Маховик с AliExpress

      Было тихо...       Так тихо, что даже огонь в камине будто боялся треснуть лишний раз — языки пламени дрожали, но не смели шуметь. Единственным звуком оставались сдавленные, почти постыдные всхлипы.       — Он… — голос Джеймса сорвался.       Я никогда раньше не видела, чтобы мужчины плакали вот так. Не красиво. Не благородно. А сломано.       — Лунатик был… — Поттер сжимал стакан так, что побелели костяшки пальцев. Его глаза покраснели и опухли, жидкость снова и снова подступала, заливая взгляд. — Мы поклялись быть братьями… — слова давались с усилием, будто каждое нужно было выдирать из груди. — Рем был Мародером до последнего вздоха…       Он замолчал.       В этот момент дверь в гостиную тихо отворилась, и вошла профессор МакГонагалл. Она несколько секунд просто смотрела на нас — долго, тяжело, будто запоминала. Потом шагнула вперед и взмахнула палочкой.       — За мисс МакКиннон и мистера Люпина, — сказала она глухо, и в воздухе появился еще один стакан.       — За Марлс… за Лунатика… — почти шёпотом, но в унисон отозвались мы.       Алкоголь обжигал горло и желудок, но это не сравнится с тем адским пламенем, что выжигало нас изнутри. Казалось, если бы можно было разорвать грудную клетку — оттуда вырвался бы крик.       Боль.       Печаль.       Ярость.       Все не то…       Нет. Это были слишком мелкие слова.       Нас накрыло чувство, у которого нет имени. Оно душило, не давая вдохнуть полной грудью, сжимало сердце до спазмов, вызывало физическую ломоту в теле, будто кости пытались сломаться изнутри. Чувство утраты...       И его ничем не заглушить; ничем не заполнить дыру от него; ничем не потушить пламя, что оно разожгло...       Лили больше не могла сдерживать это.       Гостиная заполнилась ее рыданиями — отчаянными, надрывными, детскими. МакГонагалл притянула девушку к себе, прижала к груди, гладила по рыжим волосам. Она не говорила «тише». Не просила «успокоиться». Она просто была рядом — как мать. И сама плакала.       Профессор просидела с нами до последнего. А когда пришло время собраться всем в Большом зале, она стояла с нами. Со своими детьми...       Дамблдор не знал что говорить. Он стоял с поистине скорбным видом. Впрочем, даже тысяча слов сейчас не имели смысла. Прошлой ночью умер не только Ремус Люпин, но и другие хорошие ребята, такие как Марлин МакКиннон и Бенджи Фенвик.       Шестеро детей...       Плач сотрясал стены Хогвартса и окружающую его местность. Этот день навсегда войдет в историю школы как День Великого Плача. При рейде Пожирателей смерти на Хогсмид умерло шесть учеников, и Хогвартс никогда не забудет этой потери.       Никогда не искупит вины за то, что не защитил. Не укрыл. Не уберег...       6 января 1976 года.

