Перенос

— Блин, блин, блииин! — Диппер переворачивал свою комнату верх дном, бросая повсюду всепоглощающий взгляд. — Где это чертово зелье? Господи, пожалейте меня! Он обшарил почти каждый сантиметр своей комнаты, и под кроватью, за столом, даже в шкафу среди каждой стопки одежды он просунул ладонь, в надежде нащупать стеклянный сосуд. Доходило до абсурда — мальчик заглянул в флаконы люстры и отодвигал старые карнизы, осознавая, что оно туда явно бы не поместилось. Выдохнув от усталости, Диппер уставился на приковатную тумбочку своей покойной сестры. Он четко понимал, что зелья туда положить никак не мог, это был личный ящик сестры и он туда не имел права заглядывать. Но сейчас, после двух часов утомительных поисков, этот розовый шкафчик опечатанный наклейками «Не смотреть!», казался ему новым способом хоть как-то прочувствовать присутствие сестры. Диппер подошел, сел на кровать и раскрыл заветный ящик. В первом были расчески, резинки и косметика, а во-втором — карандаши, раскраски, взрослые романы, в третьем — фотоальбомы. «Хм, и почему Мэйбл не разрешала сюда смотреть? Здесь нет абсолютно ничего такого…» — думал парниша до тех пор, пока не заглянул в четвертый отсек. Он был самым странным: внутри лишь конфети и блестки по самые края ящика. Диппер прищурил взгляд, чувствуя подвох. Один миг — и его рука уже шерудит среди разноцветной мишуры. Это было занимательно, как своеобразный массаж для пальцев. Особенно юноша получил удовольствие, когда он нащупал твердый предмет прямоугольной формы. — Дневник? Стоять… — мальчик от удивления вытянул руки, чтобы рассмотреть предмет издалека. «Точно он… — Диппер у себя все подтвердил: шестипальцевая рука, красный переплет, желтые углы. — А я ведь искал его…». Руки тряслись, будто он прикасался к нечто прекрасному, что способно исчезнуть от любого неловкого движения. Он думал, что это галлюцинация, вызванная недавним потоком ностальгии, и если сейчас он развернет дневник, то разворот будет белым. Диппер смутно помнил содержание, поэтому боялся, что в случае ложной картинки, внутренность дневника будет размытой или пустой. Слава богу, этого не произошло. Внутри были четкие картинки, текст, которые бы его мозг не смог сгенерировать столь быстро, а значит, этот дневник — реальность. Вот только что он делал в ящике сестры?

Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ

— Это книжка несет в себе зло, — сказала Пэлис, пытаясь выхватить ее у своей дочери, — отдай сюда ее! — Нет, мам, я сама от нее избавлюсь! — девочка отскочила на метр, лишь бы материнская рука ее не достала. — Все-таки дядя мне и Дипперу ее подарил, так дай я ее хотя бы сама сожгу! Она же наполовину моя! — Сжечь? Ну хорошо… — женщина успокоилась. — Только сделаешь это при мне, не дай бог и ты подхватишь болезнь! Я двоих шизофреников не вынесу, тащи ведро и бумагу! — Сейчас! — воскликнула девочка и побежала в кладовку за всем необходимым. У порога дома разожгли миниатюрный костер, свет от которого отбивался теплым тоном на строгом, уставшем лице взрослой женщины, и ее дочурке, что хитро про себя ухмылялась. Достав из-под свитера красную книжечку с злополучной аномальной рукой на переплете, Мэйбл, не кривя лицом, скинула ее в огненную бездну. Книжка сразу взялась пламенем, что уничтожало беспощадно все, не оставляя надежд на реанимацию в первые же секунды. Пэлис облегченно вздохнула: этот дневник от дальнего родственничка ее мужа наделал ей нервов. В ее голове, воздействие этой мутной рукописной книженки и стало причиной зарождения неполадок в мировоззрении ее сына. Как ни глянь, гном, про которого так