Шум прибоя

Starset – Monster Макс Корж – Эндорфин Нервы – Самый дорогой человек

***

      А Чимин позволил себя избить до изнеможения и потемнения перед глазами, хотя может ему просто показалось, что удары были настолько сильны. Из-за Мин Юнги… или нет? В который раз позволил себя избить, подставляя своё тело под удары, лишь бы отец забыл о блондине. Лишь бы забыл и никогда не вспоминал больше о той встрече у дома, которая делала Пака счастливым. Лишь бы забыл о том протесте, что смог выразить против отца Пак. Ведь как только Юнги ушел… вот так просто ушел, молча, подобрав с пола разломанный скейт, скрылся. И хоть Чимин и просил его сделать это, но… Юнги даже не попытался помочь, он даже не сказал ничего, хотя… айщ. Теперь он точно ни за что не подойдёт к сумасшедшему черноволосому, у которого точно такой же отец… Сложно.       Чёрт, он действительно конченый и слетевший с катушек человек. Серьёзно, даже несмотря на то, что стало с ним после этого, юноша всё равно был собой невероятно горд. Горд тем, что защитил того, кто не виновен… Горд тем, что смог посмотреть блондину в глаза и влюбиться в них. Хотя это не то, чем стоило бы гордиться. Ведь людям не стоит гордиться тем, что их убивает. Это глупо! И горд, что был таким живым и смелым некоторое время. Быстро догорел, но чудо то, что вообще смог зажечь свой отсыревший фитиль.       Если бы Пак проводил немного больше время с Мином, то наверняка, чаще бы бывал таким. Настоящим? Или… Каков он настоящий? Из-за того, что он заперт в клетке, на которой лежит тяжеленный груз, Чимин и сам не знает. Живым? Какого это быть обычным подростком? Какого это просто делать что-то необдуманное, как нормальный подросток… Но… он готов отказаться от всего этого разом, только лишь бы больше не видеть этих перепачканных кровью белых волос. Кажется, он до сих пор чувствует их запах и это то, что ещё долго будет резать его по внутренностям и придавать силы жить. Иногда даже бороться, сбегать из дома до тех пор, пока он не забудет. Сначала голос, потом запах, а после и вовсе черты лица и образ. Словно Мин умер, но умер на самом деле он сам… давно уже.       Конечно, было немного больно от того, что Юнги всё это видел, но с другой стороны у них не могло быть иначе, потому что они никогда не смогут быть вместе. Это словно какая-то шутка. Злая шутка судьбы, ведь они истинные, но в тот же момент они те, кто никогда не смогут быть вместе из-за миллиона причин. Чёрт… это слишком несправедливо и больно. Зачем люди влюбляются, зачем встречаются и видятся с теми, кто им не светит? Возможно причины те только лишь в голове у Пак Чимина, но… что ему нужно было делать? Что? Сказать своё имя и… позволить парню продолжить с ним общаться, чтобы на того пришелся не один лишь удар и сломанный скейт, а миллионы ударов, сломанных рёбер и… до тех пор, пока вся кровь не вытечет на асфальт? Нет… больно смотреть было на его красную кровь, стекающую с губ маленькой дорожкой на подбородок. И… осознание того, что ты хочешь быть, возможно, этой капелькой крови просто убивало, как и осознание того, что это твоя вина. Ты виновен, что Мину больно.       Так же больно, как и смотреть в его отдаляющуюся спину и проговаривать про себя какие-то нелепые речи, которые черноволосый никогда не смог бы сказать вслух. Смотреть и хотеть кричать: «постой, прошу… не уходи» и «прощай» в один и тот же момент. Хотеть кричать, а на деле просто молчать. Беда именно в этом: кричать так громко, что лопаются ушные перепонки и начинают подрагивать руки, а голос срывается до такой степени, что вовсе пропадает. Про себя.       И в конце концов ему остается только молчать.       И поэтому через день, через два дня и даже через три, Пак Чимин чувствовал себя ужасно. Опустошенно. Юноша не появлялся ни в школе, ни на улице… сидел в своей комнате часами напролет, укутавшись в теплый и мягкий плед и думал о том, что было бы здорово оказаться в чьих-то таких же тёплых объятьях… Только вот он совсем один.       