Я помню каждого из вас. Всех вас, без исключения! И лишь один вопрос сейчас, Рвет разум в исступленье... Как можем мы — ответственное поколение — Ещё почти детей Отправлять в пекло, в тьму, в мучение, На боль чужих идей? Как можем мы, кто поседел давно, Смотреть, как на сырое дно Опускают хрупкое дитя — И делать вид, что это «надо» и «судьба»? Как вышло так, что юные сердца Закончили столь скоро путь земной? Расплата это? Или злой рок палача Прошёлся по судьбе рукой? Но знаю точно, что отныне, Мы не забудем тех, с кем мы дружили! С кем жили вместе мы большой семьей! С кем переплели путь длинный свой... Я помню каждого из них - Все шесть, кого нет больше с нами - Маленьких, смешных, родных Их я приветствовал речами, Вы на глазах наших взрослели, Дарили вечный свет надежды, К мечте уверенно летели Запомнит Хогвартс вас навечно! Запомнит как горел азарт в глазах Когда ко мне по одному шагали, И первый палочки волшебной взмах, И как на зелья утром опоздали. Помним посиделки у камина В гостиной ночь всю напролет, Как испугала вас картина И лестница вдруг изменила ход Мы будем помнить каждого из вас! Успехи ваши, слезы и ошибки Написанную шалость: "обезъяз" И ваши добрые улыбки. Мы будем помнить, обещаем: Как скромный Ремус ел свой шоколад. Как в библиотеке тихо он читал И первокурсникам как старший брат Он каждый раз с учебой помогал. Мы будем помнить, обещаем: Как милая Марлин заливисто смеялась. Как танцевала смело под дождем, Как жизнь любила, нежно улыбалась. Как дорожила каждым ясным днём. Мы будем помнить, обещаем: Как Бенджи заводной к победе шел И не важно будь то карты или квиддич За собой друзей всегда уверенно он вел. Мы будем помнить, обещаем: Как кроткий Нэд писал свое эссе. Как занимался допоздна животных изучая А на рассвете мерно шел он по росе. Мы будем помнить, обещаем: Как солнечная Лизи читала книгу на траве. Как тихо песню ветру напевала И стих шептала желтеющей листве. Мы будем помнить, обещаем: Как Дэвид шустрый бегал коридором И Пивза с Филчем вечно доставал Но с еще большим он задором На матчах бладжер отбивал. И вечна будет эта память! Как солнца свет иль ветра вой. Ваш дом — навеки этот замок Что вам достался дорогой ценой...

      Над озером светили звезды. Распределяющая шляпа пела траурную песнь. Сотни маленьких огоньков дрожали над темной гладью озера — по одному за каждого погибшего. Такая уж тут была традиция — зажигать световой огонек в память об умершем. Огонек, который сможет указать душе покинувшего нас правильный путь.       У англичан не принято плакать на похоронах.       Но...       Глаза и кожа болели от соленых слез, руки дрожали, а сердце разрывалось на части. От этого не помогали ни приятная прохлада ночи, что остужала горячую кожу, ни блаженный полумрак, ни теплая рука Сириуса сжимающая мою ладонь.       Мы стояли в самом конце.       Смотрели как постепенно пустеет берег озера.       Первыми ушли учителя. За ними начали расходиться ученики. Где-то в замке начинался поминальный ужин.       Со временем у озера остались только мы пятеро.       И шесть огоньков, которые никогда не погаснут.       — Идем, — коротко скомандовал Джеймс.       Он развернулся и взял Лили за руку. Только вот пошел он отнюдь не ко входу в замок — его шаги повели к Гремучей иве. За ним, слегка прихрамывая, поковылял Хвост. Сириус тоже развернулся.       А я осталась стоять.       Взгляд сам собой уперся в массивный ствол у самого озера. В темноте там угадывался блеклый, почти призрачный силуэт.       — Лекс? — позвал меня Сириус.       — Я догоню, — ответила я, не оборачиваясь.       Парень коротко кивнул, отпустил мою руку и пошел за друзьями. Я же направилась к воде.       Все-таки глаза меня не подвели.       У дерева стояла девушка. Вернее, почти висела на нем — бессильно опираясь спиной о кору, словно только она и удерживала ее на ногах. Плечи мелко вздрагивали, тело сотрясалось в беззвучных рыданиях, будто даже плакать вслух у нее не осталось сил.       — Алиса? — осторожно спросила я, подходя ближе.       Она дернулась, словно ее окликнули из-под воды.       — Ох, Алиса… — голос предательски дрогнул.       На мои и так красные глаза снова навернулись слезы. Я аккуратно коснулась плеча — легко, почти боясь причинить боль — и в тот же миг девушка рухнула мне в объятия, вцепилась, будто за спасательный круг. Теперь уже рыдания не были беззвучными. Они рвались наружу, тонули в ночном воздухе и в черной глади озера.       — Тише, малышка… — прошептала я, гладя ее по голове, удерживая, не давая осесть на землю. — Тише…       — Он… он мне обещал… — захлебывалась девушка. — Обещал, что защитит… что никогда не бросит… что будет со мной до самого конца…       Каждое слово резало.       — Он будет, — сказала я, сама едва удерживая голос. Он был хриплым, сорванным, будто через наждачную бумагу. Алиса подняла на меня заплаканный взгляд. — Всегда будет. Пока ты помнишь его. Он здесь, — я осторожно коснулась ее груди, там, где билось сердце.       Мы простояли так долго. Время будто остановилось. Алиса больше не держалась за меня, но и не отходила. Со временем ее тело перестало содрогаться от рыданий, хотя слезы все еще катились по щекам — медленно, беззвучно, как из сломанного источника.       — Это я виновата… — прохрипела она вдруг.       Я вздрогнула.       Для меня это было неожиданностью.       — Нет! — резко возразила я. — Алиса, нет. В этом нет твоей вины. Виноват только…       — Ты не понимаешь! — выкрикнула когтевранка не дав мне договорить, и я опешила. — Это я! Я должна была умереть! Он закрыл меня от заклинания! — ее кулачки сжались так, что побелели пальцы. — Он умер, закрывая меня собой…       Слова повисли между нами, тяжёлые, липкие.       Я нахмурилась переваривая услышанное.       — Идем, — сказала я, взяв девушку за руку.       — Куда? — удивилась синевласая.       — У Ремуса было одно особенное место, — ответила я. — Его друзья сейчас там. И ты тоже должна быть там.       Она пошла за мной без вопросов.       Я шла твердо, почти механически, подпитываемая глухой, обжигающей ненавистью к Рабастану Лестрейнджу. Я знала — именно из его палочки вырвалось то заклинание.       Алиса же все время оглядывалась на озеро, на затухающие огоньки. Казалось, ей было все равно, куда я ее веду. Наверное, если бы я отпустила ее руку — она либо пошла бы куда глаза глядят, либо просто рухнула бы, как сломанная кукла.       Найти ребят оказалось не так легко — везде было темно и тихо. Так что входя в очередную комнату я уже готовилась к очередному промаху, но я тут же наткнулась на взгляд темно-серых, почти черных глаз.        Мы вошли молча.       Вопреки моим ожиданиям никто не спросил "Что она здесь делает?".       Я подвела Алисук дивану и отпустила ее руку. Когда она села, Джеймс, сидевший в кресле, протянул ей бутылку. Она мотнула головой, но спустя секунду все же взяла и сделала несколько глотков. Лицо исказилось — резко, болезненно. Джеймс едва заметно улыбнулся.       Дюран протянула бутылку мне. Я тоже сделала несколько больших глотков. Горло обожгло так, что перехватило дыхание, но я даже не поморщилась.       Вернув бутылку Поттеру, я подошла к Сириусу. Он сидел у дальней стены. Я опустилась рядом прямо на пол, обняла его и уткнулась носом в плечо. Он ничего не сказал. Просто крепче прижал меня к себе.       В эту ночь никто из нас не спал.       Комнату заполняла тишина — тяжелая, звенящая. Иногда слышался звук глотков алкоголя. Иногда — редкие, почти неслышные всхлипы. Никто не произнес ни слова до самого рассвета.       И только когда серый свет начал просачиваться в окна, Лили тихо сказала:       — Нам пора…       Хуже некуда...       Эта история обещала быть веселой. Захватывающей. Преисполненной надежды и романтизма, света — всего того, ради чего вообще хочется жить и бороться.       