увлеченно читал ее сын, через некоторое время объявлялся в их комнате и заставлял мальчишку разгадывать диковинные «земные загадки». Ярая увлеченность тем, чего в реальности нет… Пэлис постоянно твердила, что этого гнома он видеть не должен, что это ненормально. Естественно, это не излечивало. Пэлис от стресса даже мыслить не могла рационально — связала болезнь сына с дневником. Ей казалось вполне логичным, что, спаля дневник, состояние сына улучшится. Женщина была довольна поступком дочери: она сама спалила «самую интересную книгу на свете!», и даже не ойкнула. Кстати, это разве не подозрительно? Мэйбл понимала, что да, подозрительно. Поэтому ее потуги заплакать помогли отвести мысли мамы в другое русло. Так бы ее быстро разоблачили. Натуральной реакцией на сожжение этого дневника должна была выглядеть вот так: Мэйбл, задыхаясь от всхлипов и соплей, на коленях умоляет не сжигать литературное сокровище до последнего, и, когда уже спасать было бы нечего, она бы отрешенно пялилась на пепел, после чего не разговаривала бы минимум неделю. Но реакции такой не последовало, так как и сам дневник был подставной. Мэйбл осознавала, что рано или поздно мать пожелает его окончательно забрать, поэтому сделала похожий дневник, чтобы, в случае чего, подменить. Она, правда, волновалась, что мать заглянет внутрь подделки и все поймет, но сейчас, когда эти внутренности сжирают языки пламени, Мэйбл была спокойна. Теперь мать будет думать, что эта ошибка литературы уничтожена и не стоит волноваться. Но остается вопрос: почему Мэйбл прятала дневник от брата?..

Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ•Δ

«… Знаешь, какой бы ты честный не был, рано или поздно найдется случай, когда ты его прочтешь. Честно, я прятала дневник от тебя, потому что думала, что он и вправду на тебя влияет. Может, это было и так вначале, но перечитав его вдоль и поперек, я поняла, что он безобидный, как ужастики для детей. А вот наша мама НЕ безобидная, как сам понимаешь. Я не хотела распаливать очередную ссору, поэтому прятала его от вас двоих. Кстати, в конце дневника я писала свое, там были как раз пустые странички. Не смей читать! Это письмо на случай, если ты в мое отсутствие сюда заглянешь. И да, ты не такой уж и принципиальный, как видишь!»

— И слава Богу, — прочитав запись на форзаце, ответил юноша. Листая страницы, он все удивлялся, насколько же невнимательна была его мать. Образа, описанные в этом, можно сказать, детском издании, не так сильно похожи на те, что видел он сам. Общее между ними только одно — названия. — Таки не из-за него я был болен, — спокойно констатировал факт мальчик, после чего перелистал дневник на последние страницы, где он смог узреть дивные письмена. — Шифр?! Сердечко в его груди забилось чаще — он обожал шифры! А учитывая, что это шифр его сестры, которая самостоятельно сложила систему шифрования, вообще радовало его душу! Она, все-таки, слушала его размышления про тайные знаки, номера, и то, как придумать собственный шифр и как сделать его сверх сложным. Это было дня него новостью, так как рассказывал он ей об этом два года назад, когда их отношения уже сходили на нет. Она его любила даже тогда, когда перешла границы терпения и в открытую говорила о своей ненависти. Ей были не безразличны его россказни, она даже воспользовалась его советами! Ему хотелось плясать от потока своих же мыслей, но он понимал, что если устроит шум, то его придет проведать мама с своей гиперопекой, а ему этого не нужно. Все же, Диппер не мог гарантировать нормальную реакцию матери на этот дневник, не смотря даже на действия