Вольно, генерал: Стокгольмский синдром

      Молоха действительно ждали дела. Чтобы организовать переезд Люциана, потребовалось задействовать несколько тесных знакомств и порцию морфия. Главнокомандующий долго сомневался, а стоит ли оно того, однако мысль о том, что дома генералу будет безопаснее, восторжествовала. Он занёс его в свой дом на руках и устроил в одной из своих спален на втором этаже. Комната была не обжитая, не убранная, однако это был лишь вопрос времени.        Главнокомандующий зажёг свечу возле постели, придвинул поближе кресло и расселся, наконец почувствовав, что большая часть дел позади. Его обессилила череда чрезвычайных ситуаций, из-за которых он даже одеться не успевал с привычным педантизмом. И сейчас Молох почувствовал, как за день устала спина, и как прекрасно было рассесться и никуда не бежать. Главнокомандующий не удержался от того, чтобы закурить сигару, припрятанную в кармане. Он затянулся и, расслабленный, выдохнул. И воспоминания оживились в его голове.        Люциан вряд ли вспомнит о том, что прошла целая неделя, как он был без сознания. Молох примерно понимал, какого рода он видит сны, и не мешал, предпочитая наблюдать и изредка направлять генерала. За минувшую неделю главнокомандующий успел много чего сделать. Разумеется, выяснил кто такой N., из-за которого Люциан сделал попытку с собой покончить. Дело было довольно простым. Вонзив когти в сеть сплетен и интриг, он с мясом вырвал необходимые ему сведения.       Сначала достал мальчишку, с которым пребывал в связи некий N. и велел подать его к ужину с гарниром и хорошим вином. Молох ненавидел есть то, что обладало сложной нервной системой. Однако ужин предназначался не для него. Вечерняя трапеза была организована для N., который, пусть сомневаясь, но принял приглашение на правах того, что Молох был выше него по статусу. Именно тогда капкан захлопнулся. Сидя во главе стола и ожидая подачи главного блюда, N. пришёл в ужас и ярость, когда увидел нафаршированную голову своего любовника, испечённую и приправленную орегано и красным перцем.        — Больной ублюдок! Что ты сделал?! — эхом отозвалось вокруг.        Молоху ничего не оставалось, кроме того, как ответить на неприкрытое оскорбление. Завязалась драка, в ходе которой, упиваясь кровавым месивом, главнокомандующий, хохоча, превращал лицо N. в залитую кровью и слизью холодящую жилы картину. Зубы летели прочь. Бог войны торжествовал, вслушиваясь в музыку агонических хрипов. Стол повалился прочь, голова покатилась по ковру, оставляя след от соуса за собой. N. превратился в берсерка, ослеплённого немой яростью, и бросался на Молоха разъярённым зверем, теряя в своём облике всё человеческое.        Молох вбивал в него мысль о том, что только он имеет право причинять генералу боль.        В момент, когда N. начал якобы брать верх, главнокомандующий схватил столовый нож, лежавший возле него, и вогнал его в глазницу своего противника. Он завыл раненым медведем и заметался по комнате, врезаясь во всё подряд. Молох усмехнулся и поднялся, подзывая того к себе. Не помня себя от злости, N. беспомощно махал кулаками, ничего перед собой не видя из-за крови, залившей ему глаза.        В последний раз Молох ударит его так крепко, что в черепе у N. что-то хрустнет и зазвенит. Он резко станет смирным, словно кто-то выключил его сознание. Тогда главнокомандующий с улыбкой посадит его на стул, приказав слугам поднять стол и закончить сервировку. Молоточком Молох ударит по запечённой голове, и череп податливо хрустнет, обнажив ароматную начинку. Главнокомандующий зачерпнёт немного ложкой и скажет с улыбкой:        — А теперь — ложечку за Люциана, сукин сын.        Чуть погодя Молох сделает то, зачем он пригласил гостя на званый ужин. А именно — возьмёт немного крови и слюны, приказав посадить на поводок N. и привязать его к ножке стола в его личном кабинете.

