Шум прибоя

Ребята, я кайфую, послушайте, пожалуйста: Thomston – Burning Out Jaymes Young – Come Back For Me

***

      Чимин смотрит на незнакомца непонятливо и… этот голос кажется ему знакомым, но… он постоянно слышит чьи-то голоса, то ли у себя в голове, то ли вокруг себя и все они обращены не к нему. Нет, он не сумасшедший, но… он часто воображал как бы было здорово с кем-то поговорить. О чём? О чём-то, о той же погоде или о каком-то глупом фильме. О любимой музыкальной группе или… Пак часто воображал, это работает как воображаемый друг. Только вот есть некоторое различие: ты не ребёнок, на которого будут смотреть с умилением, когда ты расскажешь кому-то о мальчишке лет девяти, который гуляет с тобой и у вас одинаковые интересы. И о том, что влюблён в него, влюблён в воображаемого друга и боишься ему в том признаться, чтобы не разрушить вашу дружбу… О мальчишке, которого нет, потому что он только в твоей голове. Черноволосый отворачивает голову, заглядывая себе за спину. Кому нужно разговаривать с ним… и это… это что? Лейкопластыри? Чимин смотрит на эту красивую руку с длинными и тонкими пальцами и не совсем понимает. Пару дней назад он их так и не купил, но… откуда этому парню знать об этом, или… Ох, нет… чёрт. Это какая-то идиотская, очень сильно тупая и совершенно несмешная шутка? — Извини-те? — поднимает он глаза на незнакомца, надеясь, что всё это бред. Что это просто случайность, что… Много всяких «что». Но он запинается на последнем слоге, когда видит эти белоснежные волосы, спадающую на глаза чёлку, и всё это так… смело? Заставляет его дыхание захватиться и приостановиться на миг, словно кто-то резко бьёт по тормозам, и человек на заднем сидении ударяется головой о спинку водительского кресла, а его душа вырывается и вылетает через лобовое стекло. Словно в Чимине сейчас проснулось второе дыхание. Он ещё никогда не видел никого подобного, это выглядело так эстетично, как он любил. Серьги в ушах, а на глазах подводка… Сам черноволосый никогда не мог себе такого позволить, потому что отец не любил это, он это просто ненавидел, презирал… Мужчины не красятся, мужчины… много всяких «не», обросших стереотипами… Но сам вид этого незнакомца, с предположительно слишком знакомым именем вдохновляет парня настолько, что некоторое время он даже не может ни о чем думать, просто смотрит, не отводя глаз. И хочет смотреть теперь только на него, на такого… светлого и необычного парня, отличающегося от всех других. Особенного. И ему самому хочется стать более особенным. — Что, забыл? — хмыкает Юнги. — Ты убежал из аптеки, но пластыри так и не взял, — говорит парень, — но мне кажется, что они тебе нужны. — Повторяет он, бегая глазами по лицу черноволосого. Дует сильный ветер, который срывает с головы Пака капюшон и раздувает в разные стороны его чёрные блестящие волосы. А под челкой юноши красуется царапина, отчего блондин сглатывает. — Бери, это бесплатно, — кивает блондин. А Чимин отводит глаза в сторону… Странно, очень странно. Так близко. Этот парень так близко и почему он оказался именно здесь? Зачем? Пак перестал верить в судьбу, возможно, это успех его отца, но… даже если это именно тот Мин Юнги, о котором он буквально мечтал. Мечта о встречи с ним, увидеть бы своё имя на его запястье… увидеть бы и… тогда Пак уверен. Тогда бы он был готов на многое, убежать хоть на край света за ним, наплевав на всё. На ту жизнь, которой он жил все восемнадцать лет, отказаться от всего... Только не от имени, ни своего, ни того, что на шее. Но так ведь нельзя, он должен бороться со своей судьбой, должен её убить, победить её. Забыть… разрезать имя на шее и умереть от потери крови? Зачеркнуть. Произошла какая-то ошибка. — Спасибо, не нужно, — отрицательно кивает Пак. — Я уже купил… в другом месте. — Кивает черноволосый. А Мин ещё никогда не видел никого подобного. Никогда не видел такого замкнутого парня, который постоянно прячет глаза и уходит от разговора, нервно переступает с ноги на ногу и говорит так торопливо и тихо, словно боится, что его кто-то услышит. Словно сам своего собственного голоса неистово боится. — Ну, мне они точно не нужны, — хмыкает Юнги, — так что возьми, — блондин всё ещё держит их на вытянутой руке, а когда понимает, что незнакомец не возьмет, то кладет коробочку в карман юноше. — Чего ты боишься? — интересуется Мин, пытаясь заглянуть в глаза черноволосому. А того словно молнией прошибло от этого вопроса. Чего он боится?       