зелья. — Так-так-так, раз уж тут абсолютно другой алфавит, стоит составить систему… стоять, — на одной из страниц был алфавит, из которой сестренка и брала буквы. — В чем смысл? А смысл был в последовательности изложения текста и самих букв внутри слов, что понял Диппер, не сумев прочитать из написанного ни слова. Мэйбл знатно замудрила! Не удивительно, что она держала алфавит постоянно перед глазами, так бы она одно слово прописывала час. «Кажись, алфавит придумала не она… видно, рука дяди постаралась» — Диппер сделал вывод, ссылаясь на разность почерка. — Господи, тут работы на всю ночь! — прошептал с ноткой безудержного счастья юноша и уже хотел было направить лампу в свою сторону, как в коридоре послышались шаги. При чем, в агрессивном темпе, Дипперу была знакома эта хода. И она ничего хорошего не предвещала… Мальчик закинул дневник в ящик и задвинул его максимально тихо, в эту же секунду мать была так близка к комнате, что он сумел услышать ее дыхание. Тихое, медленное, будто ее ничего не способно сколыхнуть. Буквально за четыре секунды он запрыгивает на кровать, укрывает себя одеялом, после чего пытается максимально медленно дышать. Вот только от резкого скачка кровать еще пошатывалась, что заметила Пэлис, войдя в комнату. — На часах скоро стукнет полночь, почему я слышала посторонний шум? — на ее вопрос ответа не последовало. — Даже не думай притворятся, я знаю, что ты, малое отродье, еще не спишь. — Прости, мам… — Диппер ответил, предчувствуя, чем бы закончилось его молчание. — Если я услышу, что ты с кем-то разговариваешь и включаешь свет, я отобью тебе все. Дверь открыта, имей в виду, — после этих слов женщина удалилась, оставляя сына дрожать от страха. Дипперу даже дышать было страшно… прежняя мать вернулась. И с каждой секундой она становилась только хуже. Сейчас, когда она просто пригрозила, без избиения, Диппер все равно получил моральную травму. Слишком резкий переход от «кушай, сына, пряники, я еще напеку» до «я тебе все отобью»… В такие моменты он тихонечко пробирался на кровать к сестре и успокаивался в ее объятиях, но сейчас… единственная его опора и поддержка была далеко от него, в неизвестном доме, скорее всего, сейчас он снимает галстук бабочку, кладет шляпу «а-ля волшебник» на специально отведенную полочку и начинает курить импортную сигару, перечитывая свои же записи в роскошном кресле. Таким его представляет Диппер. Еще он представил, как подходит к нему, садится на колени и прикладывает свою голову на широкую грудь, начинает рыдать, проливая слезы на желтую ткань. Мужчина в его голове не отталкивал, а наоборот, прижимал к себе, нежно поглаживал по голове, говоря, что все будет хорошо и он не даст свою Сосну в обиду. От этих фантазий мальчик успокоился, но кое-что он в себе сбудоражил: желание строить в голове возможные диалоги и ситуации со своим психотерапевтом. На такой приятной ноте, мальчик уснул, так и не издав постороннего звука. Проснулся он, отнюдь, не от ласковых лучей солнца, обычно проскакивающих вскользь жалюзи, а от шерстяных лапах на своих красных, от частых шлепков, щеках. — Диппер, прошипайся! Горе, горе шлучилось! — А… а! Что! Что такое?! — мальчик так резко проснулся, что даже второй глаз не был в состоянии разомкнуть. Но в этом ему помогла белка, чтобы всмотреться прямо в его карие глаза. — Меня выгнали из временной общшины! — после этого она громко заныла и начала шастать по всей кровати от безнадеги. — Теперь я изгнаница и не могу вернутша в древешный дом! — Но за что? Почему?.. — Да потому, што я нарушала почти вше временные законы… теперь колешить время я не