Что останется после тебя

— Слава богу, Дин! Ты позвонил. Прости меня, слышишь. Я не хотел. — … — Ну чего ты молчишь? Я знаю, я идиот. — Простите, Вы — Сэм? — Что?.. Вы кто? Почему… Где Дин? — Пожалуйста, успокойтесь. Меня зовут Алекса. К нам в больницу поступил некий Эрни Голдштейн. Я ищу его родственников. Вы — последний набранный контакт. — Боже… — Вы его знаете? — Около шести футов, коренастый, зеленоглазый, русые волосы? — Да. — Господи. Да, я знаю. Это мой брат. — Хорошо. Вы можете приехать? — Он… он в порядке? Что произошло? — Боюсь, что нет, Сэм. Ваш брат в критическом состоянии. Нет смысла врать. — Но он жив? — Да. — Где Вы находитесь? — Лютеранский госпиталь Святого Джона. Либби, Монтана. — Понятно. Я вылетаю первым рейсом. — Поторопитесь. Кажется, времени… — Не говорите такого. Никогда.

***

      Сэм берет у Хьюго машину, у Ики — в долг, а Купер накидывает еще пять сотен сверху, говоря, что авиакомпании совсем распоясались. Сэм благодарит, пожимает ему руку, но не может смотреть на него — это доставляет почти физическую боль: Купер все еще чертовски похож на Дина, которого, возможно, уже не увидеть живым. Он гонит от себя эти мысли, запрыгивает в пикап и трогается с места, вдавливая педаль газа в пол — шины оставляют борозды на подъездной дороге «Садов Харриса».       Сэм едет в Портленд, потому что Гардинер слишком мал для собственного аэропорта. Солнце издевается, выглянув после четырех дней затяжного дождя и еще трех облачности, но Сэму все равно кажется, что вокруг монохром, как в старом телевизоре. Цвета сливаются в серые пятна перед глазами — он моргает и едва успевает проскочить перед большегрузом, понимая, что проехал на красный, даже не притормозив, но не сбавляет скорость.       В аэропорту приходится ждать. Время насвистывает у него в мозгу похоронный марш, иногда сбиваясь на «Металлику». Сэм ругается с девушкой в кассе, требуя продать билет на рейс, вылет которого, судя по информационному табло, через пять минут. Девушка вежливо объясняет, что это невозможно — гейты уже закрыты — и предлагает ему рейс через полтора часа с пересадкой в Чикаго. Сэм соглашается — зачем только орал? — и покупает билет только «туда». Он не уверен, что будет «обратно». Он не уверен, что после хоть что-то будет.       Сэм летит больше семи часов и думает, что расстояние в тайном сговоре со временем, а самолету явно недостает скорости. Сэм решает в уме простую задачку — из пункта «Эй» в пункт «Би» — и жалеет, что уехал из Пало-Альто. Жалеет, что вообще уехал. Все не должно закончиться так.       Закончиться.       У слова мерзкий привкус желчи. Сэма мутит. Он успевает добежать до туалета, благо место в самом хвосте, но не успевает закрыть дверь, и его выворачивает наизнанку. Обеспокоенная стюардесса спрашивает, все ли у него хорошо. Сэму хочется расхохотаться, но спазм скручивает желудок в узел — его снова тошнит. Стюардесса приносит бутылку воды и успокаивающе гладит по спине.       — Боитесь летать?       — Нет. — Сэм отрывает кусок туалетной бумаги и вытирает рот. — Вы не могли бы?..       Стюардесса оставляет бутылку на раковине и молча выходит, закрывая пластиковую дверь. Он неловко поднимается. Крохотное зеркало отражает его бледное лицо. Сэм понимает, что действительно боится. Но не полета, а пункта назначения — сраного Либби, которого даже на карте-то не видно.       Черт! Черт! Черт!       Сэм впивается ладонями в край раковины и смотрит, как вода из крана утекает в сливное отверстие, черное, как глаз без радужки. Он приказывает себе взять себя в руки — в голове звучит жесткий повелительный голос Джона. Сэм хмыкает — ну конечно — и вдруг думает: а где, собственно, отец? Если медсестра ищет родственников, то с Дином его нет. Какого хрена? Что если?..       Секундное беспокойство, уколовшее сердце иголкой, подменяется гневом — Сэм злится, не до конца разобравшись на кого именно, и ощущение жара расползается в груди. Гнев всегда был на его стороне. Гнев поможет ему пережить все это. Гнев — единственное, что у него остается.       Ком катится с горы, и его уже не остановить.       Самолет приземляется в Калиспелле. До Либби отсюда еще пилить и пилить. Расстояние растворяется под колесами потрепанной, но резвой «Хонды», которую Сэм берет напрокат, — Куперовы пятьсот баксов оказываются весьма кстати. Время растворяется, когда он переступает порог лютеранского госпиталя Святого Джона. Сэм чувствует иронию в этом названии: для Дина отец действительно почти святой. Для Дина — но не для него. Ладони сами собой сжимаются в кулаки. Сэм выдыхает, стараясь унять, подступающие к горлу злость, страх и боль, и подходит к стойке регистрации.       — Здравствуйте. Как я могу найти своего брата? Эрни Голдштейн. Поступил либо вчера ночью, либо сегодня утром.       Медсестра, больше похожая на монашку, поднимает на него взгляд. Мне очень жаль, очевидно читается в нем. Сэм чувствует, как аккуратные зелено-белые плитки рассыпаются у него под ногами. Все рассыпается.       Не остается ничего.