Боится?       Чёрт, да. Он никогда не признавался себе в этом и не говорил этого слова, не произносил даже про себя, шепотом, в мыслях. Он боится. Чего?       Он боится того, что перед ним стоит его судьба. Боится, что его увидит возвращающийся с работы отец, что изобьет его, боится… Потерять того, кого у него даже нет. Он боится всего на свете, кажется. Он очень хочет что-то изменить, но не может отчего-то. Потому что боится, что всё пойдет наперекосяк. Он боится ничего не делать, в тот же момент боится что-либо предпринять. Боится быть отвергнутым и принятым боится быть тоже. Он боится! Что-то мешает ему, держит его на цепи. И это что-то — страх. — Спасибо. — Кивает черноволосый, отворачиваясь от блондина, и продолжает свой путь, идя по направлению к своему дому. — Слушай, — не хочет отпускать черноволосого Мин, что-то зацепило его в этом парнишке. В нем проснулся какой-то лютый интерес, хотя по природе своей Юнги совсем не любознательный человек.       Все его знакомые и друзья настолько поверхностны, что их можно читать с закрытыми глазами, а этот юноша… интересный. Кем бы он ни был, хочется с ним подружиться, хочется убивать время с ним, пить пиво с ним, а не с теми идиотами. У Мина никогда не было настоящих друзей, но… почему бы и нет? Хочется узнать про парня как можно больше и даже рассказать про себя, хотя он этого никогда не делал. Ну… в общем, может это называется: начать жить с чистого листа? — Хочешь сегодня… — начинает говорить блондин, решая действовать смело и быстро, чтоб не упустить постоянно убегающего парня, но он не заканчивает свою фразу — предложение, которой кажется ему глупой, но действенной, наверное. Потому что черноволосый торопливым и нервным тоном перебивает его. — Извините, мне нужно идти, — говорит он, на «вы»… так почтительно... И срываясь с места и вытаскивая руки из карманов, в одной из них сжимая коробочку с пластырями, быстро бежит за угол, потому что видит в конце улицы отца, разговаривающего со своим знакомым и идущего к дому. А отец ненавидит, когда Пак приходит позже него. И хоть он уже давно не бил сына. Пару недель, наверное это успех. Но это постоянно напряжение, когда ты не знаешь что это за перемена в отце, когда не знаешь чего от него ожидать… Это, напрягает, это ещё сложнее. А с другой стороны, раны впервые за долгое время стали заживать, долго конечно, но они правда затягиваются, а синяки, наконец, не такие ярко-фиолетовые… Возможно ли то, что отец просто устал? Сдался ли, или же просто перегорел. Что-то из этого? Чимин так сильно надеялся на это, только верить в чудо он не умел. Разучился.       Блондин стоит на том же месте, не двигаясь, и смотрит на пустую дорогу, странно… он снова остался один, а черноволосый снова убежал, оставив его в полнейшем замешательстве. Да, вообще-то он хуй бы положил на такого странного парня раньше, нет - так нет, чего он должен за ним гоняться и упрашивать: «ну подружись со мной, ну пожалуйстааа», что за херь? Одно унижение, а он горд по натуре своей, но сейчас тут что-то другое, сейчас тут словно нет места гордости. Нет, он не будет бежать за ним или что-то вроде того. Он уходит домой с полной уверенностью в том, что встретит его ещё. Юнги никогда ничего не добивался, он... не любил этого, он был слишком для этого ленив и хладнокровен, даже если вспомнить ситуацию с братом... Он никогда ничего не делал, не предлагал ничего взамен. Возможно, всё могло бы быть иначе, если бы он прикладывал какие-то усилия, ведь отношения — это обмен. Обмен частичками себя и своих эмоций. Юнги никогда не боролся за своё место под солнцем, никогда не добивался и не стремился особо ни к чему, но сейчас.... Именно сейчас, когда он остался на дороге один, вроде бы такой брошенный и отвергнутый, но с другой стороны, загоревшийся новой идеей. В нём правда что-то зажглось и ему захотелось что-то делать.       