могу. — То есть, в прошлое и будущее ты мне не устроишь? — У меня отобрали циферблат на роге… я теперь самая проштая рогаштая белка! И даже так, за мной шледят! — Кто? — Временная полиция. — И такая существует?! — О-о, да. Лучше бы ее не было… — Неужели наши шалости столь опасны для времени? — Не знаю, но шудя по законам, лишний вздох в ненужное время может привести к концу швета! Вот идиоты… — Я так понимаю, жить ты у меня будешь… — Мне некуда податша. — Я не против, во всяком случае… — Спасибо тебе и… кштати, ты вше еще это…? — Что? — Разговариваешь ш пшихотерапевтом? — Бэлль перебирала лапками, видимо, нервничала. — Ну куда я от него денусь… — Куда-куда… в любое другое мешто, где его нет! Я тебе говорила, што он не так прошт, как кажется… — Кстати об этом… — мальчик глянул на часы. Было уже десять утра, мать на работе. — Билл сказал, что мои галлюцинации не способны воздействовать на внешний мир… это правда? — А откуда ему знать? Видишь, он што-то мутит! — Бэль, ответь пожалуйста… Вы только в моей голове или же вы нечто отдельное? — Мне интерешно, а как ты разлечишь ответ незавишимой от твоей головы галлюцинации, от завишимой? — Как-то да различу… просто ответь. — Что еще шказал тебе Билл? — видно, она пыталась узнать абсолютно все подробности. — Ну-у… он попросил меня позволить марсианцу себя ужалить. — Как я и говорила, этот Билл о наш жнает многое… Он прав. Ужалил бы тебя маршианец или не ужалил, ты бы не умер. — Вот как… ну, а это… ты вот. Ты плод моей фантазии или нет? — Я не жнаю, што ответить. Точнее, права не имею. Я и так на учете… — Ну, хорошо, а если мне Билл на это ответит? — Вряд ли он знает ответ, но если знает… Диппер, беги. Этот человек непроштой! — Судя из твоей реакции, вы, все-таки, отделены от меня, да? — Не буду утверждать. Но могу тебе кое-что подшказать: Билл явно тебе не договорил, — Бэль мигнула и мальчик все понял. — Хорошо… — И вше же, откажишь ты от него! Мне он не нравитша вообще. — Не могу, Бэль… Все потому, что он такой… хороший… и величественный? И заботливый… я бы хотел себе такого… родного человека, чтоб рядом был, понимаешь? Он сейчас единственный, кто за меня волнуется и спасает. — А как же мама? — О, боже! Зелье! — воскликнув, мальчик выпрыгнул с кровати и понесся все перебирать: он вспомнил вчерашний вечер. — Что такое?! — Я потерял зелье, и мать снова становится злой! Бэлль, помоги мне, пожалуйста! Если я его не найду и не подолью маме, моя жизнь превратиться в ад! Знаете, вот бывает, закатился мелкий предмет куда-то, и все! Найдешь ты его только спустя десять лет, не раньше. «Не дай бог это тот самый случай!» — думал Диппер. — Где же он?! — белка уже не могла физически что-либо искать, двигаться и думать, они уже как три часа без перерыва шастают по всем углам старого дома. — Может… позвонить Биллу и… — Нет! — перебила резко Бэлль. — Сами найдем. Времени еще предостаточно… Но жизнь решила пошутить над ним злую шутку, и времени, как оказалось, было на самом деле очень мало. Мисс Пайнс сегодня вернулась раньше на несколько часов, и, судя по ее сверх-недовольному лицу, случилось что-то плохое. Резко хлопнувшая дверь прихожей, шлепки от брошенной обуви на пол, яростные вздохи и тихое рычание от злости… Диппер мысленно просил пощады, так как сейчас он был как раз в комнате матери, где находится было ранее запрещенно. — Диппер! Ты где? Почему не встречаешь мамочку? — Ну все, Бэлль… прячься. И лучше прикрой глаза. Тебе не стоит видеть то, что сейчас произойдет. — А что произойдет? Что шлучится? — С кем это ты разговариваешь, сына? — белка увидела безумный взгляд мамы Диппера