки запястье другой. Вдруг он развернулся и пошел к выходу из шатра. Фон Эверек непонимающе уставился ему в спину. — Помоги мне! — воскликнул он. Мужчина с мечом остановился. — Ведьмаки никогда не вмешиваются, — ответил он, не поворачивая головы, — мы должны быть нейтральны. — И спокойно смотреть на такое?! — Что ты будешь делать, если сейчас вызволишь их? — неожиданно спросил ведьмак. — Ты не похож на заботливого папашу, значит, попытаешься пристроить куда-нибудь: в приют или к каким-нибудь крестьянам. А теперь подумай: нужна ли им такая обуза? Да ты только взгляни на них! Кто захочет воспитывать детей, которые не способны сами даже в сортир сходить? Витольд хотел было ответить, но ведьмак прервал его, повысив голос. — Здесь у них есть крыша над головой. Жрачка пару раз в день. Тепло и сухо. И всего делов-то показываться зевакам, пришедшим поглазеть на их… особенность. — Это унижение… — выдавил из себя Витольд. — Это ты так считаешь, — заметил ведьмак. — А попробуй поставить себя на их место. Мать наверняка вышвырнула их прочь, только родила, испугавшись, что это кара небесная. Они никому не нужны. Им нигде не будет пристанища. Кроме как здесь. — Но они вынуждены сидеть в клетке! Как звери! — Витольд был в отчаянии. В словах собеседника определенно был смысл, но… очень не хотелось признавать это. — Небольшая плата за возможность выжить, не думаешь? — хмыкнул ведьмак. — А вообще… Нет здесь правильного и неправильного выбора. Любой из них можно оспорить. Решай сам. А мне пора. С этими словами он поднял полог и скрылся. А Витольд остался в шатре, совершенно потерянный, разбитый, запутавшийся. Он не мог не согласиться, что в словах мужчины было зерно истины, но признать его правоту было слишком непросто. Кровь фон Эвереков требовала действовать, разум — обратное. Витольд разрывался между тем, что было правильно, и тем… что тоже было правильно. Ведьмак прав. Нет верного и неверного выбора. Каждый чем-то хорош, а чем-то плох. Теперь Витольд понимал. Бросив последний взгляд на клетку, все еще лежащего на земле балаганщика и отрубленную голову гуля, Витольд покинул шатер. Две сросшиеся девочки-близняшки проводили его спокойным, чуть сонным взглядом. Они уже забыли обо всем произошедшем и очень ждали, когда им принесут каждодневную обеденную похлебку с двумя кусками черного хлеба.