Строчить сообщения другу, писать, что безумно скучает и рассказывать, что ему больно… Болят рёбра и душа. Писать зная, что не последует никакого ответа, но всё равно раз за разом делать это. А потом смотреть фотографии Кима из альбома: «я и мой истинный». Слишком эстетично и слишком… завидно другу. Ведь у Ким Тэхёна недавно появился парень. Об этом говорят многочисленные фотографии в его ленте. Его зовут Чон Чонгук, именно так, как и имя на запястье красноволосого. И Ким вот так вот просто рассказывает их историю, они зачем-то снимают видео, ведя свой влог, где они просто рассказывают какие-то тёплые и уютные вещи, а когда их взгляды встречаются… То Чимин резко ударяет по длинной клавише, останавливая видеозапись и опуская голову, сильно зажмуривая глаза. Почему всё так? Почему на глазах от этого слёзы? Почему он не может жить так просто? Почему? Им овладевает бессилие, им овладевает… Почему бы не сбежать? Собрать вещи и навсегда уехать, как это сделал Тэхён, но… он почему-то отрицательно качает головой. Включает видео и смотрит дальше.       «У меня тоже появилось имя». — Пишет он, после того, как говорит, что невероятно счастлив за своего Тэхён-и.       «Оно на шее», — добавляет он после долгой паузы и долгого залипания в одну точку. И он снова рассказывает Тэхёну всё. Всё как раньше. Закрыв глаза можно представить, что ничего не изменилось, что друг на самом деле не бросал его, он рядом, сидит у себя дома за своим компьютером и читает каждое сообщение. Потом долго молчит, а потом пишет… долго и много. Пишет то, что, как всегда, заставляет его улыбаться и находить в себе какие-то силы жить дальше. «Просто жить. Бороться, чёрт возьми, потому что каждая минута жизни это сокровище»… Тэ всегда говорил так Чимину, когда тот становился грустным.       «Если бы ты приехал за мной», — пишет Чимин и смахивает слезу с щеки. На самом деле он просто не находит в себе силы сбежать, потому что бежать ему некуда. И ему слишком страшно сбегать, потому что, кажется, что отец догонит и тогда будет больнее, ведь отец никогда не прощает тех, кто от него уходит. Он не прощает предательства. Но чёрт… каждому из Паков было бы намного проще, если бы они жили в разных городах, никогда не видя друг друга.       «Если бы ты приехал за мной, я бы уехал за тобой… хоть на край света», — пишет Пак всхлипывая.       «Я всё ещё жду тебя».       «Но понимаю, что теперь я тебе точно не нужен».       Через ещё день Пак всё-таки идёт в школу, находит в себе, какие-то незначительные силы… которых правда до безумия мало. И он падает. Не на дно, как делает это обычно, ежедневно, а в обморок прямо на уроке, когда его вызывают к доске. Перед глазами всё так резко темнеет и кружится, что юноша хватается за чью-то парту рукой, но ноги подгибаются и Чимин падает, ударяясь головой об пол. Он устал быть сильным, устал скрывать извечную боль… В классе воцаряется паника и все поднимаются со своих мест, чтобы, наконец, хорошенько рассмотреть все раны Пак Чимина поближе. А каждая его рана так и кричит… «спасите».       Открывает глаза он уже в больнице, на голове красуется белый бинт, а все раны обработаны и заклеены. От этого становится так странно и горько, и на миг ему даже кажется, что он на самом деле в гостях у Ким Тэ, который приехал, приехал, чёрт возьми, спасти его. Приехал!       Но потом он понимает, что это бред, просто его выдумка и дышать становиться невероятно сложно и виной тому не только лишь тугая повязка на его рёбрах. И сказать, что Пак невероятно рад попасть сюда — ничего не сказать, потому что он не хочет возвращаться домой. Никогда. Возможно, умереть на этой койке, на которой определенно умирали не раз… было бы намного проще.       На всё вопросы доктора он отвечает молчанием или отрицательным кивком. — Тебя кто-то бьёт? — спрашивает доктор, пытаясь заглянуть в глаза черноволосому, но тот смотрит как-то насквозь, куда-то в никуда и всюду одновременно. — Нет, — отрицательно и слишком отрешенно машет он головой. — Откуда тогда все эти раны? — не отступает врач. — Упал. — Говорит он такое глупое оправдание. Очень глупо, но его это не заботит. Его ничего не заботит сейчас. Он теряет понемногу способность чувствовать. И становится безжизненным куском мяса.       Чимин остается в больнице на некоторое время. Его отец приходит утром и днём, приносит ему еду, которую Пак не ест из-за того, что она невыносима. Пак Сумин строит из себя самого лучшего отца во всём мире… всё это такая противная показуха, чёрт противно. Слишком противно. От этого парня даже тошнит, он с трудом добегает до уборной, падая на колени… Это всё так надоело. Почему он не может жить иначе? Почему? Или почему не может вовсе не жить? Такой слабый и противный.       Чёрт…