и все поняла. В душе у нее зародилась тревога, а сердце сжималось оттого, что она не может прямо сейчас остановить время. С грустью в глазах, белка решила наблюдать и слушать, предварительно взробравшись на шкаф. — Расскажи мамочке, кто на этот раз? — Пэлис подошла к сыну, присела напротив и посмотрела прямо в лицо, на котором отражался вселенский испуг. — Никто… — Никто? — последовал грубый шлепок по щеке, от которого юноша не смог удержаться на месте и упал на пол. Оклемавшись, он с ужасом повернул голову к матери. — Никто, говоришь? А знаешь, как меня сегодня главный директор назвал? «Вы — никто, жалкая, ненужная песчинка, что лишь засоряет шестеренки механизма», — женщина говорила с явной экспрессией, словно она переигрывающий актер-дилетант. — Представляешь? Я вот — никто. Но я же с тобой разговариваю… — ее безумный взгляд опустился на ремень с железной бляхой. — Нет! — мальчик вскрикнул и попытался встать, но на его ягодицы опустилась женская нога в тяжелом каблуке. — Я никто, но я существую. Такая логика твоих галлюцинаций? А знаешь, какая логика у моего руководства? — она беспрерывно водила каблуком по худощавому тельцу, временами сильно опираясь на него, делая невыносимо больно. — Такая же жалкая! — после этих слов она со всей дури замахнулась и ударила сына по хребту железякой. Послышался истошный вскрик, но не более. Мальчик не имел права долго кричать, чтобы не привлекать соседей. Да даже этот вскрик, который никак невозможно было бы сдержать, и то запрещался… — Будь под моим каблуком эта сука, я бы ее не жалела, понимаешь? Я бы передушила ее горло и запихала бы этот ремень ей по самые гланды… — прошептала она прямо над ухом своего сына, предварительно убрав ногу и опустившись к нему. — Но ты мой сын, а я твоя мать. Я должна тебя любить, поэтому я этого с тобой не сделаю. Скажи мне спасибо. — Спа…си…сибо… — Диппер от боли не мог нормально разговаривать. — Ну почему ты говоришь, как умственно отсталый?! — еще один резкий шлепок по спине и очередной вскрик боли, вперемешку со всхлипами. После этого она перевернула обездвиженное тело сына и начала расстегивать ему рубашку. — Разве я мало вкладывала в твое развитие? — Не надо… — Ответь мне! Почему ты такой?! — в конце женщина уже истерически кричала, будто не она бьет, а ее. Холодная, словно лед, бляха припечатывалась к нежной коже, оставляя разрывы и покраснения. На теле уже множество красных пятен, оно истекало кровью и ныло от несносной боли, но сам мальчик лишь мычал, громко дышал, ныл, но никак не кричал. Эти последние десять ударов казались для него вечностью, что он провел в аду, отбывая все грехи человечества — вот настолько было больно! — Вы все у меня заплатите… — гневно, но уже более тихо проговорила Пэлис, откинула ремень и удалилась в ванную комнату, отмывать руки от крови. Чисто физически, мальчику сейчас ходить очень проблематично, но страх быть вновь избитым открыл новое дыхание: он попытался подвестись. Нога свелась в судороге из-за недавнего давления от каблука, поэтому, резко выпрямив ногу, Диппер задрал носок на себя, чтобы расслабить мышцы. Ему казалось, что он на поле битвы, лежит пристреленный, беспомощный, и единственный, кто способен его спасти — он сам. Собрав всю волю в кулак, мальчик попытался себя протащить хотя бы руками, на них, кстати, пришлось меньше всего ударов. Упираясь об деревянный пол, он волочил свое тело в сторону своей комнаты. Он надеялся на то, что он успеет доползти, пока мама в ванной, но он не успел. — О, ползешь? Знаешь, а ведь несколько миллиардов лет назад мы тоже ползли, неужели ты настолько плохо