Но…       Две недели уже прошло, а тоска по-прежнему сжимала грудь, будто кто-то медленно, методично сдавливал сердце. Мы почти не разговаривали — если только этого не требовало дело. Даже молчание у нас стало иным: не уютным, не привычным, а острым, звенящим. Парни старались держаться, изображали невозмутимость, но это была лишь тонкая корка льда — тресни, и все посыплется. Они на грани срыва. Лили и вовсе не пыталась притворяться: красные от слез и недосыпа глаза говорили лучше любых слов.       Хогвартс изменился.       И мне эти изменения отчаянно не нравились.       — Привет, куколка, — над ухом прозвучал приторный, режущий слух голос Мальсибера.       Я вздрогнула, словно меня окатили холодной водой. Сириус же подскочил мгновенно — порывисто, резко, схватив шатена за грудки.       — Сириус! — испуганно дернулась я, вцепившись в его руку и оттаскивая назад.       — Спокойно, Блэк, я с миром, — самодовольно фыркнул слизеринец, брезгливо поправляя рубашку.       — Чего приперся? — рыкнул Джеймс, глядя на него с неприкрытой ненавистью.       Мальсибер демонстративно проигнорировал Поттера и снова повернулся ко мне.       — Лекси, солнце, — его голос был до тошноты учтивым.       — Солнце в окошке, понял? Че надо? — рыкнул Сириус. Мне это что-то болезненно напомнило, и я все же тихо одернула его — для конспирации.       — Брось, Грей, все привыкли давно, — закатил глаза шатен. Мне пришлось сжать кулаки до боли в ладонях, чтобы не зарядить змеенышу по челюсти. — Я пришел извиниться за поведение моих товарищей по факультету. И в качестве извинений приглашаю тебя на маленький званый ужин. Ты теперь одна из нас, а змеи ценят семью.       Он скользнул коротким, брезгливым взглядом по Сириусу и невозмутимо продолжил:       — И питомца своего взять можешь, только затяни ему ошейник потуже. У нас принято прилично себя вести.       После этой фразы Сириус снова рыкнул и дернулся, но я переплела наши пальцы, удерживая.       — Я благодарна за приглашение, — произнесла я холодно и немного злобно, — но еще один подобный намек — и у тебя появится новый враг.       — Так тебя ждать? — скептически уточнил он.       — Ждать, — кивнула я.       — Отлично. В девять, в подземельях. Буду тебя ждать, — кинув на нашу компанию плотоядный взгляд слизеринец вальяжно пошел к своим.       — Это что было? — почти прорычал Джеймс.       — Угомони талант, Сохатый, — так же ответил ему Сириус и перевел на меня взгляд. — Уверена, что хочешь пойти?       — Совершенно не хочу, — мотнула головой я, опускаясь на скамью. — Но пойти надо. Может чего интересного услышу. Ты пойдешь со мной?       — Нет. Он прав. Я все испорчу, — Сириус встал резко, словно разговор жег его кожу. Я тоже дернулась — Скажете МакГи, что я опоздаю.       Он ушел.       Я хотела пойти следом, но Джим меня остановил.       — Ему нужно побыть одному.       Я знала, что Джеймс прав, но от этого мне не становилось легче.       Где-то на грани сознания вспыхнула мысль — быстрая, ядовитая: он винит меня во всем.       Именно поэтому я осталась сидеть на месте. Не потому, что так сказал Джеймс. А потому что испугалась: вдруг я стала Сириусу противна?       И если так — он всецело прав.       Это из-за меня все.       Я рассказала им правду.       Я втянула в поиски крестражей.       Я завралась.       Я вляпалась в историю с пожирателями.       Да в конце концов — я появилась тут.       Из-за меня...       Из-за меня умер Лунатик.       Голова раскалывалась. Голоса учителей сливались в бессмысленный гул, и сил слушать больше не было. Я встала и пошла в туалет Плаксы Миртл.       Странно, но привидение не доставало сегодня своим трепом. Интересно, это она из-за произошедшего не лезет или у меня слишком аура сейчас страшная и ей тупо страшно ко мне лезть?       Я долго сидела на подоконнике вглядываясь в пейзаж за окном и не видя его. Мысли роились, как разъяренные пчелы, жалили, не давая передышки.       Я винила себя...       Я винила себя — за всё. За боль. За смерть. За то, что не спасла. За то, что причинила боль тем, кого любила. За то, что появилась здесь.       