Смех на грани безумия

Говорят, что, когда человек тонет, в самый последний момент от недостатка воздуха он испытывает чувство эйфории. Такой прощальный подарок. А ведь она тоже умирала. Долго, может год, а затем еще семнадцать месяцев, пока не отпустило. Пока не прошел подростковый максимализм. Пока боль утраты, словно от рвущихся жил во время повешенья, не отстала. Пока не наступила эйфория. И вот ей уже... сколько? 15 или 29? Разница не столь существенная вообще-то. Разве что интересы поменялись. И теперь она не играет во врачей, она и есть врач. Самый что ни наесть настоящий. Психиатр. Она такая же, как и её пациенты, только в белом врачебном халате. Её пациенты те же люди, только уставшие от жизни, они просто отдались своему тихому безумию. Она их понимает, и они её понимают. Это важно. Правда она не любит обычных, «нормальных» людей, которые при слове психолог кричат о своей нормальности всем встречным. Из-за этого круговорота жизни, запутанного по отношению к ней, она и начала курить. Не потому что, разрушая себя, доказывает свое биологическое существование. Скорее как во сне - ущипнув, проверяют реальность ли вокруг, так и сигарета является отправной точкой яви. Любой скажет, что Катарина изменилась. Не правда. Рыжая все так же любит крепкий чай, но не умеет его нормально заваривать; вкусный завтрак остался с сестрой, дома. Квартира, хоть и выглядит убранной, на деле бардак - точная копия ее комнаты. Только это неважно. Некому сделать все идеально. Была одна кандидатура, да вот, не заставишь теперь бестелесное существо протирать полки. А ее не волнует окружающее. Есть лишь путь до конечной цели, остальное пустяки. Хотя, все-таки что-то повредилось в ней, не сломалось, но треснуло. И мысли теперь крутятся вокруг одной оси. Такое бывает у тех людей, что хотели покончить с собой, да не смогли, из-за обстоятельств или духа не хватило. Чаще всего через пару лет они умирают сами, тихо, мирно, молча. А она ждет. Правда, она ожидает своей последней эйфории уж очень долго. Скоро воздух кончится совсем, но ведь и так знаешь, что дальше, зачем тянуть неизбежное? Бросилась бы под машину или с моста. Увидишь собственное тело, заметишь свои стеклянные глаза, а потом новый этап. *** Это в первый раз, после похорон Елены, когда я чувствовала себя более уверенно, идя на встречу с Дитрихом. У него красивое имя. Да и сам он красив, но его красота отталкивает. Темные волосы, темные глаза, загорелая кожа. Он был весь темный, как будто не от мира сего. Я когда в первый раз его увидела, еще там, на приеме у Елены в честь их помолвки. И я поняла что мне больно от того что она не любила меня так как я ее, от того что она нашла мне прекрасную замену, от того что я тоже не прочь заменить ее на него. Это была зависть. Жгучая неприкрытая зависть. Я не пыталась ее скрыть. Она поняла сразу. И написала для меня стихотворение. Я до сих пор его помню. «Ни белое, ни черное Ни высокое, ни низкое Ни далекое, ни близкое Ни радостное, ни грустное Невидимое Неслышимое Неосязаемое Непонятное На мгновение случайно встретившееся» Она отправила мне его, а на следующий день покинула этот мир. И только после смерти Елены я поняла, что ненавижу Дитриха, намного больше, чем люблю ее. Мама часто говорила мне, что я безумна, ненормальна, неадекватна. Взять хотя бы любовь к Елене, начавшаяся в 15 лет. А потом она уехала с родителями далеко и надолго как говориться. И мне стало не до своей любви. Начались экзамены жизни. Сначала закончила школу. Мне пришлось поднапрячься, что бы получить красный диплом. Потом выбор университета, профессии, работы. Я никогда не сидела сложа руки. А потом добилась места главного среди всех этих психов, которые мне как родные. И в один из обычных дней моей жизни она пришла, робко постучавшись в мой кабинет. Когда увидела ее, восторженная эйфория забилась радостно во всем моем теле, мутная ласковая боль замерла во всех мышцах сразу. Только с ней я теряла свой мозг окончательно и бесповоротно, только с ней я была безумна в полном смысле этого слова, только ее я любила больше чем себя. *** И вот я опять возле ее кабинета. Катарина. Странное имя для этой страны. Замираю в нерешительности, но понимаю, что поздно убегать. Хватит и того что я не уберег свою Елену. Стучусь в дверь, а с той стороны слышу слегка уставшие слова, - «Входи, Дитрих». Что ж, медлить поздно. Резко открываю дверь и вижу ее. Катарина сидела за столом в своем кабинете. Ну а в принципе, где ж ей еще быть насколько. Я понял, что у нее бумажная работа только изредка разбавляется пациентами-психами, которых здесь навалом. Она выглядела уставшей. Усталость было видно во всей ее позе. Слишком расслабленные руки на столе, круги под глазами, уже не такой яркий взгляд и даже ее яркие красивые рыжие волосы уже не казались такими яркими. - Долго еще пялиться будешь? – на ее лице столь очевидное раздражение умиляет, - ты принес ее дневники? - Принес, - я положил ей на стол увесистый пакет. И сел напротив. Интересно, а сколько пациентов здесь было, или она сама по палатам ходит? - Ты что-то хочешь узнать, Дитрих? – она почти выплюнула это, ее лицо исказилось, но только я не мог понять от чего, от ненависти, раздражения или от всего вместе. - Да, я хочу поговорить, почему ты и Елена были подругами. Ведь ты безумна, да? А она была такая хорошая, открытая, честная. - Ты прав я безумна. Но Елену всегда тянуло к таким людям как я. Я любила ее. - Я только вчера дочитал, зато я понял, почему она решила уйти, - резко перебиваю ее. Не хочу слышать этого. – Это единственный ее дневник она писала не так уж и много, не смотря на то, что была писателем. - Хм. Проваливай, - она впервые сказала то, что думает. Ладно. Пожалуй, я не буду злить ее. Встаю с насиженного места и нарочито медленно иду к двери, что бы сказать всего три слова. - Я любил ее, - резко вышел и закрыл дверь. Чтобы по возможности больше не встречаться с ней взглядом. И не видеть больше безумный блеск зеленых глаз. И я не хотел слышать этот безумный смех, исходящий изнутри кабинета. Но я слышал его.