развит? — ее крыша вконец съехала, видимо, ее ранее очень сильно угнетали упреки по поводу больного сына, вот она это и вспоминает по случаю и без. — Что-ж, это мой крест и я должна его, по правилам, донести до конца. Давай помогу? — Нет, прошу, я сам! — Диппер, не отрывая взгляда от матери, резко начал отталкиваться от пола, все быстрее продвигаясь к цели. — Нет, мне кажется, тебе нужна помощь! — женщина оглянулась по сторонам и увидела в углу деревянную швабру. — Сейчас подтолкну! Вот только ее «подтолкну», выглядели как обычные удары шваброй по ногам, которые стимулировали их двигаться. Ей казалось, что воздействуя таким образом ноги, ее сын быстрее доберется до комнаты. — Мама, пожалуйста! — Мальчик в открытую ревел. — Я сам! — Ну, смотри мне, чтоб больше меня ни о чем не просил! Сам — значит сам! — на ее лице выступила ехидная ухмылка, ей нравилось наблюдать за тем, как смешно и криво двигается ее сын. Встав чуть дальше, она до последнего смотрела, как он с трудом переползает дверной порожек, пытается развернуться, чтобы закрыть за собой дверь. Его руки дрожали, он постоянно сваливался на пол. Казалось, что ручка двери для него была словно вершина Эвереста — недостижимая. Решившись, мальчик резко распрямляет руки, будто подпрыгивает. Этого толчка хватило, чтобы упереться об дверную ручку и направить дверь на себя, закрывая таким образом комнату. — Прошти меня… — к нему подбежала белка, заливаясь слезами. — Надо было шразу звонить Биллу!.. Из-за меня мы не ушпели! Божечки, что же она с тобой шделала, я так виновата, прости меня, плакша, прошти, я такая никчемная! Даже время промотать не могу… — Замолчи… — прохрипел мальчик, опустив голову на грудь от бессилия. — Мне надо… вытереть кровь… Смекнув, белка быстро нашла ему кусок ткани и притащила прямо под ладонь. Мальчик, жмурясь от боли, пытался вытереть себя, что было мучительно. Каждый нажим на рану отдавал волнами боли. Вскоре белая тряпка покрылась красными пятнами, но тело юноши от этого не стало чище. Будучи в таком млявом состоянии, он отключился. И, скорее всего, надолго, что поняла белка и решила использовать все силы, чтобы как-то запереть дверь. Она боялась, что сумасшедшая мамочка вернется и все повторится, а Диппер повтора явно не перенесет. Найдя деревянный пенал, она просунула его через ручку двери, устанавливая своеобразный замок. Теперь она более спокойна. Мальчик был в отключке долго, где-то часа три. Очнувшись, он в первую очередь увидел белку, спящую на его ногах, потом он резко прочувствовал все свое битое тело. Ему со временем стало немного легче, ему даже взбрело в голову встать. Это оказалось трудной задачей, но выполнимой: Диппер подвелся на своих двоих и, хватаясь за любую опору, направился в сторону телефона своей сестры, что лежал на книжной полке. Он понимал, что сейчас лучше всего звать на помощь. Раскрыв раскладушку, он напечатал по памяти один номер… — Кому ты позвонишь? — Белка все это время пыталась проснуться и наблюдала за каждым движением юноши. — Биллу… Бэлль не могла перечить и мешать ему. Уже один раз так сделала, и вот чем это закончилось… но с другой стороны, чем сейчас это закончится? Гарантий нигде нет, но принимать решения за него она не хотела. Возможно, сейчас куда лучше будет пребывать с подозрительным типом, нежели с больной на всю голову женщиной. — Алло? — Билл… — мальчик проплакал его имя. — Я не успел… не успел подлить зелье… и она… она… — Что случилось? — Ничего такого… — Диппер побоялся сильно обеспокоить психотерапевта, учитывая, что избиение было, на самом деле, обычным делом в его жизни. — Но я не