И больше всего я боялась, что Сириус меня возненавидел.       От этого было больно уже не метафорически — физически, будто кто-то медленно выворачивал грудную клетку.       Чуть полегчало, когда пошёл дождь. Холод пробрался под кожу, руки озябли, и это немного притупило мигрень. Глаза казались мне очень тяжелыми и не понятно от усталости это или от темноты, что окутала просторы Хогвартса. Я не заметила когда начало вечереть.       — И что ты тут делаешь?       Голос прозвучавший в голове был таким неожиданным, что я чуть не навернулась. Первым делом я подумала, что кто-то проник в мое сознание. Но этот голос был другим. Слишком знакомым.       Я уже начала думать что мне померещилось, как мой взгляд наткнулся на одно из зеркал.       Я отражалась в нем как-то... неправильно... по-другому.       — Так что ты тут делаешь? — губы другой меня зашевелились, и по спине пробежал холодок.       — А где мне быть? — спросила я, спрыгнув вниз и недоверчиво всматриваясь в стекло.       — Идиотка, — фыркнуло отражение.       Теперь-то я узнала...       Этот голос уже связывался со мной. Он — мое внутреннее Я.       — Ты должна сейчас быть с ним!       — Но Сохатый сказал… — попыталась возразить я.       — Мало ли кто что сказал! — рявкнуло отражение, и я поёжилась. — Какой же жалкой ты стала. Сидишь тут, жалеешь себя, когда должна быть рядом с ним. Слюнтяйка!       Я знала, что мое отражение было всецело право. Наверное, именно поэтому я и разбила зеркало.       — Черт! — фыркнула я ощущая металлический запах. — Надо было с самого начала пойти за ним!       Я выскочила из туалета, не разбирая дороги и кинулась на поиски Сириуса.       Хотя мне следовало сделать это очень давно.       Я почти час бегала по лестницам в поисках Бродяги — вверх, вниз, снова вверх, — сбивая дыхание, цепляясь за перила, почти не чувствуя ног. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле, а страх подтачивал изнутри, как кислота. До сборища змей оставалось чуть больше полутора часа. И если бы не попавшийся мне на пути Джеймс, то не знаю успела бы ли я.       Когда я не увидела Сириуса на карте Хогвартса, меня накрыла настоящая паника. Не тревога — именно паника, липкая и холодная, от которой немеют пальцы. Поэтому облегчение, когда я увидела точку в районе Воющей Хижины, было почти болезненным. Меня буквально затрясло. Туда я и рванула.       Неладное почувствовалось ещё в тот момент, когда я только залезла в проход. Воздух будто стал плотнее, тяжелее, как перед грозой. С каждой ступенькой тревога усиливалась, давила на грудь, заставляла сердце сбиваться с ритма.       Сверху пробивался свет. Неровный, дрожащий. И чем выше я поднималась, тем отчетливее слышала треск огня. Живого, злого. На полпути я сорвалась на бег. Мысли начали рисовать самые страшные картины, и я уже не могла их остановить.       В комнату я буквально ворвалась и лицо сразу обдало жаром. Горячий, сухой воздух ударил в легкие, перехватив дыхание. Огонь занимал почти все пространство. Огромный костер — дикий, неестественный. Большего я в жизни не видела. И непонятно как огонь вообще держался в пределах комнаты не переходя на стены и потолок, что были, собственно, из дерева.       Лишь спустя секунды я осознала, что горело. Полки. Кресла. Столик. Все, что когда-то делало это место хоть немного жилым. Теперь — обломки, черные, искореженные, пожираемые пламенем. Картина произошедшего сложилась сама собой.       Но сейчас это было неважно.       Важно то, что я не видела Сириуса.       Сердце ухнуло куда-то вниз. Я сделала шаг — и по другую сторону костра раздался глухой, яростный удар. Дерево встретилось со стеной с такой силой, что звук отдался у меня в висках. Я обошла огонь и увидела, как Сириус швыряет очередную табуретку. Обломки летят в пламя, исчезая без следа. Потом он делает глоток из полупустой бутылки.       Больно смотреть.       Сердце сжалось так сильно, что перехватило дыхание. Глаза защипало, руки задрожали. Я никогда — ни разу — не видела у человека столько отчаяния, столько неконтролируемой, рвущей наружу боли.       — Сириус… — позвала я делая несколько аккуратных шагов в сторону брюнета. Голос прозвучал жалко, почти неслышно.       Он обернулся слишком резко — настолько, что я на мгновение увидела смерть в его движении. Палочка едва не полоснула меня по лицу. Я застыла, широко раскрыв глаза. Они жгли от сухости, от ужаса. Все тело сковало.       — Зачем ты пришла? — его рука дрожала, когда он опускал палочку. Голос был чужим, больше похожим на звериный рык.       Я была в таком диком ужасе, что не смогла выдавить из себя ничего.       Парень запрокинул голову, часто заморгал, словно пытался удержать что-то внутри. Он тяжело дышал, но когда опустил голову, сделал еще несколько глотков и швырнул бутылку в огонь. Раздался хлопок — резкий, громкий.       Я взвизгнула и буквально отскочила. Я так испугалась, что даже не заметила, как несколько искорок отскочили мне на шею и щеку. Когда я осознала боль от этого, Сириус уже прижимал меня к себе.       — Извини… — хрипел парень так сильно сжимая меня, что стало дышать трудно. — Прости меня, Алексис…       Слёзы хлынули сами собой. Я обняла брюнета так крепко, как только могла, будто боялась, что если ослаблю хватку — он развалится у меня на руках. Его тело дрожало. Дыхание сбивалось. Его боль была почти физически ощутимой — и от этого мне хотелось ненавидеть себя еще сильнее. Но самобичеваться я буду позже, сейчас меня съедало желание хоть как-то помочь ему.       — Тише… — шепнула я сжимая в пальцах футболку парня. — Все хорошо, — ни черта хорошего не было, но я должна была успокоить его. - Я рядом. Слышишь? Я здесь. Я не оставлю тебя...       — Его больше нет… — выдохнул он. — Лунатика больше нет!       Мне показалось, что хрустнули ребра. Но я даже не пискнула.       — Я знаю… — шепнула я, чувствуя, как слова царапают горло.       Что я еще могла сказать? Сказать как мне жаль? Что он был и мои другом? Да, это было так, но для Сириуса Мародеры — его семья. Единственная, какая у него осталась.       — Знаю… Но это не вернет его. И не залечит твою рану…       Я не ожидала, что он отреагирует.       Сириус резко отстранился как-то леденяще смотря в мои глаза. Дыхание прекратилось, но взгляд мой был уверенным. Я ожидала чего угодно: что меня прогонят, что он еще что-то сломает, но... Сириус поднял палочку и огонь начал "всасываться" в нее, как пыль в пылесос.       Когда остались лишь жар от огня, разруха и жуткий запах гари, я подошла к брюнету. Взяла его за руку смотря в глаза.       — Идем…       И парень пошел.       Первым порывом было отвести его в замок. Под своды, где тепло, где стены знают, как делать вид, будто ничего не случилось. Но что бы это дало? Он бы притих на время — на час, на ночь, на пару вдохов. А потом снова рвануло бы. Боль не выветривается от расстояния и не исчезает от привычных коридоров.       Сириусу надо было принять то, что Ремус умер.       Это вовсе не значит забыть...       — Не перестаешь меня удивлять… — с кривой, надломленной усмешкой сказал Сириус, когда мы вошли в комнату этажом ниже.       Только вот гриффиндорцу было отнюдь не весело и уж тем более не радостно. В этой фразе не было тепла. Только усталость. Такая, что ломает кости изнутри.       — Я сама не понимаю, что делаю, — честно призналась я, все еще не отпуская его руку. Я подвела его к дивану у дальней стены. Он сел, и я села рядом. Руку так и не отпустила ни на миг. — Рассказывай.       Сириус усмехнулся, но это была пустая усмешка — без искры.       — Брось, Грей. Я не собираюсь мотать сопли на кулак и плакаться тебе в жилетку. Я в порядке.       Я сжала его руку сильнее — до боли, до реальности.       — Нет. Не в порядке. Сириус… никто из нас сейчас не в порядке. Невозможно быть в порядке потеряв друга...       Лицо Сириуса напряглось от моих слов. Я чувствовала, что хожу по лезвию.       — Друга? — тихо, гортанно переспросил он.       По спине пробежал холод.       — Друга?! — он резко дернул рукой и поднялся. — Этот кретин не был мне другом. Он был моим братом. Моей семьёй!       Слова били, как осколки.       Я поднялась вслед за ним. Медленно. Осторожно. Сглатывая ком в горле, собирая мысли, как рассыпанные осколки стекла.       — Я знаю, — тихо сказала я. — Я знаю, кем он был для тебя. Именно поэтому… именно поэтому ты не можешь делать вид, что справишься с этим один.       Голос дрогнул, но я продолжила.       — Мне тоже больно. Не так, как тебе — я даже не смею сравнивать. Но, попав сюда, я тоже потеряла своих. Всех. Вряд ли смогу... Я никогда больше не увижу семью. Никогда. И иногда эта мысль разрывает изнутри так, что хочется выть. Я скучала. Мне было страшно. И если бы не вы… — я судорожно вдохнула, — я бы сломалась.       Слезы все-таки прорвались.       Вы стали моей семьёй. Все вы. И Лунатик… — голос сорвался. Я закрыла глаза, вдохнула, заставляя себя не утонуть. — Он был мне как брат.       Я посмотрела на Сириуса и снова взяла его за руки.        — Я просто пытаюсь сказать, что ты не должен справляться с этим один. У тебя есть мы. И мы никуда не денемся. Чтобы не случилось.       Я коснулась его груди, там, где билось сердце.       — Однажды ты сказал Гарри: «Те, кто любят нас, всегда с нами, ты можешь их найти вот здесь!». Рем всегда будет жив, пока мы будем помнить его.       Сириус смотрел на меня, не моргая. Я видела как глаза его краснеют и их застилает пелена, но он не проронил ни слезинки. Он держался из последних сил — и от этого было только больнее.       Несколько долгих секунд мы просто стояли.       Потом Сириус накрыл мою ладонь своей и осторожно притянул к себе. Не крепко. Почти бережно.       — Спасибо, Лекс… — голос дрожал. Он несколько раз шумно вдохнул, будто учился дышать заново.       — Я рядом. Всегда. И разделю с тобой не только радость, но и боль, - пообещала я погладив парня по шелковистым волосам.       Когда Сириус немного успокоился и отпустил меня, я села на диван похлопала рядом с собой. Парень послушно последовал за мной и сел.       В комнате повисла тишина — тяжелая, но уже не враждебная. И я не решалась ее разрушить.       - Мы так нелепо познакомились... - с усмешкой сказал Сириус смотря в одну точку. Это было немного неожиданно, а потому я вздрогнула, а потом перевела взгляд на брюнета.       Он начал говорить. Сначала медленно, будто проверяя, не рухнет ли все снова. Потом быстрее. Больше. Глубже. Он говорил так, словно боялся замолчать. Мне казалось, он рассказывал мне все.       — И тогда, представляешь, Рем предложил залепить им все подземелье разноцветными штуками… Как они называются… маглы в Индии ими швыряются на какой-то праздник…       — Холи, — мягко подсказала я. — Праздник красок.       Мои губы были чуть приподняты в улыбке, а пальцы поглаживали и немного ерошили волосы парня, который уже минут как двадцать переместился в горизонтальное положение, а голову уложил мне на колени.       — Точно… Холи. Так вот… когда слизни наутро проснулись… — воодушевленно продолжил он, а я на секунду замерла.       "Черт, слизни..." подумалось мне, но пошло оно все на хрен. Я нужна Сириусу, а значит я буду с ним. И я действительно осталась сидеть и слушать.       Иногда я откровенно смеялась с его рассказов.       Иногда молча плакала.       А Сириус все говорил и говорил. Он рассказывал про их приключения, про их ссоры, про то, как Рем пинал их по поводу учебы. Даже то как назвал их кретинами, когда они закрыли меня в шкафу...       Он говорил очень много.       И я, если честно, не помню, как и кто первый уснул, но эту ночь мы провели на старом пыльном диване в Воющей Хижине.       Проснулась я в объятьях Сириуса, утыкаясь тому носом в шею. Я аккуратно подняла голову, чтобы посмотреть спит ли парень. И он спал. Его лицо казалось расслабленным, спокойным. Почти мальчишеским.       Я не посмела его будить. Даже дышать старалась в сторону, лишь бы Сириус отдохнул.       Ему это нужно.       Слишком многое он пережил...