***

       Очнувшись от наркотического сна, Люциан удивился своему местонахождению. Всё вокруг было белым-бело. От жёстких простыней до сих пор пахло то ли порошком, то ли крахмалом. На подушке остался глубокий след от головы. На кровати — пятна от потной спины.       Моргенштерн ощутил, что в комнате очень душно, и на покачивающихся ногах дошёл до окна. Он обомлел, когда обнаружил зимний горный пейзаж. Крупные хлопья снега прилипали к стеклу, загораживая вид где-то на треть. Люциан решил всё же немного приоткрыть окно, соскучившись по свежему воздуху. Когда он это сделал, в нос ударила морозная влага. Лёгкие пробрало. Демон улыбнулся и вздрогнул, ощутив мороз по коже. Он вспомнил о ранах только после того, как встряхнул руки. Они почти затянулись, но были видны следы от швов. Бинтов не было, поскольку они, похоже, уже некоторое время не требовались.        Люциан подозревал, где находится, но не давал воли догадкам. Пальцами ног он чувствовал мягкий ворс светло-серого ковра. В комнате в такой же гамме было абсолютно всё. Учитывая пейзаж за окном, можно было подумать, что кто-то забрал из этого места все цвета, превратив его лишь в карандашную тень прошлого. Моргенштерн чувствовал себя неуместным цветным пятном, нарушающим какую-то установившуюся систему.        Молоха в доме не было, хотя генерал обошёл все комнаты. Ему встретилась морщинистая женщина средних лет с крупными золотыми кольцами в ушах, темнокожая и обладающая холодным изучающим взглядом. На ней был чёрный фрак с галстуком, а запах от неё шёл острый и пряный. После короткого диалога Люциан выяснил, что находится в поместье главнокомандующего. Генерал несколько раз переспросил дворецкую, действительно ли это так, и она, в конце концов, раздражённо отмахнулась от него, видимо, не привыкнув так много разговаривать. Видимо, жизнь без хозяина здесь затихала.        Люциан выяснил, что Молох в такое время дня любит гулять в своих владениях, и вознамерился найти его. Он набросил висевшее в коридоре потёртое пальто, пропахшее главнокомандующим, запрыгнул в кожаные сапоги с мехом и стал продираться через сугробы. Снег таял, соприкасаясь с его кожей, а Люциан, в свою очередь, ощущал жжение. Демон окрестил его «неправильным снегом».        Когда генерал отошёл на некоторое расстояние, то обнаружил, что двухэтажное поместье одиноко стоит посреди белоснежного пустыря, который заканчивался гористым утёсом. Издалека доносился шум прибоя, крики чаек, и это немало удивило генерала. Он никогда не бывал в подобном месте, а потому — представлял его совершенно по-другому, нежели о нём рассказывали. В этой части восьмого круга Ада даже небо было беловато-серым, безликим и истекающим снежинками, в то время как, по мере приближения к югу, вдалеке виднелось болото, а за ним — город с небоскрёбами. Но он располагался так далеко, что Люциан его едва различал.        Место леденило душу, замораживая все мысли и чувства. Люциан двинулся по следам, ведущим к морскому берегу, сплошь заваленному крупными валунами. Он и представить себе не мог, что Молох мог жить в подобном месте. Место его жительства он представлял совершенно по-другому: это должно было быть нечто между бдсм-клубом и шатром для ставки командования. Видимо, шатры закончились.        Чем ближе подходил генерал к берегу, тем громче и печальнее кричали чайки, бросаясь в воду и выныривая. Некоторые из них планировали в воздухе, бесцельно кружась. Люциан любовался представившейся картиной и чувствовал невыразимую тоску в груди.        «Как он здесь живёт?» — подумалось ему, и он с облегчением вздохнул, когда вышел на каменистую почву.        Шум прибоя ласкал слух; волны рокотали, бросаясь на холодный камень, и по-змеиному шипели, оставаясь на них белой пеной. В некоторых местах пена замерзала, похожая на тонкие сплетения паутины.       В нескольких метрах от себя Люциан также увидел крупную фигуру, сидящую на небольшом складном стуле. Это был Молох, однако в непривычном амплуа. Сидящий в бежевом пальто с меховой опушкой на воротнике, и кутаясь в него, главнокомандующий не был похож сам на себя. Люциан будто увидел какую-то сторону его жизни, запретную для остальных.        Главнокомандующий сидел, засунув руки в карманы и уткнувшись в мех; на голове у него была небольшая белая шапка из снега, на которую он не обращал особого внимания. Люциан осторожно подошёл к нему, но не остался незамеченным. Молох молча посмотрел на него, после чего снова обернулся к морю.        — Здесь… красиво, — с опаской начал Люциан.        Главнокомандующий промолчал.        — И тоскливо, — с грустью добавил генерал.        Послышался тихий смешок.       — Нет, — Молох покачал головой, — здесь спокойно. Посмотри. Ничего лишнего.        Люциан подошёл ещё ближе и присел рядом на корточках, дыша на свои замерзающие ладони и пытаясь согреть их рукавами. Даже для демона вроде него это место было леденящим.        — Может быть, — улыбнулся генерал. — Не ожидал, что окажусь… в подобном месте.        — Моё дело война, а не веселье, — различая понятия, вкрадчиво объяснил Молох. — Мне нравится этот холод. Зима вообще идеальное время для войны, потому что трупы не гниют, а коченеют. Зима чиста, опрятна, в ней всё совершенно, — он говорил медленно, не глядя на генерала.        — Раньше ты меня сюда не приводил, — осторожно заметил Люциан.        — Не считал нужным, — отрезал Молох. — Здесь не проходной двор, знаешь ли.        Генерал хмыкнул и осторожно приложил коченеющую руку к горячей ладони Молоха. Разгорячившаяся кровь тут же оживилась и ретиво побежала по капиллярам. Люциан поморщился от боли, ощущая, как оживают конечности. Молох не протестовал.        — Это место… Честно говоря, в нём нет ничего особенного. Оно просто понравилось мне, — медленно пояснил главнокомандующий. — Правда, оно всегда напоминает мне о том, что было очень давно. О самом начале, когда я ещё был вдохновлён речами Люцифера и ослеплён болью от падения. Растерянные, оставшиеся без вождя, никому не нужные, борющиеся друг с другом от отчаяния. Иерархия воцарилась при помощи силы. Люди взяли от нас и это в том числе, — Молох посмотрел на свои кулаки. — Многих я прикончил голыми руками, чтобы теперь сидеть здесь и рассуждать о таких вещах.        Люциан, заинтересованный рассказом, тоже посмотрел на руки главнокомандующего.        — Мою жену постигла та же участь. Я привёл её сюда, и вскоре она совершила попытку убить меня. Меня это очень огорчило, и я посеял безумие в её сознании. Изнемогая от кошмарных видений и сдирая с себя кожу, она сбросилась с утёса, — он угрюмо кивнул на тот самый утёс, которым прерывалась снежная пустошь. — Я думал, что здесь больше никого и никогда не будет, но судьба распорядилась иначе.        — Почему я здесь? — спросил Люциан, пытаясь поймать взгляд Молоха, упрямо смотрящего перед собой.        — Так нужно, — уклончиво ответил главнокомандующий.        Глядя на бушующее море, приносящее солёный аромат с каждым приливом, он размышлял о правильности своего поступка и стоит ли при его глупости лишать Люциана воспоминаний об этом и увозить его прочь? Он слишком долго пробыл с генералом, чтобы так подло с ним обойтись. Всё-таки было что-то, что связывало главнокомандующему руки, из-за чего он до сих пор не превратил Люциана в кровавое месиво или настенный ковёр.        — Так вот, куда ты пропадаешь неделями? — аккуратно спросил генерал, прикладываясь к руке щекой и закрывая глаза, ощущая сонливость от тепла.        — В том числе, — мрачно ответил Молох. — После того, как выбью дерьмо из всех заговорщиков или разберусь с нарушениями дисциплины. Я, конечно, мог бы поручать все эти дела шестёркам, но в таком случае я потеряю к себе уважение. Я не принадлежу к числу аристократов, боящихся запачкать свои белые перчатки. Я бы снял с себя полномочия главнокомандующего, если бы меня лишили возможности сражаться на поле битвы и чувствовать, как всё вокруг стонет от боли, воет от агонии, молит о смерти.        — Тебе это нравится? — тихо спросил Люциан.       — Да, — кивнул Молох. — Потому что это реальность. Когда ты на войне, у тебя нет времени на всякого рода мишуру. Поэтому я не романтик, — он опустил голову, наконец посмотрев на генерала. — Ты замёрз? Мы можем пойти домой. Я чувствую твои дрожащие руки.         — Пустяки, — хмыкнул генерал. — Я почти согрелся, — но, обессиленный, уже клевал носом.        Молох кое-что для себя отметил и понял, что ему снова придётся нести Люциана на руках. Он так и сделал, когда демон всё-таки снова заснул. Было сложно тащить упрямое тело и складной стул, но главнокомандующий не спешил: он торопился лишь в исключительных случаях, уважая себя и своё время. С него сошла целая гора снега, когда он вернулся в поместье и стряхнул с себя всё лишнее. Не раздеваясь, он прошёл в гостиную и посадил Люциана в кресло, приказав дворецкой принести чего-нибудь горячительного. Сам Молох в это время разжигал камин, периодически ругая отсыревшие угли.        Главнокомандующий стащил с Люциана всё, кроме халата и осмотрел раны на руках. Определённо, всё стоило того. Раны затягивались как по маслу. Приглашённый доктор без труда сделал антидот для демона, и вскоре Моргенштерн быстро пошёл на поправку. Это к лучшему, поскольку для игры, которую затеял Молох, силы Люциану ещё понадобятся.