Чимин лежит на кровати, глядя в потолок, а перед глазами мелькают картинки развивающихся белоснежных волос того парня. Блондин просто стоит и позволяет ветру играть с его волосами, так благородно… Он словно из какого-то королевского рода, такой... принц. Стоял тогда перед ним, смертным крестьянином, и снисходительно говорил. И Пак сейчас чувствует себя словно он побывал на аудиенции у короля, а там увидел его сына… такого… неземного, словно дитя какого-то мифического существа. Ах, чёрт… юноша наверное подумал, что Чимин больной на всю голову, постоянно убегает и… чёрт. Но эта встреча и такой короткий разговор так сильно подпитали его, словно жаждущий, наконец, сделал желанный глоток воды, ещё и ещё, выпил так много, что теперь ему плохо. Также и Чимин, он думает о предположительно том имени… Черноволосый так привык, что у него есть просто это имя. Только оно. Не верится, что и сам человек есть. Не у него, конечно, но... вот, по крайней мере, в мире, в этом городе, в реальности... Просто имя. Он думает о блондине, как об одном сплошном написанном на шее «Мин Юнги». Думает, хотя знает, что в конце станет плохо, очень плохо. Думает, хотя нельзя!       Но потом входная дверь хлопает, и Пак слышит громогласный голос отца, от которого внизу живота всё собирается в комочек, словно кто-то сделал там дыру, засунул руку и сжал все его органы в кулак, сминая их, как кусок липкого теста. И картинка перед глазами моментально меняется… И эти развивающиеся красивые волосы парня… белоснежные, как снег, как и его кожа, фарфоровая и, кажется, такая же на ощупь, такая же ломкая и холодная… В миг на эти прекрасные, захватившие всё сознания Пак Чимина волосы брызгает красно - бордовая кровь, пачкая роскошные прядки чистых белесых волос. Словно капли крови на снегу… И это прекрасно, но так больно звучит, ведь лицо откидывается в сторону от удара, а изо рта брызгает кровь. Течет из носа, и... Кровь. Кровь. Очень много крови. Чимин от этого сильно зажмуривает глаза, но эта картинка отсканирована на внутренней стороне его век.       По дому вдруг разносятся грубые, резкие мужские стоны, от которых Пака начинает тошнить и он готов вывернуться наизнанку. Через пару секунд, кажущихся Чимину вечностью, к стонам отца присоединяются громкие и писклявые, протяжные стоны какой-то очередной женщины отца на одну ночь. Черноволосый сильнее зажмуривается, теперь видя перед собой пошлые картинки того, как отец берет какую-то слишком молодую для него девушку прямо на кухонном столе, не исключено, что это его одноклассница или может дочь какого-то его приятеля. И черноволосому даже кажется, что запахло спермой, которую отец никогда нормально за собой не убирал. Чёрт. Блять, никогда не хочется не то, чтобы садиться за тот стол, не хочется входить на кухню никогда. Не хочется входить в этом дом. Как же всё это бесит, как противно, мерзко!       Вот так лучше, да? Лучше быть бабником, лучше нанимать дешёвых шлюх или цеплять каких-то девушек в баре, лучше трахаться с кем попало, но… главное ведь, что это девушка… А про какие-то моральные качества, про душу и любовь нет никакой речи… Таким хочет видеть Пак старший своего сына?       Айщ… чёрт... Чимин даже выразить свою злость не в силах. Он просто лежит, закрывая лицо и уши подушкой, так сильно, насколько хватает его сил. Он не умеет выражать свои эмоции, потому что ему нельзя. Он подскакивает с кровати и начинает мельтешить по комнате, нервно заламывая пальцы, руки чешутся, чтобы не пробить ударом кулака стену. Стоны всё громче и громче, отчего теперь он помимо них ещё слышит пошлые хлюпки и шлепки, как же мерзко… Мерзко и грязно.       