«Просто так» «Неожиданно пришел закат»

      А Юнги знает о том, что Пак в больнице от своих друзей, которые так красочно описывают падение юноши и лужу крови под его чёрными волосами, а Мин со всех сил сжимает кулаки и борется с порывом побежать к нему, прямо сейчас, принести чего-то вкусного или даже цветов… Почему нет? Но… нет.       Нет… он перестаёт бегать за теми, кому он нахуй не нужен. Хватит. Он не тряпка какая-то и не подстилка. Он никогда ни к кому не привязывался и умел отпускать. Он даже брата отпустил. Поэтому… кто этот Пак Чимин… чёрт, его называют так все друзья Мина… Пак, грёбаный, Чимин… Кто он такой, чтоб так сильно волновал Мина? Всего-то так какой-то предназначенный ему судьбой человек. Которого он обещал любить, любить всем сердцем, по-настоящему, как только найдёт, сразу, даже не узнав ничего толком, впиться в губы.       Именно об этом думает юноша стоя у двери в больницу и сжимая плюшевого мишку, которого тогда совал юноше в магазине так глупо. Нет… он не пойдёт к черноволосому в палату, не хочет он смотреть на это израненное тело, и вообще… что он здесь делает? Просто… нужно избавиться от этого долбанного мишки, помещающегося на ладошке. Да, всё из-за этого.       Поэтому он просит медсестру положить игрушку на тумбочку Пак Чимина и уходит. Хотя сердце трепещет и просит остаться.       Медсестра входит к Чимину, в тот момент, когда он просто лежит и тупо пялится в потолок. В его голове не происходит ничего и происходит слишком много одновременно. — У вас такой милый друг, — улыбается она, доставая из кармана маленького мишку, а Чимин не реагирует, а лишь устало прикрывает глаза. — Он просил передать вам вот это, — протягивая мишку Чимину, который садится на койке, не открывая глаз, и поджимает губы. Что за глупая шутка с другом? Не смешно… у него нет друзей… Никого нет. — Ну же, посмотрите, — хихикает девушка, прислоняя мягкого до безумия мишку к щеке черноволосого. А он вздрагивает и открывает глаза. Непривычная нежность… Ласка… Знакомый запах… До безумия знакомый запах, который охватывает его всего и… Он сразу понимает что это, даже не открыв глаз. Представляет в голове образ, но не этого маленького и милого до безумия медвежонка, а того, кто подарил ему игрушку. Айщ...       Чимин берёт в руку маленького мишку и в голове невольно прокручиваются моменты, когда он был счастлив… Как ни странно, с Мин Юнги. Они были вместе совсем ничего, всего пару эпизодов и сцен, второстепенных, но этого оказалось достаточно, чтобы потом вспоминать блондина… который только совсем недавно появился в его жизни. Давно, не недавно. В Чимине начинает пениться и бурлить кровь, словно она море… океан, словно она стихия. Которая сейчас все уничтожающая и нежная. Которая может горы свернуть, но единственные нужные и волнующие парня — горы Мина, горы его непокорные или податливые, но определённо слишком высокие и он не сможет забраться на них, поэтому и нужно их свернуть. Или самому превратиться в камень, рвущейся к небу, возрасти до таких пределов, что их не знать. Стать непобедимым и величественным. Стать одним хребтом с Мин Юнги. Горным хребтом прекрасных неопознанных ещё кем-либо гор. На рёбрах отрастить скалы, а на губах водопады. Стать бесконечным и шуметь о том, что волнует, чтобы люди слушали, но никогда не понимали. Чтобы пугать и восхищать, чтобы быть с ним одним целым... И если он не гора, а небоскрёб, то всё равно быть где-то рядом... Быть той антенной наверху, или лифтом, что как кровь, гоняется внутри здания. Изредка целуясь с потолком и уезжать обратно вниз. Но обязательно снова мчаться к новым поцелуям.       «Медвежонок, Ким Тэ»… крутится в голове Пака, то, как тот сидел с ним рядом у берега моря. То как они просто говорили и… Кровь на его волосах… Последнее воспоминание обжигает и черноволосый одёргивается. Полёт мыслей становится осторожным, потому что снова охватывает страх, страх, чёрт возьми, сопровождающий его всю его грёбаную жизнь. Как же он устал бояться. Как устал держать себя в тисках. — Он побоялся почему-то зайти, хотя я предлагала, — задумчиво выговаривает девушка. — И он ушел. — Эти слова звучат как-то слишком грустно, словно эта девушка всё знает.       А в Чимине просто идёт жесточайшая и самая кровопролитная война миров. Мира, которым он жил до того, как в его жизни появился этот блондин… И мира, который может обрести Пак, если Юнги совсем чуть-чуть задержится. И черноволосый сам не замечает, как подрывается на ноги и, не надев тапки, в которых ходит по палате, бежит к двери. — Эй, стой! Ты куда, тебе нельзя делать резких движений! — бежит за Паком медсестра.       Чимин действительно не знает, что он сейчас делает, ноги сами ищут путь, ноги сами выбегают на двор больницы, холодный вечерний ветер ударяет по ним, обжигая холодным асфальтом. Он сжимает в руке мишку, который принёс слишком много чувств, противоречивых… Который от Юнги, чёрт возьми, от того, кто всегда оживлял его, умершего или оказавшегося на волоске от смерти… Выдергивал в жизнь, а не из нее. Это… так много значило для Пака каждый раз.       И поэтому он сейчас не чувствует боли. Он просто бежит к тому миру, что может его спасти. Он бежит, впервые признаваясь себе в том, что ему нужна помощь, глобальная помощь. Капитальный ремонт его потрескавшихся стен души. Он хочет всё объяснить, он хочет так много сказать, он… Просто хочет и это так много… ведь парой минут ранее он не хотел жить, ничего не хотел. И один лишь мишка так сильно изменил его. Заставил сердце танцевать. Поэтому он ускоряется, ведь Юнги не ушел? Нет… не ушел ведь? Ведь нужно впервые в жизни сделать что-то смелое, пока не передумал, пока не забыл всё то, что вертится в голове.       И сердце, кажется, отбивает ритм не своим привычным «тудум, тудум, тудум», а оно просто вопит: «Юнги, Юнги, Юнги!» Зовёт того, кто по сути ещё никто… Ещё ли?       И от бессилия Пак готов сейчас закричать во всё горло, позвать его, лишь бы тот отозвался… Нет, пусть только не уходит, нет… так страшно.       И вот… он видит эту спину… он видит эту, чёрт бы его побрал, спину, которую не спутал бы ни с чьей другой. Хотя видел её всего пару раз… слишком мало для того, чтоб влюбиться в её изгибы, но… — Постой! — кричит он, когда ему больше не хватает сил и воздуха, для продолжения бега… он бежал так быстро, не обращая внимания на камни, что ранили ноги, не обращая внимания на холод и, кажется, кровь на стопах. Потому что если бы он не нашел блондина прямо сейчас, если бы не догнал, то никогда бы не сделал нечто подобное потом. Никогда бы не… — Прошу… постой, — тяжело дыша, говорит он, а Мин слышит этот голос, такого нет ни у кого. Такой… нежный, но в то же время с нотками мужества. Он не понимает почему, он слышит это. Не понимает и почему оборачивается, ведь вокруг есть люди ещё, и это, определённо зовут их, потому что… Кому стоит так отчаянно звать его? Но… этот голос, чёрт. Мин оборачивается, а когда видит израненного до невероятия… с синяком на скуле, гематомой в левом уголке губ и многочисленными царапинами, и синяками ещё на других оголенных частях, то его бросает в неуловимую лихорадку. На шее, не пластырь, как обычно, а целая линия бинта, обвивающая эту тонкую и прекрасную шею… А Чимин бежит… прямо к нему, а потом останавливается и… его грудь высоко вздымается от тяжелого дыхания, ротик приоткрыт, в руках тот самый мишка, а ноги босые и израненные. На голове повязка… и всё это… чёрт, страшно осознавать, да и признавать тот факт, что всё это безумно Паку идёт. На пару с невероятной горечью и злостью за его тело… которое Мин не испытывал в такой мере ещё ни разу. — Прошу, — выговаривает Чимин тише, между ними десять шагов… больших. Мимо ходят люди, врачи и пациенты, бегают дети… Но всё это смазано происходит вокруг. Не важно. Мин Юнги слышит эту мольбу в голосе и… его сердце, вырвавшись, бежит к босым ногам Пака, а Юнги делает два резких, необдуманных шага к черноволосому. Он ещё не знает, зачем тот сломя голову мчался за ним, зачем выбежал, дурак, босиком, без верхней одежды, в одной больничной одежде, которая ему так к лицу… чёрт. Ему всё к лицу. Неужели он и правда бежал к нему?       