хочу оставаться… — всхлип, — рядом с ней… Я ее боюсь! — Она тебя избила? Только честно. — Нет… — Все же, трогала… ты можешь двигаться? — Да… — Слушай сюда внимательно, за тобой зайдет мой человек… — Почему не вы?.. — Я в другом штате, но прямо сейчас буду возвращаться в Пьемонт. Скажи, она сильно тебя избила? — Неважно… куда приведет меня ваш человек? — Ко мне домой. Ты не должен оставаться с этой женщиной под одной крышей, очевидно. — Я… я виноват в этом. Я потерял зелье и побоялся у вас просить еще… — Эх… — Билл отчаянно вздохнул. — Мне тебя очень жаль. Не глупи больше так. — Не буду!.. — Твоя мать сейчас где? — Д-дома… но она, скорее всего, сильно напилась сейчас, и спит. — Отлично. Ты в состоянии спуститься и открыть прихожую дверь? — Да, смогу. — Дальше тебя отвезут к темному двухэтажному дому, под каждым окном которого ты увидишь барельеф в виде масонского знака. Найдешь второе окно справа, открутишь зрачок всевидящего ока — там ключи от дома. Я вернусь минимум через три часа, как доберешься, обязательно позвони мне. — Хорошо… — мальчик попытался идти, но споткнулся на ровном месте, — ой! — слава богу, рядом оказался прикроватный шкафчик. — Точно ходить можешь? — Да, это я случайно споткнулся… Мне с собой что-то брать? — Нет, не нужно, не тащи лишнего. — Слушаюсь вас, — мальчик через силу начал спускаться по ступенькам, основный вес сваливая на руки, что упирались в перила. — Все, иди тихо. На этом телефонный разговор закончился. Парниша кое-как подошел к последним ступеням, но, как на зло его колено резко согнулось и он свалился на пол, словно мешок картошки. Первые секунды он даже не пытался встать, нет. Мальчик просто сжал руки в кулаки от злости и жалости к себе. Такой прилив агрессии помог бы ему подняться и идти дальше, но он остался лежать на полу. — Что-ж, — он осознавал, что надо двигаться дальше, несмотря на боль в костях, разрывы на коже и полное нежелание двигаться. На нем нет рубашки, лишь брюки, что скрывали большую часть его синяков. Тело же оставалось в кровавых подтеках, Диппера это взволновало и он оглянулся в поисках хоть какой-то накидки. — О! — перед его глазами оказался его старый пиджак, рукав которого выглядывал из-под щели шкафа. Накинув не застегивая на себя этот пиджак, мальчик более уверенно отворил двери дома. — Диппер… ты точно уверен в этом? — переспросила его Бэлль, не перешагивая порог. — Ты не идешь со мной? — Прошти… но я не могу. Я остануш и постараюш найти утерянное зелье… — А есть смысл? Я же могу взять новое… и стоит ли вообще? — В шмышле, штоит? Ты что, не думаешь возвращатша? — Я не хочу возвращаться, Бэлль, — юноша через боль присел к ней, чтобы заглянуть прямо в ее звериные глазки. — Но рано или поздно я вернусь в этот дом. Мать просто так не отпустит. Я на тебя не обижаюсь, не бойся. У меня есть ощущение, что ты чувствуешь себя виноватой. Но это не так, даже если бы мы взяли зелье заранее, возможности подлить его все равно не было. И так было поздно… я хочу, чтоб ты осталась и присмотрела за матерью. Прошу, если что случится, оповести меня… — Хорошо… На улице уже поджидала желтая иномарка, Диппер понимал, что подъехали конкретно за ним. В последний раз оглядывая свой старый дом, что вызывал в нем шквал тяжелых эмоций, он решил прикрыть глаза и не смотреть на него. Раскрыв глаза и обернувшись, он уперся об что-то мягкое. Отойдя, он понял, что это был живот очень высокого человека, одетого в черную рясу. Вот только лица у этого человека не разглядеть: оно прикрыто треугольной маской с жутко нарисованным глазом. Мальчик хотел что-то сказать незнакомцу, но от страха