Чимин зачем-то снова вспоминает эти развивающиеся на ветру волосы. В такой совершенно не подходящий момент. И он словно стоит перед ним, смотрит в глаза и зовет его за собой… в укрытие. Он вдохновил черноволосого, если быть честным, вдохновил одним своим появлением, одним своим видом. На… протест.       Протест, которого в жизни Пака никогда не было, и быть не могло, ведь юноша всегда был послушен, никогда не сопротивлялся, подставлял вторую щёку, когда били первую, подставлял всё тело, когда били по второй щеке. Так ему, казалось, легче. Он даже думать никогда не мог о том, что однажды, когда отец замахнется на него своей большой рукой, то он сможет остановить её в полёте. Может остановить всё это, всю жизнь заново начать… Чимин не думал об этом, потому что боялся. Но сейчас… он вдохновлен и что-то такое странное внутри него горит и скребётся… Протест, бунт, война! Не очень хорошие качества, но они ему необходимы. Он должен научиться постоять за себя, должен научиться себя защищать, не позволяя причинять себе боль. Он должен любить себя. Хоть немного.       Поэтому он позволяет этому ветру, который развивал волосы блондина, увести себя за собой, позволяет вдохновению овладеть собой, целиком и полностью. Позволяет себе распахнуть окно второго этажа, и вылезти из него, спустившись по трубе вниз, побежать… Отдаться той ночи, свежему воздуху и отдалиться от раздражающих стонов куда подальше. Чёрт… это впервые. Впервые он делает так, не заботясь о последствиях, и это только из-за одной невинной встречи с тем парнем… Как он плохо влияет на него, как плохо, но хорошо. И Паку страшно сейчас, что дальше хуже, он пьёт слишком много воды, а потом становится плохо, да… сейчас так же… и юноша пьёт эту ночь до дна, со всеми звёздами, проглатывая их, какими бы большими они не были. Позволяя им светиться внутри себя. Да, он боится, что дальше будет вдохновлён ещё больше. И только этого. Не того, что снова окажется избитым отцом, когда тот обнаружит что его нет дома, нет… Он впервые, чёрт возьми, в жизни не думает об этом. И это невероятно круто! Круто настолько, что кажется благодаря тому, что он сейчас свободен, как никогда, потом будет не так больно. Потому что есть силы выдержать всё на свете. Они появятся, новые силы, новые… Как эти ощущения сейчас, когда он выбегает на берег моря и слышит шум прибоя, словно он вырывается из его груди… Словно там внутри бушует небольшое море, всё время рвущееся к другому.       Шум прибоя и этот запах морского бриза… и это сорванное дыхание, пульсация в висках и… Свобода.       И всё это на двоих. — Снова ты бегаешь, — слышится хриплый смешок из-за спины черноволосого, который остановился прямо у самой воды, тяжело дыша и глядя на эту пучину заворожено. А ей не составляет особого труда доставать своим мокрым язычком носочков его ног, обутых в домашние тапочки на полосатые носки. Пак был настолько взбудоражен и возбужден своим дерзким поступком, что не заметил, как пробежал сидящего на своём привычном месте Мин Юнги, который держал между губ не зажженную сигарету, потому что он оказался, сражен наповал и отвлечен мыслями. Мыслями о том, что этот шум прибоя звучит очень грустно… Примерно, как голос черноволосого незнакомца. Который, чёрт возьми, захватил его, как террорист, обложил взрывчаткой, и держит у себя пульт с одной единственной красной кнопкой, готовый нажать на неё в любой момент и поднять на воздух бренное тело блондина.       Он был уверен, что они снова встретятся.       Но под шум прибоя встречаются лишь те, кто навеки должны остаться рядом. Либо расстаться для того, чтобы снова встретиться. Как волна целует берег, а он ждет её, чтоб ответить ей на поцелуй. И так навеки.       Ведь Юнги теперь не знает, чьего прибоя этот шум. Ведь он смотрит на целых два бездонных моря.       Лишь море никогда не могло оставить его равнодушным.