Юнги открывает рот, чтоб что-то сказать, но Чимин, глядящий ему прямо в глаза отрицательно кивает. — Прошу… — в который раз просит он, как заколдованный. — Не оставляй меня. — От этой фразы у блондина всё внутри начинает покалывать. Чёрт возьми… Он уже думал, что все кончено, хотя ещё и не начиналось даже. — Останься, — говорит он и Мин делает ещё пару шагов, оставляя расстояние между ними за спиной и… Не думает, он не думает о том, что желает, в его мыслях только эти слова, сказанные сейчас черноволосым ему. Только ему и никому больше. Его даже не сбивает прибежавшая за Паком медсестра, которая согнувшись пополам, ничего не могла сказать от того, что не хватало сил, из-за такой пробежки. — Чимин? — с опаской выговаривает Юнги. — Я… я Пак Чимин… — кивает он долго, а его глаза такие грустные сейчас, не понятно от чего они блестят. От слёз или же от понемногу зажигающихся фонарей? — а ты… не уходи. — Просит он, ещё и ещё, а Юнги это так безумно нравится. Никто никогда ещё не останавливал его, если он уходил. Ему даже открывали двери, его сами выгоняли, но так отчаянно гнаться за ним? Почему Пак делает это… разве не он выгонял его тогда, когда Мин пришел к нему? Разве не он… но именно сейчас блондин понимает какой же он идиот… какой же… Ведь он не думает так. Пак делал это не потому, что сам так думает. Об этом говорил даже его затравленный взгляд, тогда когда он с опаской оглядывался за свою спину... А Юнги ничего кроме своей неопределённости и боли не замечал. А Чимин безумно боялся отца… от которого защищал его так смело и… тогда, когда повис на руке Пака старшего, когда заломил их ему за спину, тогда Юнги просто ушёл, а нужно было ударить мужчину с ноги в живот. Нужно было что-то сделать, а не просто зациклиться на себе. Нельзя было уходить. Айщ... Какой же он идиот, просто придурок!       Юнги просто притягивает Чимина к себе, хватаясь за его белую футболку, сминая её в кулаке, а когда обессилевший Пак оказывается в его объятиях, то перемещает руку на забинтованную голову, нежно кладя ладонь на макушку. Пак немного ниже, поэтому обнимать его удобно, он так удобно ложится на его грудь… Словно там его место.       А черноволосый чувствует запах табака на сером пальто парня, и ему нравится этот запах в сочетании с его одеколоном и собственным запахом. Ему всё нравится, сейчас… его так давно никто не обнимал. Айщ, чёрт, от этого сносит крышу. Он всё ещё дышит с трудом, но на груди у блондина дыхание восстанавливается скорее. — Останься, — вторит Чимин, прикрывая глаза. Чёрт… так тепло, несмотря на то, как он выглядит, несмотря на босые ноги. Так безумно тепло. — Пожалуйста, — так много мольбы, так много просьбы. И вот это именно то, что он так мечтал сказать… то, что таил в себе так много время. — Помоги мне. Спаси… — продолжает он говорить, с долгими паузами, спокойно, но от его голоса каждый раз в Юнге что-то переворачивается. — Мне так больно. — Признается он впервые. Он не знает отчего всё это вырывается из него, просто оказавшись в этих объятиях… он понял, что ему всё это нужно. Что он хочет в них жить. — Замолчи, — говорит Юнги без злобы, а как-то трогательно. — Я не уйду. — Добавляет он, проводя по волосам Чимина рукой. Такие же мягкие, как тот плюшевый мишка в руке Пака.

«Шум прибоя, он очень мне нужен, ты слышишь? И… рядом, Чтоб волны считая, извечно тонуть в тех, что в нём. И, чтоб замявшись по-детски, под пристально-хрупким взглядом, Пылать от его неумышленных рвений огнём».