оцепенел и не смог издать звука. Ему казалось, что это даже не человек, а монстр, под рясой которого скрывается тот самый туннель в преисподнюю. Да, Диппер вспомнил первую встречу с Биллом, она такая же таинственная и жуткая. В ту же секунду прошлись мурашки по всему телу, мальчик вздрогнул. Но незнакомец молчал, гордо задирая свою утонченную маску. Без звука он протягивает юноше руку. Диппер с опаской кладет свою ладонь, после чего понял, что зря вообще нервничал. Его подхватили за плечо и помогли сесть в машину. Оказавшись внутри, он подметил опрятность салона. Анализируя толстые стенки самого автомобиля, кожаные потертые сидения, старое оформление, Диппер сделал вывод — сейчас он сидит в каком-то раритетном, но настолько модифицированном автомобиле, что марки и не узнать. На секунду взор мальчика упал на треугольное зеркало, что вызвало в нем кривую усмешку. «Билл помешан на треугольниках… надо будет спросить, почему именно эта фигура», — подумал мальчик, успокаиваясь. Ему сразу стало понятно, что это не просто такси, а собственность Сайфера, и сейчас его везет личный шофер, с которым, он, кстати, и словом не обмолвился. «Интересно, а он снимет маску, когда водить будет?» — эта мысль тревогой отдалась по всему телу. Нагнув голову в бок, в его поле зрения попала боковая часть лица прислуги Сайфера, и, слава богу, маски на нем не было. По тому, что смог узреть Диппер, можно сложить примерный портрет: лысый мужчина лет тридцати с неприметной внешностью, крайне молчаливый. Для Пайнса это было плюсом. Даже если есть великая вероятность, что его отвезут в лес по ошибке и сбросят там, он все равно ничего не скажет. Поэтому не передать его вселенского облегчения, когда его привезли к черному дому. Мальчик спокойно вышел из авто и медленно, кульгая, отправился в сторону второго окна справа. Странный мужчина за ним не последовал, наоборот, только завез машину в отдельное здание и… оттуда не вышел. Диппер хотел глянуть, куда это пропал его новый диковинный друг, но идти лишние дистанции ему было в край проблематично. Решив это опустить, он направился к дому. И вправду, весь дом психотерапевта был в странных обозначениях, знаках, что сливались из-за черного цвета. Чтобы разглядеть все это, надо было либо дожидаться солнечного дня, либо подходить в упор. Дом не выглядел новым, но и больше ста лет ему не дашь. Сделан из черного камня, кое-где выглядывали деревянные конструкции. Сам район был по себе старым, будто его специально не реконструировали, что придавало своего особого шарма. Но шарм был жутким, стоит признать. — Так… двигать глаз или только зрачок? — костлявые ручки трогали лепнину, пытались сдвинуть масонский знак. Как оказалось, надо было двигать все-таки зрачок. Отодвинув его, перед ним оказалось цилиндрическое углубление, внутри которого четко вертикально лежали сребные ключи от дома. Мальчик не мог нарадоваться, несмотря на то, что это здание его угнетало не меньше родного дома. Три поворота ключа влево, послышался щелчок, дверь отворилась. Диппер неуверенно зашел внутрь, подмечая, что внутри очень темно, и в первую очередь надо найти включатель света. Но как только он подумал о лишнем передвижении, его тело отдало волной боли. На секунду захотелось вновь кинуться в плачь, но неожиданно загоревшаяся свеча на низком столике в обширной зале напротив заставили уголки его губ подняться. «Магия… Билл и вправду волшебник!» — излучая радость от такой неожиданной заботы, мальчик кое-как добрался до ближайшего кресла, свалился в него, и, сладко зевнув, так и уснул, не утруждая себя плохими мыслями о дальнейшем.